Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 21. Живых считают иначе

Глава 21. Живых считают иначе

Первое имя высохло раньше, чем легло третье. Чернила в приёмной водились казённые, быстрые: написанное ими сохло прежде, чем пишущий успевал передумать. Для сегодняшней работы лучших было не сыскать.

Айра писала столбцом – без заголовка, без пометок, одни имена, как они лежали в голове: девятнадцать и девятнадцать, два столбца по разные стороны сгиба – старший и младший, так они и легли, по старшинству. Она держала их взаперти с зимы – через суд, через новую власть, через всю эту весну, – а выпущенные, они построились сами, без единой запинки. Соскучились, не иначе. Голова у неё была честная: хранила что велено и не спрашивала зачем. Идеальный сообщник.

Странное это было имущество. Ни одного из этих людей она не видела живьём – все ушли из академии раньше, чем она впервые перелезла её стену, – и всё же за зиму имена обжились у неё в голове: у каждого свой угол, свой год, свой курс. Ювис Тарк, второй курс, – этот съехал давно, из старожилов старшего столбца. Ласка Орм – имя, за которое цеплялся глаз: она всегда думала про неё «девочка», неизвестно почему. Дальше – Веннел, дальше – Гро... Она знала их, как ночной сторож знает окна: кто за каким живёт – неизвестно, но попробуй загорись не то окно – заметит сразу.

Сегодня она впервые выводила их на бумагу. Выходило – как считать чужой кошелёк при хозяине.

Ректор со своего края стола на её столбцы не смотрел. Он не спросил, что она пишет. И не спросит – с мастерством человека, который выучил вопрос наизусть именно затем, чтобы его не задавать.

– Если сойдутся, – произнёс он над собственной бумагой, не поднимая головы, – разбудите.

Она чуть не спросила «кого». Удержалась. Про «сойдутся» ей уже говорили – зимой, у ворот, и не он: куратор Никандр, человек Совета, который слов не тратил даже на морозе. До слушания куратор её девятнадцаток не трогал – и ей не советовал. А сойдутся, сказал он тогда, – дело выйдет не про одного лорда. Слушание давно прошло. Лорд – прежний попечитель – уехал туда, куда увозят лордов. Во что именно столбцы должны сойтись и что бы это открыло, куратор не объяснил, а она не спросила: у таких людей даром не спрашивают.

Не смотрел он, как же. И кого будить-то? Он вот сидит. Я сижу. Спит тут по ночам одна Дисциплина.

Дисциплина, будто услышав, явилась с подоконника – мягко, по-хозяйски, с видом старшего по ночной приёмке. Обошла стол, оценила обстановку, выбрала из всех бумаг в комнате её лист – и легла на левый столбец, целиком, от первого имени до последнего.

– Слезь, будь любезна, – шёпотом сообщила ей Айра. – Ты лежишь на людях.

Дисциплина повела ухом: на людях она лежала всю свою жизнь, и люди пока не жаловались. Айра вытянула из стопки ректора чистый лист, расправила рядом, разгладила ладонью – вот, ничем не хуже. Дисциплина оскорбилась, снялась с места и ушла к хозяину, где и улеглась на его бумаги – без всяких переговоров.

У всех в этой комнате свой порядок. Мой хотя бы не мурлычет.

Ректор сгонять Дисциплину не стал – он вообще, похоже, давно проиграл эту войну. Писал, приподнимая очередной лист за угол и вытягивая его из-под спящей кошки, как фокусник – скатерть из-под посуды. Дисциплина покачивалась на бумажной волне, не открывая глаз. Опыт у обоих был явно многолетний.

Она вернулась к столбцам и до глубокой ночи гоняла их так и этак, как гоняют неразменную монету по костяшкам. Ставила рядом – не сходились. Ставила крест-накрест, год к году, курс к курсу – сходились местами, и это было хуже всего: местами сходится любая пара списков, хоть поминальный с базарным. Один раз сложила лист по сгибу и посмотрела столбцы на просвет, сквозь бумагу, друг через друга. Не сошлись и так. Она пробовала, как учил её когда-то один сбытчик краденого: «не смотри, что написано, смотри, чего не написано», – и не написано было столько, что глаза разбегались.

Потому что вот что у неё было: имена, годы, кто с какого курса ушёл. А вот что ей было нужно: кто из этих ушедших потом умер – где, когда, от чего и кто стоял у могилы. И этого у неё не было почти ни на кого. Верен ещё осенью писал о выбывших в четыре города – три ответили быстро, одинаково и наотрез: не значится. Люди уезжали отсюда «по здоровью» и «по семейным обстоятельствам» – и дальше их следы обрывались так дружно, будто сразу за воротами начинался водопад.

Кроме одного. Про одного из всего строя она знала всё: где, когда, от чего и кто стоял у могилы. Но ту строку она на сегодня в работу не брала. Не тот час, не та лампа.

Шея затекла. Средний палец правой руки принял чернильную отметину – старую знакомую, по которой в этой приёмной опознавали своих. За окном двор давно отработал своё и молчал, только раз протарахтела по камню поздняя телега, гружённая, судя по звуку, чем-то свадебным: обычные грузы так бережно не везут.

Мёртвые не сходились. Они вообще не желали считаться: цеплялись друг за друга годами, расползались городами, и когда вторая лампа начала чадить, Айра знала о своих покойниках то же, что и утром, только уже с головной болью.

Мыслей – целый воз. Все негодные. Зато даром.

– Не сошлись, – доложила она лампе и загасила её.

– Значит, никого не будим, – подытожил ректор. Он как раз вытягивал очередной лист из-под спящей Дисциплины и договорил, только доведя фокус до конца: – Жаль. Я приготовил лицо.

Она унесла с собой это «приготовил лицо» и уже за дверью поняла, что улыбается. Безобразие. Ночь потрачена впустую, счёт не сошёлся, в рукаве лежал сложенный вчетверо лист с двумя войсками мёртвых имён – а поди ж ты.

С этим тоже надо было что-то делать. Потом.

Утро над двором стояло звонкое, только голос у стройки за ночь сменился: топоры отстучали своё, помост обрастал перилами под частые молотки и долгую, с передышками, пилу. Пахло свежей щепой – острый, белый запах, от которого хотелось чихать и жить. Свадьба подступала к академии, как большая вода: по чуть-чуть и отовсюду. У ворот разгружали корзины с чем-то стеклянным, звеневшим на каждой кочке, двое в тёмно-зелёном сверяли поклажу по листу, и даже прачки развешивали бельё как-то парадно, с расчётом на зрителя. Старший плотник – дед с бровями значительнее лица – размахивал перед носом подмастерья свёрнутым чертежом. Чертёж молчал и, судя по лицам, в споре побеждал.

Арден нашёлся у длинной поленницы хозяйственного двора – перекладывал осевшую за зиму кладку. Полено к полену, без спешки, тем своим шагом, каким он делал всё: будто времени у него не меньше, чем у стены. На козлах рядом лежал холщовый узел. Лежал так, что было ясно: лежит не первый час и ждёт не дров.

– Шла мимо, – объявила Айра вместо приветствия.

– Хорошо, что мимо. – Он распрямился, взял узел с козел и протянул ей. Обеими руками, как передают посуду. – Это его. Форма. И книга.

Узел весил честно – весом сукна и одной толстой книги, без сюрпризов. Она приняла его тоже обеими руками, потому что одной было бы неправильно.

– У тебя лежали?

– Два года. – Арден вернулся к поленнице и уложил очередное полено, впригонку. – Пусть теперь у тебя. У тебя им место.

– А остальное?

– Остального не было. Он уезжал домой налегке. Думал вернуться.

Она развязала узел, не сходя с места. Сверху лежала форма – тёмная, аккуратно сложенная, с воротом, который кто-то в своё время подшивал вручную и не слишком умело: стежки шли вкось, крупные, зато нитки не пожалели. Чинил сам. Дома такое перешили бы за вечер – но домой форма, выходит, не доезжала.

Под формой – книга. Одна, толстая, с библиотечной меткой на корешке: не его. Тетрадей в узле не было – какие у Тени тетради. А вот чужие страницы никто не сторожил. Она открыла наугад, посередине.

Руку она узнала раньше, чем успела приготовиться. Быстрый, наклонный почерк, буквы налетали одна на другую, как человек, который бежит и оборачивается на бегу. Поля были исписаны гуще самой страницы: он спорил. С книгой, с её сочинителем, с самим собой – по полям шла вторая книга, и она была живее первой. Одну пометку Айра прочла, не собираясь: против длинного скучного правила стояло короткое сердитое «а проверял кто?». И кивнула – раньше, чем спохватилась.

Айра закрыла книгу. Аккуратно, двумя пальцами, как закрывают дверь в комнату, где спят. Потом передумала: вынула её из узла и сунула под локоть, отдельно. Эту – сегодня же. Не по делу. По-родственному.

– Библиотечная ведь, – на всякий случай сказала она вслух.

– Он не вернул. И я не стал. – Арден подровнял ряд ладонью. – Теперь твоя очередь не возвращать.

Он глянул на книгу у неё под локтем и больше ничего не прибавил. Следующее полено легло чуть медленнее прежнего.

Арден работал. Полено, полено, ещё полено. Молчать рядом с ним было легко. Айра перехватила узел поудобнее и не уходила.

– Я считаю, – призналась она наконец. Своим врать было нельзя, а молчать про такое – почти врать. – Всю ночь считала. И у меня не сходится.

– Кого считаешь?

– Мёртвых.

Арден уложил полено, которое держал, обтёр ладони одна о другую и посмотрел на неё. Ответил он сразу, без зазора – будто ответ лежал у него готовый ещё с прошлой осени:

– Мёртвых казна посчитала. У казны сошлось. У неё всегда сходится – ей за это платят.

– А мне что считать?

– Живых.

И вернулся к поленнице. Айра постояла ещё, прижимая узел к боку, посмотрела, как ложится полено к полену – стык в стык, без щелей, – и пошла со двора.

До вечера слова шли за ней следом, как приблудная собака.

Вечером приёмная встретила её пустой: ректорский край стола прибран, перо в приборе, самого – по каким-то вечерним делам дома и Совета. А вторая лампа уже стояла слева от её места – заправленная, с подрезанным фитилём, повёрнутая стеклом от глаз. Никто её не приносил: она просто стояла. Айра ничего не спросила – и не у кого было, и незачем. Спрашивать, за что тебе хорошо, – самый верный способ это прекратить.

Она села, достала лист – и писать не стала. Развернула, разгладила и стала смотреть на него так, как смотрел бы Арден: с другого конца. Узел с формой лёг под лавку, у её ног. Книга с сердитыми полями – на угол стола, отдельно ото всего.

Мёртвых казна посчитала. У казны сошлось.

Вот где она вязла всю прошлую ночь. Она спрашивала список: «кто из вас умер?» – а список на такое не отвечает, список не лекарь. Спрашивать надо было иначе: «кому из вас смерть выписали?» Разница была рыночная, старая, знакомая до зевоты – как между «кого обокрали» и «на кого списали недостачу».

Смертную бумагу она за свою жизнь видела вблизи одну – зимой, в архиве, казённую выписку с сургучом по углу. Сердечная немощь, значилось в ней. И пустая графа о погребении. Верен тогда сидел над ней несчастный и объяснял своим самым бесцветным голосом, что графу эту пустой не оставляют никогда, что он ждал ответа четыре месяца и получил половину.

Половину. Она тогда услышала это ушами и не услышала головой. Пустая графа – не небрежность и не половина. Пустая графа – это когда писать нечего. Когда хоронить было некого.

«Оформлены безупречно», – отчеканила неделю назад, на комитете, Альена Кер, женщина с самым холодным пером в академии, – про смерти, которые числила за домом Дейн. И добавила ректору в лицо: безупречно оформляют то, чего не было. Тогда это звучало обвинением. Теперь – почти инструкцией.

И Сивый – тот серолицый с вёдрами, которого двор хватился между вечером и колоколом. Марга помнит его покойником – давним, ещё с прежних времён, – а истопник с обвязанным ухом накануне разминулся у колодца с живым. Его бумаги Айра не видела и не увидит, но ставить можно было смело, не глядя: сердце. И пустое место там, где полагается лежать могиле.

Она взяла перо – не писать, а чтобы руки было чем занять, – и пошла по старшему столбцу заново. Не «кто когда выбыл». По-другому: чья смерть выписана тем же пером. Немощь – и пусто.

Старший столбец поддавался, как поддаётся замок, когда наконец взял правильную отмычку. Ювис Тарк, второй курс, – уехал «по здоровью», и никому с тех пор ни строки, хотя за ним, если верить памяти двора, оставался должок перед кухней. А долг – та же верёвочка: человека переживает и наследника находит. Мёртвому молчать простительно – за мёртвого отвечают наследники. За этот должок не пришёл никто. Ни письмо, ни счёт. Ласка Орм – «девочка», как упрямо думала про неё Айра, – выбыла той же порой, тем же тихим манером, и тоже канула: ни всплеска, ни кругов. И дальше, и дальше – добрая половина старшего столбца выбыла одной порой, будто в ту зиму академия чем-то болела, и болезнь выбирала со вкусом: тихих, дальних, таких, о ком спросят один раз и забудут спрашивать. По здоровью, значилось за ними. Сердце у этого «здоровья» было казённое, а могилы – судя по всему, никакой.

Они не умерли.

Они переехали.

Айра обнаружила, что сидит очень прямо, а перо держит на весу, как отмычку в чужом замке: тронь – и щёлкнет. В комнате было очень тихо: часы, фитиль, за окном далеко проскрипела и стихла телега. Она осторожно, одним долгим выдохом, выпустила воздух, который зачем-то берегла.

Полстолбца покойников – и все, похоже, здоровее меня.

Мёртвых она считать умела – насмотрелась и научилась, мёртвые в её жизни попадались чаще приличных людей. Но эти в мёртвые только записались. А живых считают иначе. Мёртвый лежит, где записан. Живому надо есть и работать руками. Живой оставляет след – дело, привычку, очередь у дверей. Это знает любой скупщик в нижнем городе: сбытая вещь не пропадает. Сбытая вещь всплывает.

Были в столбцах и другие – немногие, свежие, о ком двор ещё не кончил говорить, – и у свежих всё оказывалось по-людски: за одним осталась могила при родне, за другой – наследство и ссора из-за наследства, живучее всякой памяти. Безупречно оформляется только та смерть, которой не было.

Она потянулась было к углу стола – к книге с сердитыми полями. Подержала пальцы на обложке и не открыла: не сейчас. Счёт не отпускал, а книга была не для счёта.

В старшем столбце, во второй его половине, была строка, которую новый счёт трогал тоже. Та же немощь. То же пустое место – её бумага могилы не знала. Могилу знали двое: она и тот, кто её копал. По этой строке у Айры ещё с той ночи был приказ – короткий, её собственной выделки: мимо.

Она прошла мимо.

Дальше счёт пошёл сам, весело, как под горку. Кого из переехавших искать? Того, кто всплыл. А всплывает тот, кого выдаёт умение. Писарей она отбросила первой же мыслью: у писаря от всякой работы остаётся бумага, а бумага – это следы. Кто годами живёт мёртвым, за перо по доброй воле не сядет. Но есть на свете руки, с которыми пускают в любые ворота и не спрашивают, откуда ты, потому что спрашивать некогда: лечащие. Хворь бумаг не читает. Знахарке, повитухе, травнице рады раньше, чем она назовётся, – травница чужая всем и своя каждому. В Дальних такая жила у моста: полгорода ходило к ней с животами и зубами, каждый знал, в какую ставню стучать, – и ни одна душа не знала, откуда она в своё время пришла. Спрашивать никто и не догадывался. У неё было главное имя – «та, что помогает», остальные не требовались.

Была ли среди переехавших такая – по списку не скажешь: список знал имена, годы и курсы, рук он не записывал. Но два десятка людей, спрятанных одной волной, – среди них лечащие руки должны были найтись, и не одни. Ставка получше многих, на какие она жила.

Айра попробовала её на зуб, как монету. Не гнулась.

Имён она сегодня и так наназывалась на год вперёд – новых решила не выдумывать: у той, кого она ищет, имя всё равно теперь другое. Себе она оставила промысел и простую рыночную арифметику. Промыслу нужна округа, округе – промысел, а страху – расстояние: небольшое, такое, чтобы старые стены не заглядывали в окна, а новые соседи не спрашивали лишнего. День пути. Ну, два.

Она сложила лист вчетверо, по старым сгибам, и убрала в рукав – поглубже: попадаться с таким листом в академии дома Кер не стоило даже ей. Лампа горела не мигая, стекло грело ладонь, в дальнем углу спала Дисциплина – на бумагах, вне всякого сомнения, государственной важности. Завтра предстояло соврать свадебному комитету что-нибудь про неотложные дела, выправить подорожную и найти на дорогу спутника потише. Последнее её не пугало: спутник потише сам найдёт её первым, стоит только собраться. И ещё поторгуется, кому нести корзину.

А пока – самое простое и самое долгое.

Найти городок, где травницу знают все – и не знает никто.

Глава 22. Дорога

Глава 22. Дорога

Возчика не было.

То есть он был – слышно было, как он есть: козлы поскрипывали под кем-то основательным, над ними столбиком поднимался трубочный дым, и из пустого места между дымом и вожжами с ними поздоровались.

– Девицам доброго утра. Это вы, стало быть, на полуденную сторону собрались?

– Мы. – Айра посмотрела туда, откуда шёл голос, чуть выше, чем следовало. По голосу выходил человек крупный, немолодой и чрезвычайно довольный жизнью.

Чужие чары Айра всегда первой чуяла пальцами – холодком, как от льда. Сейчас холодком тянуло от козел – и не пятнышком, как от амулета за пазухой, а сплошь, во весь рост: возчик был зачарован целиком, от макушки до сапог. Старой, доброй работой. Такой доброй, что самого возчика не было вовсе.

Спокойно. Ты девица приличная, из академии, с подорожной. Приличные девицы не спрашивают у пустого места, почём нынче отводы глаз.

– А вы у нас… – начала она дипломатично.

– Гурт я, – отозвалось пустое место. – Не пугайтесь, это у меня давно. Привыкнете. Ягода вон привыкла.

Лошадь по имени Ягода повернула ухо назад – точно туда, где никого не было. Она единственная во всём этом выезде твёрдо знала, где хозяин.

Тай обошла телегу кругом. Потом ещё кругом. Потом остановилась напротив дыма и спросила так, будто приступала к делу всей жизни:

– А где у вас лицо? Мне для разговора.

– Где дым, там и лицо, – с достоинством ответил Гурт. – По дыму и держитесь.

– Удобно, – оценила Тай. – А ночью?

– А ночью я сплю.

– Невидимый?

– А кто ж меня знает? Сплю – не вижу.

Тай посмотрела на Айру с выражением «мы едем с лучшим человеком этой весны». Айра вздохнула и полезла в телегу.

Из академии они выбрались легко – до неприличия легко. Вранья Айра приготовила на три двери вперёд, со слезой и семейными обстоятельствами, а свадебному комитету оказалось не до неё: комитет считал подводы. Подорожную выправили с такой готовностью, что стало даже обидно.

Я, может, репетировала. Всю ночь, между прочим, репетировала.

Тай нашла её ещё раньше, чем Айра собралась, – сидела у ворот на узле, с корзиной от Марги на коленях, и вид у неё был такой, что спор отменялся сам собой. Из соображений безопасности.

Корзину Марга собирала как в дорогу на неделю. Заглянув под холстину, Айра узнала о себе много нового: оказывается, она ела за шестерых и все шестеро были грузчики.

– Корзину несу я, – объявила Тай тогда же, у ворот.

– Она тяжёлая.

– Поэтому и несу. Ты надорвёшься, будешь лежать, я буду тебя выхаживать, дорога встанет. Я всё посчитала.

– А если ты надорвёшься?

– Я не надорвусь. Я – термически одарённая. У нас все звенья крепкие.

Довод был бессовестный, зато цельный. Айра уступила корзину до первого колодца – с правом пересмотра, о чём было заявлено вслух и при свидетелях. Свидетелями выступили Ягода и дым в том месте, где, вероятно, сидел возчик.

Сначала была Знаковая дорога – другой с горы всё равно не водилось. Чёрный камень принял телегу без звука, туман встал по обочинам слоями, как ему полагалось, и Ягода сама забрала к середине. Здешние лошади в такие подробности не вникали – они просто хотели жить.

В туман Айра не глядела. Они были знакомы, и продолжать знакомство она не стремилась.

– А вы с ним как? – всё-таки спросила она, кивнув на обочину. – Который год ездите.

– Мы привыкшие, – степенно ответил Гурт. – Он ко мне со всем расположением. Он же меня, почитай, один тут и видит.

Туман стоял слоистой серой стеной и смотрел – как всегда, не мигая и самую малость с аппетитом. Спорить с Гуртом Айра не стала. В конце концов, у всякого своя родня: у одного младшенький за кустами, у другого – вот это, вдоль обочин.

Зеркало Мертвецов мелькнуло слева и осталось позади: дорога в этот раз решила не задерживаться. Возчикам она вообще благоволила – кто ездит каждый день, того возить скучно.

За последним постоялым двором чёрный камень кончился и начался обычный мир: грязь, воробьи, заборы. Городскую заставу Гурт обогнул, не доезжая ворот, и дорога пошла на полдень – земляная, по весенней поре больше похожая на суп. Знаковая, туман и вся прочая роскошь остались за спиной: в эту сторону, как выяснилось, знать не ездила. Туда ездил народ попроще – со своими зубами, спинами и поясницами.

Навстречу шли обозы. Много обозов. Вся округа, сколько её было, тянулась к академии – на свадьбу, со свадьбой, ради свадьбы: бочки, птица в клетках, зелень в рогожах, музыканты на чужих мешках. И каждый второй встречный, поравнявшись, считал своим долгом сообщить:

– Свадьба-то – там! – и махнуть кнутовищем назад, в сторону башен.

– Знаем, – отвечала Айра.

– Там свадьба! – не верил встречный.

– Слыхали.

Встречный отъезжал с лицом человека, повстречавшего умалишённых. Две девицы, едущие ОТ свадьбы, в голове у него не помещались – торчали из неё, как гвоздь из лавки.

На третьем обозе Тай не выдержала и крикнула первой:

– Свадьба – там! Мы проверили!

Обозный поперхнулся, кивнул и до самого поворота ехал молча. Порядок в мире был восстановлен ими лично.

– Люди добрые, – одобрил Гурт из своего дыма. – Заботливые. Мне вот, сколько живу невидимым, каждый день сообщают, что меня не видать. И всё – с открытием, будто я сам не заметил.

– А почему вас не видать? – Тай перешла к главному.

– Кольцо у меня, – объяснил Гурт с гордостью владельца. – Доброе кольцо. Золотое. Мне оно, чтоб не соврать, досталось.

«Досталось». Слово-то какое родное. Коллега.

– Досталось, – повторила Айра вслух, как пароль.

– Досталось, – твёрдо повторил Гурт, закрывая вопрос о происхождении. – Надел – и вот. Поначалу-то раздолье было. Я, девицы, пока рука не спохватилась, по всем окрестным сёлам был самым удачливым человеком. Удача – это ведь как? Это когда никто не видит, как тебе везёт. Ну а после гулянки снимать стал – а оно ни в какую. Пальцы у меня и смолоду были отёчные, а тут ещё и погуляно было… Тянули. Мылом тянули, салом тянули, жена тянула – она у меня двужильная. Кузнец предлагал по-своему, по-кузнечному. Я отказался. Рука всё-таки моя. А кольцо что – кольцо не виновато. Палец жадный.

Гурт помолчал. И добавил – с философией, на которую ушли годы:

– Так и живём. Кольцо, я считаю, своё отработало честно. Оно ж не обещало, что снимется.

История была рассказана так гладко, что становилось ясно: рассказывается она не в первый и не в сотый раз, и с каждым разом в ней прибавляется сала и жены. Айра слушала с удовольствием мастерового человека: врал Гурт – а он врал – добротно, без спешки, как тесто месил.

Быт у невидимого, если верить хозяину, наладился давно и прочно. В трактире ему наливали на голос – промахивались редко. Жена первый год здоровалась с ним на ощупь, теперь навострилась по дыму трубочному. Собаки по всей округе видели его прекрасно – нюх глазами не обманешь, – и по собачьему переполоху любой двор знал за версту: Гурт едет. Сложилась и примета: идёт телега будто сама – это Гурт. А вот если совсем сама, без скрипа и без дыма, – тогда беги. У детворы была игра – найти Гурта. Не выиграл пока никто, но он, случалось, поддавался: вставал в лужу.

– Весной-то я вообще человек видный, – прибавил он не без самодовольства. – По грязи иду – каждый шаг мой печатается. Осенью тоже красавец. А вот летом, по суху, – да, летом меня мало.

– А зимой? – Тай расспрашивала жадно, как таможня, дорвавшаяся до небывалого груза.

– Зимой я след оставляю и тень не оставляю. Дети говорят – жуть. Я говорю – экономия.

За оврагом, где дорога обходила старый лозняк, слева мелькнуло: кто-то тощий, пригнувшись до самой земли, перебежал от куста к камню и сложился за ним втрое. Айра напряглась было всерьёз – за телегой шли, – но Гурт даже дыма не повернул.

– Не пугайтесь. Это родственничек мой. Младшенький.

– Он прячется? – с интересом спросила Тай.

– Караулит. – В голосе прозвучала родственная гордость. – Мы с ним тогда из-за кольца этого подрались. Оно, вишь, как вышло: кольцо-то мне досталось, а он рассудил, что ему нужнее, – ну и полез отымать. По-родственному подрались, честь по чести: бока я ему намял немного, без злобы, и обедать сели вместе. А вот отпустить он с тех пор никак не может. Ходит, ждёт, когда сниму.

За камнем тихо и очень горько вздохнули.

– Может, его покормить? – Тай уже тянулась к корзине. – Злые все от голода.

– Не возьмёт, – вздохнул и Гурт. – Он гордый: от родни – ничего. Ну, кольцо разве. Кольцо бы взял.

– И давно он так? – спросила Айра.

– Да почитай с той самой гулянки. Ничего. К осени отойдёт.

Сказано это было тоном человека, который обещает эту осень давно и с удовольствием.

Тощий провожал телегу до поворота – перебежками, от куста к валуну, вжимаясь в землю так старательно, что не заметить его было решительно невозможно. У поворота он высунулся из травы и посмотрел вслед – долгим, влажным, нехорошо любящим взглядом. Смотрел он не на дым. Ниже – туда, где у невидимого родича была рука с кольцом. Уж он-то знал, где она.

Семейное, – уважительно подумала Айра. – Наследство при живом хозяине. Знаем. Проходили.

Тень у Гурта, выходит, всё-таки была. Ходила отдельно.

Ехали ходко. Тай поначалу сидела неподвижно, вертя только головой, – она вообще впервые за весь этот год уехала дальше города, и дорога ей была должна, по её собственным подсчётам, очень много. Смотрела она взахлёб и вслух вела список мест, куда они вернутся, когда всё кончится.

– Сюда вернёмся, – говорила она, указывая на столб с зарубками. – Зарубки посчитать. Вдруг что важное.

Столб уплывал назад, ничего важного в нём не было, но в список он вносился прочно, наравне с двором, где пахло коптильней – «вернёмся к обеду, любому», – и лужей на развилке – знатной, тёмной, с отражённым небом.

– Основательная лужа, – постановила Тай. – Дна, спорим, нет.

– Не спорим.

– А смерить?

– Нет.

– Я быстро.

– Тай. Лекарь разрешил тебе ходить по комнате.

– А я хожу по комнате. – Тай даже не задумалась. – Комната сегодня удалась. С погодой.

Когда она наконец слезла размяться, от неё дохнуло, как от печи, у которой открыли заслонку, – тепло, скопленное за часы сидения, вышло разом, волной. Ягода покосилась. Дым над козлами уважительно качнулся.

– Богатая девица, – сказал Гурт. – С такой зимовать дёшево.

– Слышала? – спросила Тай у Айры. – Запомни. Пусть все запомнят.

Айра между тем проверила внутренний карман – так, к слову пришлось. Перо лежало на месте и было тёплым. Как положено. Всё шло как положено – и у неё здесь, и у него там. Проверяла она это за дорогу третий раз. Исключительно как имущество.

Потом она пристроилась поудобнее, в задке, между мешками, и достала книгу. Библиотечную, не свою, – ту самую, с полей которой на неё вторые сутки сердился чужой почерк. «Устроение жил и токов», сочинение почтенное, одобренное, скучное до звона, – и поперёк каждой одобренной страницы шла карандашная война. «А проверял кто?» – спрашивали поля напротив самого гладкого места.

Вот и я спрашиваю, – сказала она странице. Страница не ответила. Она вообще никому не отвечала – ни ей, ни хозяину карандаша.

Тай заглянула через плечо, прочла, шевеля губами, и вынесла вердикт:

– Правильно пишет. Сердитый – значит, вникал.

К полудню, у колодца с журавлём, состоялся второй тур корзинных торгов. Айра предъявила довод про «до первого колодца» – довод был признан сильным, корзина сменила владельца. На попытке Тай засчитать колодец за «неправильный, потому что мы из него не пили» корзина вернулась обратно. К третьему колодцу торг дошёл до того, что обе стороны уже не помнили, с чего всё началось, но сдаваться было поздно. Корзина тем временем худела: Тай снимала пробы. По её словам – проверяла сохранность.

– Проверила дважды, – отчиталась она. – Пироги в порядке. Были.

Список – оба столбца, выученные наизусть, – ехал с ней не в рукаве, а в голове. Два десятка человек, когда-то переехавших из казённых бумаг в никуда. Стать они могли кем угодно: швеёй, пасечником, прачкой – и таких не найти вовек, потому что швею округа не обсуждает. Вся надежда была на один-единственный промысел – тот, который не спрячешь, потому что к нему ходят. Того, кто лечит, знает каждый двор.

Она искала не самого вероятного из переехавших. Она искала того, кого вообще можно найти.

Про дела Айра заговорила простенько, на ухабе, – как заговаривают о видах на урожай:

– А что, Гурт, округа у вас богатая? Ну, там… люди, зубы. Лечится народ где?

И тут выяснилось лучшее. Гурт знал округу так, как её не знала ни одна казённая бумага, – подворно, поимённо и по болячкам. Сколько лет он возил людей туда, куда людей возят, столько при нём и говорили обо всём на свете: говорить при Гурте было всё равно что говорить при телеге.

– В Заячьем логу Лорт живёт, у него спина больная, – перечислял он, размеренно, в такт колёсам. – История давняя, семейная: у отца его спина была та же, я и отца возил. На хуторах за мельницей – там у всех зубы, вода такая. В Замостье Кова жил, с грыжей. Знаменитая была грыжа, на всю округу, – свезли. Куда свезли? Известно куда. В Брод и свезли.

– А что Брод?

– А Брод, девица, это такое место… – Гурт затянулся, дым встал гуще. – Туда вся хворь округи съезжается, как на ярмарку. Кто с зубами – туда. Кто со спиной – туда. Кому помирать не к спеху – тоже туда. Городишко-то с напёрсток, а поди ж ты.

– Лекарь хороший?

– Кто ж их разберёт, – уклончиво отозвался дым. – Я не болею. Мне нельзя: лекарю ж меня не видно, он с меня и мерку не снимет… Но возил. Много возил. Все хвалят, никто толком сказать не может. Оно, я так думаю, и есть первый знак, что дело стоящее: про пустяки человек всегда сказать может, и складно, а как до дела – мычит.

Учись, Айра. Человек просто слушал округу – и вывел то, до чего ты шла три года по чужим карманам.

Про себя она отметила и другое – уже по-воровски: все хвалят, а сказать толком не может никто. Ни имени, ни лица в дорожных байках. Хворь съезжается, а к кому – молчок. Так не бывает у знаменитых лекарей. Так бывает у тех, кого округа бережёт, сама не зная, что бережёт.

– Ну, стало быть, и нам туда, – решила Айра вслух. – Куда все, туда и мы.

– Дело, – согласился дым. – И мне веселее. Порожняком-то ездить обидно: вроде и едешь, а вроде и нет тебя. Мне такого и без телеги хватает.