Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

– Сколько?

– Медяк. – Тай выпрямилась с достоинством. – Зато весь.

Один к двенадцати. Смогу его одолеть – все двенадцать её. На пироги.

– Сол! – прочёл Брек. – Тормар!

Помост под ногами оказался живым – доски чуть пружинили, отдавая шаг, и пахло на нём стружкой, варом и чужим потом всех, кто отстоял тут своё до неё. У края, в шаге от черты, темнел пролом от Феллана – две доски внутрь, щепа торчком: чинить его между боями никто не взялся. Айра отметила его раньше, чем Тормара: ямы на поле улица приучила считать первыми. Кромка с помоста читалась иначе, чем снизу: белёная черта лежала близко. Слишком близко со всех сторон – таков уж, видно, замысел.

Тормар поднялся напротив – и помост присел под ним, самую малость, вежливо. Вблизи он оказался крупнее, чем виделся из строя: не человек – ворота. Он посмотрел на неё сверху, без насмешки и без жалости, основательно – как смотрят на работу, которую надо сделать чисто.

– Готова? – спросил он. Голос шёл откуда-то из-под помоста и отдавался у неё в подошвах.

– Нет, – сказала Айра.

– Это ничего, – успокоил Тормар.

Колокольчик.

Посредственность, милая, выход твой. Дыши ртом. Радуйся, когда получилось. Падай, когда положено. И ради всех богов – не смотри на его руки так, будто видишь, что они сделают.

А она видела.

В том-то и была вся мука этого боя, вся его подлая арифметика: она видела всё. Видела, как вес уходит в его левую ногу раньше самого шага. Как правое плечо заряжается раньше правой руки. Тело её знало эту науку с двенадцати лет – только там она называлась иначе: увернуться от затрещины, поднырнуть под локоть облавы, выйти из захвата пьяного, который решил, что поймал. Против неё работала гора – но гора честная, читаемая, вся как на ладони.

Медленнее. Дольше. С ошибками по дороге.

Первый его удар она «не успела» принять красиво: шарахнулась, споткнулась, ушла на четвереньки – и удар прошёл выше, взъерошив ей волосы ветром. Трибуны выдохнули с первым, ещё дешёвым сочувствием. Второй удар она приняла взаправду – вскользь, плечом: сама выбрала угол, сама смягчила, но искры из глаз были непритворные, и катилась по доскам она тоже вполне искренне.

Хорошо пошло. Больно, но по делу. Посредственность, которую не бьют, – не посредственность, а загадка.

Она поднималась медленно, тяжело, как поднимаются упрямые, – и услышала трибуны. Трибуны меняли веру. Ещё удар назад за неё стояли только ветер да забытые медяки – а теперь три яруса глядели, как тощая девчонка из Тени встаёт против горы, и что-то в этом зрелище было такое, от чего чужие люди начинают орать твоё имя. Чужое имя. Неважно.

Тормар прибавил. Не со зла – по добросовестности: работу полагалось заканчивать, пока мелкая противница не расшиблась всерьёз. Он теснил её к кромке – грамотно, углом, отрезая круги, – и Айра отступала, спотыкаясь там, где надо, дыша ртом, как большая труженица, и считая про себя его шаги, свои шаги и оставшиеся доски.

А потом Тормар решил взять два очка: Клинку узор показывают раньше прочих – Тай хвасталась этим третью неделю.

Она увидела это раньше, чем поняла: он разорвал дистанцию, встал – нога, потом рука, всё по Тай, – развёл ладони, и между пальцев у него пошли нити. Густые, яркие, красные – а в сердцевине каждой, как уголь в золе, дрожало оранжевое. Узор он вязал грубый, из десятка узлов, – жар в кулак, ярмарочный гостинец, – и вязал старательно, чуть высунув язык, как вяжут второй в жизни узор на глазах у трёхсот зрителей.

Дурень ты основательный, – с неожиданной нежностью подумала Айра, глядя, как третий узел ложится мимо второго.

Узор вспыхнул раньше срока – криво, вбок, – опалил ему самому рукав и пошёл-таки в удар: медленный, широкий, светящийся, красивый до глупости. Уклониться от него могла бы и Марга с её черпаком. Айра не стала уворачиваться чисто: она «испугалась» – отпрянула всем телом, неуклюже, косо, – и жаркая дуга прошла над самой её головой, оставив на память запах палёного.

Трибуны ахнули от восторга. Эйн записал: «Плетение применено». Брек, судя по лицу, уже прикидывал, записывать очки или выговор за столь дрянную работу.

И тогда Тормар решил заканчивать бой – просто, без затей, всей тушей: разбег в три шага, чтобы смести и накрыть. Айра метнулась от него вдоль кромки, к пролому, «поскользнулась» – всерьёз, до треска в колене, подгадав, где чужой пот на досках, – и упала. Внутрь. Поперёк его дороги, у самой черты: маленькая, неловкая, уже проигравшая – прямо под ноги разогнавшейся горе.

Сворачивать Тормару было некуда: по одну сторону щепой торчал пролом, оставленный лицом Феллана, по другую лежала черта. У горы оставалось два выхода: наступить или перешагнуть.

Он перешагнул. Развернул над ней весь свой разбег – неуклюже, враспор, теряя всё, что копил, – и, гася его, ступил за черту. Обеими ногами. Тишина стояла один удар сердца, а потом плац взорвался так, что с гирлянд сорвало два флажка.

– За кромкой! – Брек перекрыл рёв, как перекрывают воду. – Бой окончен. Сол.

Айра лежала у черты, дышала и позволяла себе не вставать. Посредственности положено: она доползла, ей повезло, у неё всё болит. Болело, кстати, вполне взаправду. Всё тело ныло и возмущалось столь небрежным отношением, да и встать она сейчас вряд ли смогла бы без посторонней помощи.

Тормар стоял за чертой и смотрел на неё сверху.

Он не улыбался и не хмурился. Он смотрел так, как перед боем, – на работу: до конца. Взгляд его сходил по ней медленно. Колено, которое подвернулось слишком вовремя. Доски, где она не столько упала, сколько легла. Кромка, до которой ему оставили один-единственный шаг, – и шаг этот выбрал за него кто-то, кто всё посчитал заранее. Секунда была длинная. Никто на трибунах её не заметил: трибуны орали «Сол!» и оплакивали ставки.

Потом Тормар наклонился и подал ей руку. Ладонь была горячая от собственного узора и шершавая, как доска.

– Повезло, – сказал он. Без вопроса.

– Очень, – согласилась Айра.

Он подержал её руку ещё полмгновения – так, при расчёте, смотрят на монету, про которую всё поняли и решили не звенеть ею при людях, – кивнул и пошёл к своим. Клинок принял его молча и хорошо: хлопали по плечу, по спине. Перешагнувшего никто не корил – за то, что не растоптал, у Клинка, как выяснилось, не бьют.

А она, поднимаясь под чужой рёв – колено слушалось через раз, – посмотрела поверх голов: с помоста, с высоты, с которой плац лежал как на прилавке.

И увидела.

У дальней кромки плаца, между трибуной Архива и проходом, стоял человек в сером – просто в сером, без факультетского сукна и знаков службы: так здесь одевались только чужие. К помосту он стоял вполоборота, и бой его не занимал нисколько: лицо было развёрнуто вдоль рядов – взгляд шёл по ним медленно, скамья за скамьёй, как палец по строкам. На запястье у него, из-под рукава, коротко блеснуло – латунью. Тёплым, знакомым, размером с ладонь.

Дыхание она удержала. Колено – нет: оно как раз подломилось, очень кстати, и секунда, на которую она осела, вышла у всех на виду совершенно законной.

С гостевой галереи, сверху, Дейрус поглядел на серого. Всего один взгляд. И кивнул – на волос, на четверть ногтя: так не здороваются – так отмечают.

...Вот теперь поняла, госпожа Виерна.

Глава 23. Белый день

Глава 23. Белый день

Спускаться с помоста оказалось труднее, чем подниматься. Внизу были люди.

Они тянулись к ней руками, и впервые в жизни Айра ощутила себя на месте того самого небрежно повешенного кошелька. Довольно неприятное чувство, кстати говоря.

Три года всякая чужая рука, потянувшаяся к ней, означала одно и то же, и уходить от таких рук Айра выучилась раньше, чем научилась считать до ста. А эти хлопали по спине, по плечу, по чему придётся, и ничего им от неё не было нужно.

– Со-о-ол! – орал кто-то на трибуне Клинка – тот самый голос, что четверть часа назад орал за Тормара.

Кто-то сунул ей в ладонь пирог. Она взяла, не глядя: рука тут оказалась умнее хозяйки.

– Ты его победила, – сообщила Ним таким тоном, будто предъявляла ей счёт.

– Он сам себя победил.

– Вот и я говорю.

Юст пробился сквозь чужие плечи и поздравил её по всей форме – с рукопожатием и словами «достойный результат», от которых где-то за спиной хрюкнул Клинок. Айра пожала протянутую руку – и сама не заметила, как посчитала: седьмая. Седьмая чужая ладонь за минуту, и ни одна не полезла в карман, и её собственные пальцы, отученные за три года верить чужим ладоням, лежали в них смирно.

А смотреть ей надо было совсем в другую сторону. Туда, к дальней кромке плаца, где кончались скамьи Архива и где человек в сером читал ряды, как страницу. Один взгляд. Полсекунды бы хватило.

Полсекунды у неё не было. На неё смотрел весь плац – впервые в жизни на неё смотрели все и сразу, и это, как выяснилось, куда хуже, чем когда за тобой гонятся.

Отличная посредственность, Айра. Прекрасная посредственность. Никто на тебя внимания не обратил, Айра. Как замечательно ты сработала, Айра. Тьфу.

Она стояла и улыбалась. Кто-то ей даже всучил недоеденный пирог, видимо, в качестве акта восхищения. Его Айра отдала Ним – не до пирогов сейчас, как ни преступно это звучало, – сообщила Юсту, что результат тоже признаёт, и по стеночке, бочком, ушла с глаз – вниз, в темноту под ярусами, куда праздник не заглядывал.

Под трибунами жил чёрный ход праздника – тот, который Айра успела полюбить намного больше парадного: столбы света в щелях между ярусами, пыль, кружащая в этих столбах, как мошкара, и гул ног над головой – плотный, слитный, будто наверху топталась вся рыночная площадь разом. Здесь, у задней стойки, Серак разложил свой навес: козлы, войлок, учебное железо в два ряда – гнутое, щербатое, уставшее за полдня больше, чем за семестр. Он правил на бруске чей-то клинок и на Айру не поднял глаз – только сдвинул табурет. Свободный.

В тени, спиной к стойке, ждал Верен.

Он был серее обычного – если обычно он походил на крепко не выспавшегося человека, то теперь лицо его будто присыпало могильной землёй. А под мышкой он держал папку. Держал неправильно – слишком крепко: так не носят всякие дурацкие отчёты и выписки, так носят то, из-за чего у тебя лицо становится серее камня.

– Ты же собирался быть один и в архиве, – заметила Айра вместо приветствия.

– Я был один и в архиве. – Верен сглотнул. – Полдня. Лучшие полдня моей жизни, и я нашёл. Только я не так нашёл, как искал.

Он раскрыл папку – на ладонь, не больше, не позволяя мерзкому свету коснуться сей драгоценной бумаги.

– Приказы об отчислениях лежат в фонде распоряжений, это все знают. Ренна там нет – я проверил за первый час. Том за тот год пролистал трижды: приказы идут номер к номеру, сплошняком. Его номера нет. Не вырван, не подчищен – нет вовсе. И тогда я пошёл по своим «не там».

Он набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду.

– Человек не исчезает из бумаг. Человек из них выписывается – по частям, из каждой книги отдельно: его вычёркивают из довольствия, с него требуют форму, ему выправляют подорожную. Я решил: не найду приказ – соберу его сам, по вычеркам. Ведомости довольствия за тот год стоят не в архиве, а в кухонной кладовой – им, видишь ли, не хватило полки. Я их добыл. Не спрашивай как. Они пахнут капустой и пахнуть будут вечно. Вычерк есть: Ренна сняли с котла тем же днём, что в приказе. Дальше вещевая книга. Форму при выбытии сдают, за утрату – возмещение. Так вот: сдачи нет. И возмещения нет. Форма ушла с ним, и никто не спросил.

Не сдал, – согласилась про себя Айра. – И до сих пор не сдал: лежит на дне сундука в моей комнате, под рубахами. Но этого, дружок, ты от меня не услышишь.

– Потом книга исходящих. Отчисленному выправляют подорожную, копия остаётся в книге. Копии нет. Ни подорожной, ни пропуска, ни отметки у ворот – по бумагам он из академии вообще не выходил. – Верен перевёл дыхание. – В хозяйственном фонде меня отчитал за грубость и отсутствие манер призрак какого-то голого деда. Я убежал от него. Потом я застрял в счетах за дрова. Дрова считают по душам, души – по прошлогодней описи, и по этим счетам Ренн грелся ещё полгода после отчисления. Я обрадовался. Зря: по тем же счетам до сих пор греются двое, умершие при позапрошлом ректоре. Похоже, кто-то просто приторговывает дровами на сторону.

– Верен. Приказ.

– Да-да, я почти дошёл до нужного места, – отмахнулся он. – К полудню у меня было всё: как он ел, чего не сдал, куда не выходил. Не было самого приказа. И я вернулся в фонд распоряжений – поставить на место том, с которого начал утро. Поставил. И увидел.

Он замолчал – не для важности. Похоже, ему самому нужно было пережить это ещё раз.

– Рядом. На той же полке, вплотную к моему тому, стоял второй. Тех же распоряжений, только свежий: переплёт не обмят, обрез чистый, «к подшивке». Он стоял там с самого утра – в полутора ладонях от моей руки. Я обошёл пять фондов, кладовую и одного очень странного призрака, а он ждал, когда я вернусь. – Верен сглотнул. – Приказ был в нём. «Отчислить по состоянию здоровья». Дата, печать, всё честь по чести. – Палец его завис над строкой, не касаясь бумаги.

То есть ты минут пятнадцать сидел и рассказывал нам, как ты рылся в книгах, вместо того, чтобы просто сказать, что приказ-то – вот он? Просто украл пятнадцать минут наших жизней и даже не видишь в этом никакой проблемы? Похвально, господин Верен, похвально. Достойный архивист из тебя получится.

– А при нём лежало вот это. Внутри. Между листами приказа, – тем временем подошёл к самой сути Верен.

Вторая бумага была узкая, в четверть листа, – выписка, снятая его быстрым почерком слово в слово, до подчисток.

– Лист лекарской книги. Лекарские книги живут у лекаря, в шкафу, под его ключом. Им нельзя лежать в фонде распоряжений. Понимаешь? Никак нельзя. Их там не хранят, не теряют, не забывают. Я её не искал. Я держал в руках приказ – а она лежала при нём, как... – он поискал слово и взял ненаучное: – как вложили.

– Кто вложил?

– Никто. – Верен выговорил это почти спокойно, и от этого спокойствия у неё прошло холодом между лопаток. – В старых фондах так бывает. Бумаги одного человека тянутся друг к другу. Лежат десять лет на разных этажах, а найдёшь одну – вторая уже при ней. В Архиве такое называют «миграциями фондов» и борются с ними по мере сил.

Он бегло огляделся по сторонам, словно опасаясь, что за ними кто-то может наблюдать прямо сейчас.

– Читай дату. – Верен подвинул выписку ближе.

Айра прочла. Выписка была короткая, казённая, скучнее не бывает: «Сол Р., адепт. Осмотр повторный. Поднялся сам. Жалоб не заявляет. К занятиям допущен».

И дата.

Она посчитала – быстро, привычкой, дважды, потому что первому разу не поверила. Приказ об отчислении стоял впереди. Выписка – позади. Между ними лежало четырнадцать дней.

– Через две недели, – проговорила она вслух, медленно, укладывая. – Его отчислили, увели, и никто его больше не видел. А через две недели он поднялся сам, не жаловался – и был допущен к занятиям. Отчисленный. К занятиям.

– И заметь, что «поднялся сам» лекарь пишет тогда, – Верен говорил тихо и мерно, как читают приговор, – когда прочих приводят. Или приносят. Это слово учёта, у него есть пара, и пара мне не нравится... Две бумаги, обе с печатями, обе подлинные. По одной он выбыл. По другой – ходил. Бумаги не врут поодиночке, адептка. Поодиночке они не умеют. Врут всегда парами: одна говорит, другая молчит. Эта – должна была молчать.

Наверху, над головами, толпа ухнула и взревела: кто-то вылетел за кромку. Столбы света мигнули от общего топота, пыль заплясала гуще.

– Копия?

– Снята. – Верен закрыл папку. – Слово в слово, руку лекаря я передал как смог. Ляжет к остальному. Оригинал вернётся на место до конца праздника: не хватало, чтоб пропажу заметили раньше, чем мы поймём, что нашли... – Он помолчал и добавил с тоской честного человека: – Я сегодня дважды пронесу через двор чужой фонд. На празднике. Даже за одну мысль о таком могут отчислить одним днём! И знаешь, что самое страшное? Мне понравилось.

– Побудь с этим, – посоветовала Айра. – Проходит на третий раз.

Серак у навеса перевернул клинок и провёл по нему бруском – звук вышел долгий, тонкий, как зевок железа. В разговор он не вступил ни словом. Просто, когда Айра проходила мимо, сказал в сторону, бруску:

– Хороший бой. Особенно колено.

Вот и первый зритель, купивший настоящий билет. Хорошо, что он свой. Плохо, что таких билетов продано, кажется, больше одного.

Далеко за полдень Брек выгнал всех с помоста, и Айра приготовилась смотреть, как двор станут чистить под второе состязание. Зря готовилась. Двор не чистили. Распорядители протянули от стены до стены две белёные черты, шагов двести одна от другой, – и на том остановились. Навесы остались стоять. Столы Марги остались тоже – вместе с запахом жареного теста, который никуда деваться не собирался. Бочки, лотки, верёвка с флажками – всё осталось где стояло, а толпа старших, обнаружив себя посреди будущего поля, не двинулась никуда: наоборот, расселась прочнее и заспорила за места. Трибуны смотрели теперь не на помост, а на весь двор разом.

– А убирать? – спросила Ним, честно подождав. – Столы?

– Столы, – со вкусом объяснили от ближней бочки, – и есть игра.

Юст между тем разворачивал «Положение» – он весь праздник таскал его с собой, свёрнутым в трубку, и чуть ли уже не молился на него, как на единственную защиту.

– «Зрители, лотки и прочее убранство двора почитаются местностью», – зачитал он с торжеством человека, которому документ наконец пригодился по прямому назначению. – Раздел о «Белом дне».

Вот так-так. Утренний помост был общий, крыло на крыло. Сквозняк был номером Тени – раз в год и при всех. Клинку при номере полагалась служба, ловить, и Клинок от неё не отказывался никогда. Архив ждал завтрашней «Пробы» и наблюдал за чужими приготовлениями с видом людей, которым завтра выходить на ту же плаху.

Тень выстроили у восточной черты – всю шестёрку, с лентами.

Лента полагалась на плечо: длинная, белая, гладкого шёлка – сорвать легко, удержать нельзя, спрятать бессмысленно – белое на тёмно-синем горело, как снег на пашне. В этом и был замысел, и старшие этого замысла не одобряли.

– При кисете интереснее было, – вздохнули от бочек. – Кисет хоть прятать дозволялось.

– Потому и лента, – отозвались рядом. – После шляпы-то.

Выдача, к слову, вышла с заминкой: лент, привезённых накануне по счёту, утром оказалось пять. Шестую искали, не нашли, выписали запасную, и распорядитель, составляя записку о пропаже, помянул – вполголоса, но при свидетелях – духа. Дух в этом сезоне отвечал за всё.

Айра скользнула по ярусам взглядом – мимоходом, без умысла – и остановилась. Было обо что.

Дух изволил присутствовать. Кот сидел с краю верхнего яруса, огромный и неподвижный, как памятник имени себя, и смотрел вниз – не на поле, не на суету с записками. На неё. В упор, не мигая, с терпением существа, занявшего место заранее. А через плечо у него, бантом на сторону, шла белая лента – по всей форме, как у людей. Повязано было аккуратно. Заботливо даже. Кто, когда и, главное, чем – вопросы были превосходные. Ответов не существовало.

Про казённое мы с тобой уже говорили. Помню-помню: разговор о собственности был окончен. Ну хоть носишь бережно – и на том спасибо.

Кот моргнул – один раз, медленно, как ставят печать.

Айра вернула взгляд к своим – а при строе уже стояла Виерна: возникла, по обыкновению, из ниоткуда, пока все глядели куда-то ещё. Напутствие она уложила в три фразы:

– Поле – город. Толпа – стены. Всё остальное – при вас.

Спасибо, госпожа декан. С такой картой не заблудишься.

Клинок выпускал ловцов тройками, и тройки эти прохаживались за западной чертой, разминая плечи с самым добродушным видом – как разминают их люди, которым сейчас разрешат то, за что в мирное время наказывают. Вдоль поля тем временем торговались – вполголоса, зло, на пальцах: этих ставок в «Положении» не значилось ни одним словом.

Первым пошёл Юст.

Он двинулся строго по прямой, как по уставу, не признавая за местностью права сбивать себя с курса: стол обходил, как обходят старшего по званию, и тотчас возвращался на линию. Так он донёс ленту до середины поля – и был взят всеми троими сразу, бережно, как берут знамя. Ленту у него снимали, кажется, с уважением: он и тут стоял смирно. Очко Клинку. Трибуны похлопали – Юсту, судя по лицу, этого хватило на год вперёд.

Ним пошла хитрее – Ним пошла в толпу.

Расчёт был её собственный, нимовский, по-своему безупречный: людям она не верила ни на грош, но как они устроены – знала твёрдо. Втроём в тесноте не развернуться: мелкому в толпе просторно, большому – никак. Она нырнула между бочек, и полсотни шагов о ней напоминала только белая искра, мелькавшая между чужих спин. Ловцы ломились следом, застревали, извинялись. Их не прощали.

На выходе из толчеи её всё-таки достал крайний – длинным рывком, на вытянутую руку. И тогда Ним, не сбавляя шага, сунула ему пирог.

Пирог она несла со старта – тот самый, утренний. Никто не спросил зачем, а сама она объяснять не привыкла. Ловец взял. Обеими руками. Ну а как не взять – пирог же. Секунду он стоял посреди поля, держа его, как награду, и смотрел вслед белой ленте.

– Посторонний предмет! – взвыли от западной черты.

– Съедобный, – определил Брек от судейского стола. И, помолчав: – Играем.

– Пирого-о-ом! – простонали с бочек, счастливые. – Ловца – пирогом!

А пирог-то, между прочим, мой. Утренний. Выходит – соучастница. Знать об этом будем только мы с пирогом.

А Ним, похоже, окрылилась своим фокусом с пирогом и позволила себе расслабиться: она решила, что двое оставшихся на прямой её уже не возьмут. Взяли – за десять шагов до черты. Очко Клинку – а провожали её всё равно как победительницу, и пирог ловец, что характерно, так и не вернул.

Потом пошли близнецы – и Айра впервые за день увидела, как веселится Тень.

Они стартовали в разных волнах, но бежали, казалось, один и тот же бег: одинаковый шаг, одинаковый наклон, одинаковое безразличие на лицах. Первый шёл сквозь ярмарочную тесноту, как через собственный двор. Ловцы взяли след, сошлись на нём углом у лотка со сластями – и взяли пустоту: он, не меняя шага, оказался на локоть левее собственной тени, и ловцы прошли сквозь то место, где его уже не было. Вторая тройка попробовала умнее: расступиться и вести. Второй близнец шёл сквозь них, никуда не сворачивая, со скукой человека, идущего к колодцу, – и как-то так выходило, что между ним и каждым ловцом всё время что-нибудь стояло: то стол, то бочка, то двое других ловцов.

Обе ленты легли за черту нетронутыми. Тень у восточной стены не издала ни звука – только выпрямилась, вся разом, не сговариваясь. По здешним меркам это был салют с фейерверком. Айра и сама не поняла, как влилась в это молчаливое одобрение.

Пятым бежал Тевр – недалеко и без обид: ленту с него сняли на двадцатом шаге, он поблагодарил ловцов за работу, отряхнулся и заспешил к своему ящику. Дела не ждали.

– Волна шестая! – объявил распорядитель. – Сол!

Лента легла на плечо – прохладная, скользкая, чужая до дрожи: три года она училась, чтобы на ней ничего не горело и не белело, а тут – вот, нашивай мишень и беги.

Ну здравствуй. Три года я старалась, чтоб меня не приметили в упор, – а ты меня выдаёшь всякому, у кого есть глаза. Удружила, нечего сказать.

За западной чертой разминалась её тройка. Крайний слева был широкий и уже потный. Средний – длинный, прыгучий. А справа, третьей, стояла Тай – и старательно, изо всех сил, смотрела мимо неё, как смотрят мимо давние должники и лучшие подруги.

Ну вот и служба. Обещала поймать – лови. Обещала бежать медленно – бегу. У приличных людей это называется «уговор». У нас с тобой – четверг.

Свисток.

Первые тридцать шагов Айра просто бежала – и на этих тридцати шагах с ней случилось то, чего она никак не ждала на казённом поле при трёх ярусах чужих глаз: ей стало хорошо. Тело месяц ходило скучно, врастяжку, вполсилы – теперь она дала ему волю, всю разом. Отбитое утром колено ныло первые десять шагов, потом стало не до него. Ветер лёг в уши. Камень пошёл под подошвы сам, как когда-то крыши. И поле пошло само: не поле – улица в базарный день, навесы, спины, бочки, щели между ними, и каждую щель она видела издали, как видят приоткрытую дверь. Широкий бросился ей наперерез – она скруглила мимо бочек, не сбавляя, и он промахнулся на два своих шага. Длинный прыгнул – она сложилась под его руку, кожей чуя, где пройдёт ладонь, и ладонь прошла там, где было пусто.

Трибуны взвыли. Лента хлопала за плечом, как крыло.

Справа, шагах в трёх, густела толпа старших – плотная, непроглядная: нырни – и нет тебя. Айра уже брала вправо – привычкой, не решением – и поймала себя на полушаге.

Тихо. Тихо, дура. В толпу нельзя: в толпе работают, а ты гуляешь. Не так хорошо и не так умно. Посредственность бегает хуже. Посредственности везёт... вот сюда, например.

Она «оступилась» – коротко, на глазах у всех, потеряв два шага из своего запаса, – и дальше побежала правильно: тяжелее, отчаяннее, с той старательной, некрасивой прытью, за которую трибуны любят маленьких. До западной черты оставалось шагов сорок. Тройка перестроилась: широкий и длинный шли загоном, беря её в клещи и почти не догоняя.

Ловили не они. Ловила Тай – и Айра, даже играя ужас, успела оценить, как подруга работает поле: без суеты, наперехват, по чистому краю, по дуге, которая одна из всех дуг вела не туда, где Айра была, а туда, где Айра будет. Плац орал. Черта белела впереди – уже видная в мелочах, в каждой выбоине.

До черты оставалось два шага – те самые, про которые старший сказал: «вот там страшно».

На этих двух шагах её и взяли.

Тай пришла сбоку – жаром вперёд себя, волной, о которой Айра знала кожей раньше, чем та дошла, – и сгребла её поперёк, мягче, чем это выглядело с трибун, а выглядело это, судя по звуку сверху, великолепно. Обе покатились. Лента ушла с плеча одним белым росчерком – Тай сняла её в перекате, чисто, как берут птицу с ветки.

Над полем встал тот особый рёв, в котором жалость и восторг неразличимы. Очко Клинку. Пойманную – жалеют. Айра сидела на камне, дышала, как загнанная, – наполовину честно, – и слушала, как три яруса чужих людей стонут от сочувствия к бедной, отчаянной, почти добежавшей девочке из Тени.

Жалеют. Всем плацем. Забудут к ужину. Всё по науке.

Тай нависла над ней, сияя, с лентой в кулаке, и протянула свободную руку – рывком поставила на ноги, легко, как ставят табурет.

– Это служба, – сообщила она с достоинством. И тише, только для двоих: – Ты сдержала слово. Бежала медленно.

– Изумительно медленно.

– Мне понравилось то место, где ты споткнулась. – Тай прищурилась. – Очень было похоже на правду.

– Это и была правда.

– Вот и я говорю: похоже.

Она ускакала к своим – предъявлять ленту, – а Айра пошла к восточной стене, прихрамывая на честно добитое колено. Виерна стояла у черты. На Айру она так и не взглянула – ни когда та бежала, ни когда упала, ни теперь. Смотрела она на поле, где ловцы уже стягивались к судейскому столу, и лицо её выражало ту меру скуки, какой люди вроде Виерны отмечают дела, сделанные как надо.

К вечеру праздник догорал по всем правилам ярмарки: трибуны пустели, флажки обвисли, у столов Марги дометали последнее, и один нтар, никем не преследуемый, деловито волок под трибуны недурственную цепочку сосисок – праздник у всех сегодня был урожайный.

У доски вывесили счёт первого дня. Клинок шёл впереди – на то он и Клинок. Тень, спасибо близнецам, держалась достойнее, чем от неё ждали. Под счётом висели завтрашние сетки. Айра нашла свою строку не глядя – она знала её наизусть со вчерашнего вечера, но всё равно перечла дважды.

«Сол – Кестил. После полудня».

У лестницы под галереей культурная программа выплачивала выигрыши: Тевр считал вслух, при свидетелях, и сдачу отсчитывал до медяка. Очередь к нему стояла длиннее утренней, и лица в ней были поучительные.

Медяк, поставленный на неё, обернулся дюжиной. Тай получила выигрыш торжественно, как ленту, пересчитала при свидетелях – и тут же разделила по-своему: шесть себе, шесть – Айре.

– Приданое, – объявила она, ссыпая медь в подставленную ладонь. Слово она нашла сама и была им очень довольна.

Шумели, впрочем, не о боях.

– А дух? – напирал на Тевра здоровенный парень из Клинка, для убедительности упираясь кулаками в ящик. – Целый день! Весь плац! Не явился!

– День не окончен, – отозвался Тевр, не поднимая головы от доски. – И ночь тоже входит. Я уточнял.

Ставку он закрывать отказался – не из хитрости: по правилам. Правила он сам записал на обороте доски и теперь зачитал вслух, слово в слово: праздник объявлен на два дня, а значит, и явление, буде оно случится, подлежит зачёту до конца праздника. Фонд не разыгрывается – фонд ждёт.

Три факультета, никто никому не верит – а монеты несут ему. И понятно почему: единственный человек на всём празднике, который нашёл себе уважительную причину во всём этом не участвовать.

– А если он и завтра не явится? – спросил кто-то, уже понимая, что зря.

– Тогда фонд разделят ставившие «не явится». – Тевр постучал пальцем по обороту доски. – Записано.

– Это ж сколько им на брата выйдет?..

Вопрос повис. Молчание сделалось задумчивое: считали все. И цифры выходили интересные – оказывается, большинство вкладывало слишком уж много веры в духа.

Спорить с этим было не о чем, и к ящику уже проталкивались следующие: у Архива на завтра был шкаф, и ставили теперь на шкаф.

Ставили, что характерно, не на то, кто из новичков вытянет из кучи настоящее. Это старших не занимало нисколько. Ставили на то, всплывут ли в шкафу монеты Менялы, – и если всплывут, то у кого раньше выпадет зуб.

– Зубы-то тут при чём? – не поняла Ним.

– Известно при чём, – сказали ей из очереди с полной серьёзностью. – Кто их трогает – у того выпадают. Проверено.

– Кем проверено?!

Отвечать никто не стал: очередь была занята.

Одна байка, один вечер – и уже «проверено». А завтра кто-нибудь для верности выбьет себе зуб сам – чтоб уж свидетельствовать с полным правом.

Кессельроде пришёл платить в сумерках – когда очередь рассосалась и свидетелей, по его расчёту, поубавилось. Расчёт был верный, выдержанный и не учитывал одного.

Серебро он отсчитывал на угол ящика аккуратными столбиками, не глядя на Тевра, с лицом человека, который оплачивает чужую ошибку. Стемнело уже прилично, монеты ловили последний свет и позванивали – негромко, чисто, на весь тихий двор.

Айра заметила его раньше всех – по привычке, которая была старше её приличной жизни: следить за тенями, пока прочие следят за деньгами.

Из щели под нижним ярусом, из темноты, в которую не пролезла бы и его голова, вытекал Кот. Именно вытекал – по-другому это не называлось: тень в щели набухла, качнулась и пошла наружу потоком, как идёт из квашни опара, которой стало тесно. На последнем камне поток собрался обратно в тушу – огромную, пушистую, с очень знакомым драным ухом и белой лентой через плечо, вопиюще неуместную посреди пустеющего двора. Туша стояла на четырёх тонких лапках, как кованый сундук на пёрышках, и не боялась никого.