Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 273 (всего у книги 361 страниц)

Глава 10. Повезло

Глава 10. Повезло

Наутро после Порога академия выглядела как город после ярмарки: у трети первокурсников что-нибудь было перевязано, у половины что-нибудь болело, и все шестьдесят шесть наперебой рассказывали друг другу, как оно было на самом деле. Судя по рассказам, вчера тут прошло не одно испытание, а шестьдесят шесть разных, и в каждом рассказчик держался героем.

Пшёнка при этом пахла как всегда. Это настораживало: раздавал её Кессельроде.

Вообще-то в то утро у котлов было людно: Порог накануне проиграли тридцать три человека, и кухня, разом разбогатев на столько дармовых рук, явно не знала, куда их девать. Штрафники в серых фартуках таскали, скребли, мешали и путались друг у друга под ногами – но кормёжка шла быстрее, чем когда-либо за всю немалую здешнюю историю. Проигравшие держались кучками, вполголоса пересчитывали друг друга и даже посмеивались: беда на тридцать три души – уже не беда, а служба.

Но взгляд очереди цеплялся только за него.

Кессельроде стоял за стойкой в сером фартуке поверх красного – сочетание, за которое в приличных домах вызывают на дуэль, – и мерно работал черпаком, не поднимая глаз. Кучки штрафников его не приняли – или он не принял кучек: вокруг него была пустота на пару шагов. Она у него, похоже, водилась всегда и всюду, как у других водится запах. Очередь двигалась мимо быстро и тихо: смеяться в лицо архонтиду не решался никто, так что весь смех уезжал дальше, к столам, и там прятался в миски.

Командовала всем этим хозяйством кухонная тётка – широкая, красноносая, в переднике, застиранном до цвета здешнего неба. Командовала без всякого почтения к родословным: «котёл ближе», «черпак глубже», «не спи». Кессельроде подчинялся молча, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, кроме того, что где-то в неведомой дали, за горизонтом этого месяца, кому-то однажды будет очень стыдно.

Двое его вчерашних красных, кстати, тоже нашлись при котлах – у дальней стены, спинами к залу, старательно незнакомые ни с ним, ни друг с другом. За уловом ходят толпой, за штрафом – поодиночке.

Айра отстояла свою очередь, никуда не влезая. Прятаться она не стала – прятаться значило бы, что ей есть чего бояться. А бояться нечего: ей вчера – все видели – просто повезло.

– Сол, – сказал Кессельроде, когда она поравнялась с ним.

– Кессельроде, – отозвалась Айра.

Он положил ей пшёнки. Не шлёпнул, не плеснул – положил: столько, сколько всем, ни крупинкой меньше, с той холодной аккуратностью, с какой отмеряют яд. Вчера он ревел на всю столовую. Сегодня у него было спокойное, вежливое, очень взрослое лицо – и это нравилось Айре куда меньше рёва.

Она уже отходила с подносом, когда он сказал ей в спину – негромко, только для неё:

– Приятного аппетита.

Быстро учится, – подумала Айра, не оборачиваясь и не сбиваясь с шага. – Жаль. Глупым он нравился мне больше.

За столом Тени её ждала Тай – с двумя мисками, как всегда, и с восторгом, которого хватило бы на четверых.

– Он тебе плюнул? – спросила она вместо приветствия.

– Нет.

– Странно. Я бы плюнула. – Тай подумала. – Ну, то есть если бы я стояла месяц у котлов, а мимо ходила бы та, из-за которой стою... Слушай, а ведь это из-за тебя он там стоит.

– Он там стоит, потому что не принёс метку.

– Вот я и говорю: из-за тебя. – Тай отправила в рот ложку и продолжила с набитым ртом, отчего вышло душевнее: – Месяц. Целый месяц у котлов. Я бы умерла. Нет, сначала я бы всё там сожгла, а потом умерла. Так бы меня и запомнили, – закончила она мечтательно, – поджигательницей.

Айра ничего не ответила, просто предпочла сосредоточиться на еде.

– А ещё говорят, – Тай нависла над столом, и голос её упал до сценического шёпота, слышного через три стола, – что вчера в давке сняли метки у пятерых. У пя-те-рых! И никого не поймали. Старшие говорят – такого не было лет десять. Говорят, кто-то из наших – ну, из первых – работал под шумок. Представляешь?

– Кошмар какой, – Айра подула на пшёнку.

– Я тоже так сказала! – Тай откинулась, довольная. – А Брек сказал: у кого сняли – сами виноваты. Учебное имущество надо стеречь. Он вообще сегодня добрый: у него после Порога всегда хорошее настроение, старшие говорят, он один раз даже улыбнулся. В прошлом году. Никто не выжил... то есть все выжили, но перепугались страшно.

Пшёнка была как пшёнка. Айра съела всё: пуганая едой не бросается.

До обеда шли основы плетений, и большой практический зал снова собрал весь первый курс – уже без торжественности показа, буднично, как собирают на работу.

– Прошлый раз вы звали нить по одному, – сказал Брек, проходя вдоль строя. – Это было медленно и поучительно. Теперь будете звать все разом, каждое занятие, пока не научитесь. Кто боится – бойтесь молча. Начали.

Шестьдесят шесть рук поднялись ладонями кверху.

Зал стал похож на ночной луг: там и тут, вразнобой, проступали огоньки – серебряные, рыжие, зелёные, – дрожали, гасли, проступали снова. У кого-то нить шла сразу и стояла смирно. У кого-то вспыхивала и лопалась с сухим щелчком. Слева от Айры серый паренёк – тот самый, что отрабатывал дыхание, – звал свою с зажмуренными глазами и шевелил губами, как над молитвой.

Не обошлось и без происшествий. У одного красного нить вырвалась, свечкой ушла под потолок и там повисла – тонкая, рыжая, обиженная. Красный задрал голову и растерянно подпрыгнул.

– Не прыгать, – Брек даже не обернулся. – К вечеру сама опадёт. Заодно будет чем заняться сторожу.

У другого нить хлопнула прямо над ладонью и закоптила ему брови. Сосед его сдавленно хрюкнул и тут же сделал вид, что закашлялся.

Тевр ронял нить аккуратно. Она у него проступала, исправно стояла положенные мгновения и гасла без фокусов – даже провалы у него выходили экономные, без утечек и порчи имущества. Айра начинала подозревать, что если Тевр когда-нибудь упадёт с лестницы, то упадёт на две ступеньки: сколько потребуется, и ни одной лишней.

А потом пришла очередь чего-то посерьёзнее.

Тай стояла, высунув от старания кончик языка, и держала над ладонью огонёк – рыжий с белым сердцем, гудящий, рвущийся, – держала так, как держат за ошейник большую злую собаку. Секунда. Две. Три.

На четвёртой полыхнуло до потолка.

– Ру, – сказал Брек, и пламя село, как та самая собака по команде.

– Три секунды! – выдохнула Тай, красная и сияющая. – Мастер Брек, три! На показе он меня вообще не слушался!

– Три, – согласился Брек и черкнул в ведомости. – Прогресс.

Тай просияла так, что стоявшие рядом на всякий случай отодвинулись ещё на шаг. Слово «прогресс» из уст Брека, судя по всему, шло по цене небольшого поместья.

Дальний угол строя не светился вовсе: там стоял Кессельроде, один на добрых пять шагов – рядом с архонтидом нить не шла даже у самых старательных. Он отбывал занятие, глядя поверх голов, и угол его выглядел, как прорубь среди костров.

Айра стояла со всеми, честно поднимала ладонь и честно звала. Внутри было привычно пусто, только теперь пустота носила казённое имя: канал спящий. Самое удобное из её нынешних имён. Единственное занятие в академии, где ей разрешалось не мочь.

– Сол, – Брек оказался рядом. – Раз твоя спит – работай тем, что не спит. Иди сюда. Смотри и говори, что видишь.

Она подошла. Курс перед ними мерцал и потрескивал.

– Вон тот, – Айра кивнула на красного через два ряда. – Тянет рывками. Дёргает, как ведро из колодца. Сейчас порвёт.

Нить у красного лопнула и стеганула его по рукаву. Красный зашипел.

– Дальше.

– Девушка в сером. Держит на страхе: боится сильнее, чем зовёт. Уронит, как только кто-нибудь рядом громко чихнёт.

Рядом с девушкой чихнули. Нить упала.

– Дальше.

Она читала их, как читала когда-то рынок: не лица – повадку. Кто тянет с запасом, кто выложился до дна и стоит пустой, кто держит нить, как первый в жизни кошель, – слишком крепко, до дрожи, так, что сама хватка душит дело. Брек слушал и время от времени коротко хмыкал – что в его исполнении, кажется, означало бурные овации.

На дыхательном пареньке она чуть не споткнулась.

Нить у того стояла тоненькая, серебряная, смирная – а у самой ладони, в основании, поползла. Айра увидела это ясно, как видят сползающий узел: вот сейчас, на счёт два, соскользнёт и...

– Этот сейчас уронит, – сказала она на вдох позже, чем увидела.

Нить соскользнула и погасла. Паренёк охнул.

Брек посмотрел на нить. Потом на Айру – чуть дольше, чем на нить.

– Глаза на месте. – И пошёл вдоль строя дальше.

Отставать на вдох, – записала себе Айра, глядя ему в спину. – Всегда отставать на вдох. Первое правило рынка: не показывай, что увидела цену раньше продавца.

К концу занятия зал побледнел лицами и притих: нить пила своё честно, и крови у первого курса, как и обещал Брек, было не так уж много. Кто-то из красных, кому, видно, законы не писаны, перестарался – его качнуло и повело куда-то в сторону. Брек, не прерывая обхода, взял его за шиворот и посадил у стены, как ставят к печке промокший сапог.

– Правило было. Одно. Моё.

Дыхательный паренёк сидел там же, у стены, и ему совали кто хлеб, кто флягу. Брек оглядел это хозяйство без удивления.

– До ллеу вам, – сообщил он, закрывая ведомость, – как до столицы пешком. Утешение одно: столица стоит на месте, и единственное, что от вас требуется, – это идти в нужную сторону. Обедать. Все.

За обедом Тай рассказывала про «прогресс» всем, кто садился рядом, – а «рядом» в её случае означало половину столовой. К третьему пересказу секунд стало пять, к четвёртому Брек «чуть не улыбнулся». Айра ела и кивала в нужных местах: подруга, получившая похвалу, имеет право на проценты, а проценты Тай всегда брала пересказами.

– Между прочим, я тренировалась, – заявила Тай, отдышавшись после пятого пересказа. – Всю ночь. В умывальне, над тазом с водой – я предусмотрительная. Соседи стучали в стену. Я считала, что это они мне хлопают.

– Разумно.

– Я тоже так решила.

После обеда Тень спустилась в свой подвал, и дверь без ручки закрылась за шестёркой сама – услужливо, как всегда при декане.

Декана звали Виерна. Сама она имени так и не назвала – Айра вычитала его в день жребия, вверх ногами, из бумаг куратора Отта, пока расписывалась за пластинку: мелкая строка в шапке листа. Здесь даже имена не выдавали – имена добывали.

– Вчера академия мерила вас, – сказала Виерна, не тратя времени на здравствуйте. – Испытание Клинка: громкое, честное, скучное. Меня оно не интересует. Меня интересует, что от каждого из вас осталось. След. Разберём.

Она не заглядывала ни в какие бумаги. Она вообще редко на что-то смотрела – и видела всё.

– Адепты Ир. – Близнецы моргнули, один за другим, с крошечной задержкой. – Вчера вас видели в четырёх концах академии одновременно. Вас двое. Мест было четыре. Академия сочла, что вы очень быстро ходите. Ценная репутация. Не разубеждайте.

Близнецы переглянулись – коротко, зеркально. Кажется, они и сами не знали, какие два места из четырёх были не они.

– Адепт Юст. Вы гнались за своей парой через главный двор. С криком.

– Я догнал! – доложил Юст с достоинством.

– Вас запомнили. Все, кто там был. В лицо, в голос и по имени. Догнали вы одного человека. Запомнили вас – шестьдесят.

Юст открыл рот. Подумал. Закрыл. Счёт был не в его пользу.

– Адептка Ним.

Девушка с косой чуть выпрямилась.

– Вы провели испытание в корзине для стирки. Ваша пара искала вас четыре часа и трижды прошла мимо. Метку вы взяли, когда пара села отдыхать на вашу корзину. – Декан помолчала. – Прилично.

По меркам этого подвала «прилично» тянуло на праздник. Коса позволила себе выдохнуть.

– Адепт Тевр.

Тевр напрягся.

– О вас нет ничего. Ни одной истории. Ни одного упоминания. Академия не заметила, как вы прошли испытание. – Виерна наклонила голову на волос. – Образцово.

Тевр моргнул и посмотрел на собственные руки с некоторым подозрением – он, кажется, сам не знал, как у него это вышло.

– Адептка Сол.

Айра держала лицо скучным. Про неё в ведомости значилось «толково», про неё говорила столовая, и что из этого выберет декан, она предпочитала не угадывать.

– О вас говорят: повезло, – сказала Виерна. – Вчера за ужином это слово произнесли тридцать один раз. Только в столовой. «Повезло» – хорошая репутация, адептка. Дешёвая и прочная, как солдатское сукно. Ей не завидуют, её не проверяют и её не помнят дольше недели. – Она сделала паузу, небольшую и отмеренную. – Носите аккуратно.

– Да, декан.

Тридцать один раз. За ужином. Только в столовой.

Она положила это в память бережно, как кладут в рукав чужой ключ, – и заперла за этим дверь. День был не для таких мыслей. Для таких мыслей дня вообще не бывало.

– Задание с первого занятия, – Виерна уже поднималась. – Помнит его кто-нибудь?

Шестёрка молчала. Кто от испуга, кто от усердия.

– Хорошо, что молчите.

И вышла в дверь. Ногами.

Раньше Айру это почему-то успокаивало.

В приёмной ректора всё было по-своему честно: маятник шёл, стол пустовал, за дверью писало перо. После дня, набитого чужими нитями, чужими следами и чужой суетой, эта комната со своей арифметикой – час, скамья, тишина – начинала казаться почти отдыхом. Айра решила не присматриваться к этой мысли: мысль была подозрительная, из тех, что берут в долг.

На середине часа перо остановилось, и дверь кабинета отворилась.

Ректор вышел – со стопкой бумаг под локтем, в сторону выхода, по каким-то своим вечерним делам. На неё он не посмотрел. Он прошёл половину приёмной, и Айра уже вернула глаза к стене, когда он сказал – на ходу, не оборачиваясь:

– Вы прошли испытание.

– Повезло.

– В ведомости написано иначе.

Он был уже у двери. Взялся за ручку. И добавил – тем же тоном, каким сообщают прогноз на дожди:

– Одно слово. Мастер Брек небывало расточителен.

Дверь закрылась. Шаги ушли по коридору – мерные, скорые, как его почерк.

Айра сидела на скамье и смотрела на то место, где он только что был.

Он читает ведомости первого курса. Все? Или одну?

Спрашивать было не у кого. Маятник по этому вопросу мнения не имел, а имел бы – не сказал: вышколенный. Она досидела свой час до последней минуты, вывела в графе своё всегдашнее «20:00» и вышла, и приятного во всём этом не было ничего. Совсем ничего. По дороге вниз она повторила это про себя дважды – для убедительности. Убедительность не пришла.

У своей двери она встретила Тевра. Тевр стоял в коридоре со свечой и выражением человека, который трижды пересчитал сдачу, а она всё равно не сходится.

– Слушай, – свеча у него дрогнула. – У тебя ничего не пропадало?

– Например?

– Например, полкраюхи. У меня из ящика ушло полкраюхи хлеба. – Он понизил голос. – И обёртка сложена. Вчетверо. Аккуратно.

– Мыши?

– Мыши не складывают обёртку, – сказал Тевр с тоской человека, чья картина мира трещит по шву.

– Аккуратные мыши? – предположила Айра. – Академия. Тут всякое может случиться.

Тевр подумал, подумал ещё и наконец неуверенно кивнул, а затем отправился в свою комнату, бормоча что-то про «аккуратных мышей».

Айра последовала его примеру и тоже пошла к себе.

Кот лежал на кровати. Ей осталась примерно треть – та, что похуже. Для порядка она попробовала его подвинуть, упёршись обеими руками: с тем же успехом можно было двигать печь. Кот даже урчать не перестал – так, сбился с такта на четверть ноты, из вежливости.

– Это был хлеб Тевра.

Драное ухо шевельнулось в её сторону и замерло: не отпираюсь. Излагайте дальше.

– Ты же знаешь, что красть – нехорошо?

Ухо легло. Дело закрыли за недоказанностью.

Она погасила свечу, легла на свою треть и уставилась в темноту. Кот урчал, и под это урчание день начал раскладываться сам, как всегда раскладывался перед сном: по полкам, по цене, по весу.

На последней полке лежало самое тяжёлое.

– Она сказала: тридцать один раз, – проговорила Айра в темноту. – За ужином. Только в столовой.

Кот урчал.

– Понимаешь, она не сказала «говорят». Она сказала – тридцать один. Так не пересказывают, так считают. Стоишь и считаешь. Она знала, что парень у котла обжёгся дважды об одну кромку. Она знает, сколько раз за вечер сказали слово. Она выходит из комнаты в дверь, как люди, – и я ни разу не видела, как она входит.

Кот урчал.

– Её лицо нельзя запомнить. Я пробовала – оно не держится, стекает. А теперь смотри, что выходит. – Айра говорила тихо, тем самым голосом, каким на рынке считают чужие деньги. – Если её лицо не держится в памяти... то она может стоять где угодно. В зале. В коридоре. За ужином, в трёх шагах, с миской, как все. Стоять, слушать и считать. И никто никогда не вспомнит, что она там была.

Кот перестал урчать.

– Вот и я о том же.

Задание с первого занятия было: поймите, откуда я знаю. Кто поймёт – молчите. Она поняла. Позже, чем следовало, – лёжа в темноте на трети собственной кровати, – зато целиком, и молчать об этом было самым простым заданием в её жизни, потому что от таких догадок голос садится сам.

А следом, по пятам, пришла вторая мысль, и вот она уже была насквозь ледяная.

Вчера. Столовая. Обед. Давка.

Если она умеет стоять где угодно – где она стояла вчера в обед?

Айра запретила себе эту мысль. Твёрдо, как запрещала руке дрожать и сердцу частить.

Мысль не послушалась.

Глава 11. Хвост

Глава 11. Хвост

Ничего не случилось.

Ни наутро, ни к обеду, ни на другой день. Никто не вызвал её в подвал вне часа, никто не остановил в коридоре, ни в одной бумаге не всплыло её имя рядом со словом «давка». Академия жевала новости Порога, штрафники в серых фартуках осваивали котлы, у доски объявлений спорили о чём-то своём – мир жил дальше, и в этом мире у Айры всё было хорошо.

Она знала цену такому «хорошо». На рынке это называлось – товар отложили. Не купили, не вернули на прилавок. Отложили и думают.

Если она видела – почему я ещё здесь?

Ответа не было. Был завтрак.

– Так, – Тай приземлилась напротив с двумя мисками и листом серой бумаги, сложенным вчетверо. – Ты обещала. То есть я обещала, что ты напишешь. Это одно и то же, не спорь. Прошение о добавке.

– Кому добавка?

– Непобеждённым! – Тай развернула лист и разгладила его локтем, чуть не угодив в миску. – Я всё продумала. Пиши: непобеждённым в Первом пороге полагается вторая миска. За заслуги. Перед академией.

– Ты одна непобеждённая.

– Вот именно! – просияла Тай. – Расход небольшой, а закон – есть закон. На меня будут смотреть, восхищаться и стремиться стать такой, как я.

Айра посмотрела на неё поверх ложки. За соседним столом двое красных вяло спорили, чья очередь таскать воду. У котлов серые фартуки уже двигались слаженно, без вчерашней толкотни: беда за два дня стала службой окончательно. Кессельроде среди фартуков не было видно – не его смена, видимо.

Прошение о второй миске. Вот, значит, чем я занята в то утро, когда решается моя судьба. По уму, наверное, так и надо.

– Форма девять не подойдёт, – сказала она вслух. – Девятая – об изменении назначенного. Добавку тебе никто не назначал, менять нечего: надо просить о новом. И нужно основание.

– Основание – я хочу есть.

– Основание – «в целях поощрения воинских добродетелей». Поверь мне: на «хочу есть» у них точно отказ заготовлен. А вот воинские доблести вполне себе весомый аргумент.

Тай посмотрела на неё с чистым, незамутнённым восхищением – так смотрят на фокусника, который на глазах у публики достал из пустой шляпы жареную курицу.

– Ренн, ты определённо лучший человек во всей этой академии, – проникновенно заключила Тай. – Пиши после плетений. Я продиктую заслуги.

Плетения в то утро выдали курсу новинку. У морского парня из третьего ряда нить отвязалась – но не улетела, как улетают у неумех, а повисла за плечом и дальше ходила за ним: он к окну – и она к окну. Гасить её никто не взялся, трогать – тем более. На обед парень отправился первым человеком в академии с собственным хвостом, голубым и светящимся, и по дороге оброс советчиками, как обрастает ими всякий, кому не повезло на людях. Айра проводила его почти с сочувствием: уж она-то знала, каково это – когда у тебя заводится то, чего ты не звал.

А после обеда шестёрку Тени снова принял подвал, и стало ясно, что добавка, добродетели и чужой хвост были у этого дня только предисловием.

Виерна ждала их в подвале – как всегда, уже там, как всегда, без бумаг. Смотреть на декана по-новому Айра начала ещё с порога: не на лицо, которое всё равно не держалось в памяти, а на место, которое она занимала. Место было выбрано образцово: спина к глухой стене, лицо к двери. Так встают люди, которым важно видеть всех входящих.

Или те, кому важно, чтобы так подумали.

Может, хватит пытаться её изучать? – велела себе Айра. – Ну поймёшь ты её, и дальше что? Тоже добавку запросишь?

– Мел, – вместо приветствия Виерна повела рукой на пол. – Пройти и не оставить следов. По одному.

Пол подвала был присыпан белой пылью – тонко, от порога до дальней стены. Следующий час шестёрка ходила по ней и училась оставлять её нетронутой. Юст наследил всей подошвой – дважды, с нажимом, как расписываются в важной бумаге. Близнецы прошли друг за другом, а след остался как от одного человека. Про близнецов Айра давно решила не думать. Сама она первым делом села и стянула сапоги: подошва врёт, стопа – нет. Первый заход сделала вдоль стены, где пыль легла с прорехами, – боком, приставным шагом, с ребра стопы, перенося вес плавно, как переливают из кружки в кружку. Второй – серединой, след в след по отпечаткам Юста: они были больше её стопы на два пальца, и её шаг тонул в них без остатка. А к третьему заходу середину истоптали до голого камня, и по нему чисто прошёл бы кто угодно. Она и прошла – скучно, как по улице. Этому её выучила улица – раньше, чем буквам.

Виерна, оглядев мел за её спиной, не сказала ничего. «Ничего» грело дольше, чем положено, и пришлось велеть ему перестать.

Очередь была на Тевре, когда декан подняла ладонь. Он замер, не донеся ступню до пола.

– С этим достаточно. Порог кончился, и все вы показали, что хоть что-то из вас можно вылепить. Наук у Тени шесть. Первая – след: оставлять и читать. Ею и закончим, прежде чем идти дальше.

Тевр осторожно вернул ступню на пол.

Виерна прошла вдоль стола – беззвучно, как всё, что она делала. Мел под её шагами остался нетронутым. Никто не удивился.

– Внутри факультета назначены цели. Каждому из вас – один из вас. До конца недели вы принесёте мне день своей цели: по часам, с местами, без украшений. Проверять буду сама. По своим часам.

Шестёрка сидела очень тихо. Юст поднял руку – по-строевому, углом.

– А цель будет знать, что за ней?..

– Будет, – не дала ему договорить Виерна. – Все вы теперь знаете. За каждым из вас с этого часа ходит тень. Кто найдёт свою – назовёт мне её, с доказательством. Доказательство – это то, после чего не спорят. Ошибётесь в имени – ошибка обойдётся дороже молчания.

– А если я свою тень... – Юст замялся, подбирая слово, – установлю. Догнать можно?

– Вам – нельзя.

Кто-то тихо хохотнул и тут же замолк. Юст сел с достоинством: ему отказали по всей форме.

– Имена целей я вам не раздам, – продолжила Виерна. – Каждый найдёт своё сам. Сегодня. В том месте, где будет уверен, что его никто не видит.

Вот теперь стало тихо всерьёз. По спинам, по разом опущенным глазам было видно: каждый прикидывает своё место. У каждого оно было.

– Занятий в этом подвале до конца недели не будет, – закончила декан. – Ваше занятие будет ходить по академии. У каждого – своё.

Дверь выпустила их по одному. Шестёрка расходилась из подвала молча и врассыпную, старательно не глядя друг на друга, и Айра подумала, что со стороны они сейчас похожи на людей, которые вместе разбили дорогую вазу и договорились не знать друг друга до конца жизни.

Место, где она была уверена, что её никто не видит, у Айры имелось одно.

Она сообразила это ещё на лестнице из подвала – и остаток дня носила это знание в себе, как носят занозу: не смертельно, но забыть не получается. Можно было не ходить. Можно было решить, что записку ей подсунут под дверь, как всем добрым людям, и лечь спать.

Но сперва в любом случае был её час в приёмной.

Кот увязался за ней от самого жилого крыла – вывалился из-за угла и пошёл рядом, вразвалку, как ходят не следом за кем-то, а по собственным делам, которые просто совпали с чужими.

Иди домой, – сказала ему Айра одними губами, пока коридор был пуст. – Что тебе от меня надо? Спал же – вот и спи дальше. Кыш.

Кот не отстал. Кот даже не сделал вида, что слышал.

Всю дорогу у неё была одна забота – никого не встретить. Коридоры в этот час стояли пустые, ужинные, но у каждого поворота она держала наготове объяснения: не мой, сам увязался, впервые вижу. Объяснения были дрянь. Правда – о том, что Кот просто решил жить в её комнате и она ничего не может с этим сделать, – ещё хуже. До приёмной они дошли, так никого и не встретив, и все заготовки пропали даром, как пропадает любой честный труд.

В семь она вписалась в журнал. Перо за дверью писало, маятник шёл. Пегая кошка была на посту: подоконник, клубок, нос под лапой.

Кот прошёл мимо стола, мимо часов, оценил скамью – единственную мебель, на которой сидят просители, – и взошёл на неё, как всходят на трон. Скамья скрипнула. Айра села на оставшуюся треть и приготовилась провести час, глядя в стену.

Кошка на подоконнике подняла голову.

Дальше всё довольно быстро полетело в ррагову бездну. Пегая встала – вся, разом, от ушей до заломленного хвоста, – распушилась вдвое против обычного своего размера, выгнулась дугой и зашипела. Не на Айру. Мимо Айры. Туда, где, развалившись и свесив лапу, лежал Кот.

Айра сидела неподвижно.

Шипение стояло в приёмной, тонкое и злое, как пар из-под крышки. Кошка смотрела круглыми жёлтыми глазами Коту в морду, в драное ухо, в наглую свешенную лапу – и хвост её бил по подоконнику.

Прекрасно, – Айра держала спину прямой, а лицо скучным. – Просто прекрасно. Сейчас на этот концерт выйдет хозяин кабинета – и что я скажу? Кот? Какой кот? Впервые вижу этого кота.

Заготовка была дрянь. Хуже заготовки был только её собственный рот: однажды при этом человеке он уже открылся сам – и выбрал собаку. Второго зверя их разговор мог не пережить.

Кот, единственный из всех, ничего предосудительного в положении не находил. За всю бурю он поднял веки один раз – оба сразу, вместе с головой, – оглядел шипящую на него кошку с головы до хвоста, без спешки, как оглядывают товар, за который просят слишком дорого. И снова улёгся спать.

Кошка зашипела громче.

Дверь кабинета открылась.

Ректор вышел на порог – без бумаг, только с пером в руке. Посмотрел на кошку. На скамью он толком не посмотрел – скользнул, как по мебели, по Айре и по всему остальному.

– Дисциплина.

Кошка осеклась на полушипе. Постояла дугой ещё мгновение – для достоинства, – потом шерсть на ней улеглась, и она села, обернув лапы заломленным хвостом. Глаза остались круглыми.

Айра изо всех сил держала лицо.

Дисциплина. Кошку зовут Дисциплина. Что за идиотское имя, да, Кот?

– Ваша работа? – спросил ректор, не оборачиваясь к ней, – только кивнул в сторону кошки.

– Нет.

– Жаль, – сказал он. – Было бы хоть какое-то объяснение.

И ушёл к себе, прикрыв дверь. Перо за дверью заработало с того же такта, на котором остановилось.

Кота ректор не заметил. Ректор, который читал даже ведомости первого курса. Айра посидела с этой мыслью, повертела её и убрала на полку к тем, которые решила не думать: полка была прочная, место ещё оставалось. Не заметил и не заметил, не такой уж он и заметный, в конце концов.

Свой час Айра отсидела весь, до донышка. Кошка Дисциплина отсидела его же на подоконнике, не сводя круглых глаз со скамьи, и хвост её время от времени вздрагивал. Кот спал. Из всех троих спокойнее всех в этой комнате был тот, кто в ней даже не значился.

Уходя, она чувствовала спиной два взгляда: один жёлтый, другой – никакой. Кот так и остался дрыхнуть в чужой приёмной.

Черепица ночью была холодной. Днём, в Порог, она грела сквозь одежду, как бок печи, – ночью стала как всё здесь: казённой.

Айра поднялась по водостоку в темноте, на ощупь, за двадцать вдохов. Села на скате, где лежала тогда, – под зубцом парапета, спиной к тёплой трубе. Двор внизу спал. В дальнем крыле горели два окна, и в одном из них, зелёном от чьей-то нити, кто-то платил кровью за науку.

Можно было ещё поверить, что она ошиблась. Что записка ждёт под дверью. Секунды три можно было в это верить.

Под зубцом парапета, прижатый обломком черепицы, лежал бумажный квадрат.

Она развернула его не сразу. Сначала посидела, глядя на двор, и внутри у неё было холодно и правильно – как всегда, когда сходится счёт, который лучше бы не сходился. Крыша была её местом. Единственным во всей академии, не записанным ни в один журнал. Сюда не вела ни одна бумага, ни один свидетель, ни один долг. Здесь она была уверена, что одна.

Виерна знала и это.

Приятно быть умной, – подумала Айра, разворачивая квадрат. – Просто до дрожи приятно.

На бумаге, круглым казённым почерком, стояло одно слово:

«Юст».

Ни печати, ни подписи. Подпись тут была не нужна: подписью было место.

Айра сложила квадрат, убрала за пазуху и ещё немного посидела, привыкая к новой мысли, как привыкают к холодной воде. Мысль была простая: мест, где её никто не видит, у неё больше нет. Может, и не было никогда – просто раньше ей хватало ума этого не знать.

Внизу, через двор, прошла тень – обычная, человеческая, с фонарём: сторож. У всех в академии была своя ночная работа.

Слежка за Юстом оказалась занятием, с которым справился бы слепой ветеран на покое.

Глаза для этой работы не требовались вовсе: утром Юста было слышно от умывален («Кто взял моё полотенце? Оно с меткой! С вышитой!»), в переходе – по шагам, которыми он мерил коридор («строевым», сказала бы Тай), за завтраком – по спору о том, честно ли считать сданную добровольно метку победой. Юст считал, что нечестно. Юст вообще, как выяснилось, стоял за честность во всех её видах – горой, громко и без разбору.

Айра ходила за ним весь день – и работой это можно было назвать с большой натяжкой. Она сидела через два стола, стояла через один прилавок, шла другой стороной перехода. День цели складывался сам, по часам, и часы эти были такие: где орал, о чём орал, кто не выдержал первым.

Свою тень Юст, кстати, тоже искал – тем же способом, каким делал всё остальное: в лоб. Он останавливался посреди перехода и резко оборачивался. Он заглядывал за колонны – по очереди, за каждую. Один раз он гаркнул «АГА!» в нишу со статуей. Статуя выдержала. Айра, сидевшая в трёх шагах на подоконнике, – тоже.

А потом он подошёл к ней сам.

– Слушай, – спросил он в лоб. – Это ты за мной ходишь?

– ...не-е-ет, – сказала Айра чистую правду. – Я тут сижу.

Юст оглядел её: на виду, на подоконнике, с яблоком – самая заметная точка перехода.