Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

И пошла со своим ведром дальше – навстречу недостачам, которых не было.

К мастерской Айра сделала крюк без дела – всю зиму делала его и не видела причин менять заведённое. У двери с табличками «Мастерская. Посторонним не входить» и «Стучать. Ждать. Не трогать» стояли двое из людей Кер – с прибором в ящике, судя по лицам, давно. Изнутри доносился наждак: мерный, ни для кого.

– Стучали?

– Дважды. – Второй, помолчав, добавил с сомнением: – А там точно кто-то есть?

– Ждёте?

– Ждём.

– Значит, всё по табличке.

Она кивнула им и пошла дальше. Наждак за дверью не сбился ни на такт. В лекарской Серака больше не держали – уже хорошо.

Мимо лекарской она и прошла – нарочно, крюком к крюку. Чашка стояла, где оставлена: обычная, из столовой, простоявшая на подоконнике всю её столицу. Айра сняла её и понесла вниз.

– Отработала, – уведомила она чашку по дороге. – Кому ставили, тот дошёл. Живёт при хозяйственном дворе. Ищи его теперь.

В столовой чашка ушла в общую стопку – неотличимая, безымянная. Лучший вид службы.

Новую власть Айра увидела после полудня – и услышала раньше, чем увидела.

По галерее хозяйственного крыла шла процессия. Впереди – Альена Кер, в сером, с теми же папками перед собой – только несли их теперь не в чужой зал, а по своему коридору. За ней – магистр Ольдер, старший по ревизиям, с охапкой разграфлённых листов и с лицом человека, у которого однажды уже горел шкаф и который чувствует, что это было не в последний раз: опись, которую всю жизнь вёл он, теперь вели им. А замыкал шествие Юст – и вот Юст единственный из всех шёл счастливым. На сгибе локтя он нёс «Положение об академии» – своё собственное, истрёпанное, с закладками, – и нёс его так, как несут хоругвь.

– Пункт третий, – говорил он на ходу, с наслаждением. – Раздел о переучёте. Его никто никогда не применял! Никто! Я думал, я один его читал!

– Теперь применят, – мрачно предрёк Ольдер.

У поворота процессия остановилась: Альена сверилась с чем-то в верхней папке. Стояла она так, что галерея вокруг сама собой делалась приёмной. И в этой тишине стало слышно кастеляншу: ключи у неё на кольце звенели не в лад – она перебирала их не глядя, снова и снова, как перебирают чётки, и по перезвону выходило лучше всяких слов, что где-то на этом кольце есть ключ, которому сейчас лучше бы не находиться.

– Я полагаю, – прозвучало мерно, обкатанно, – начнём с описи. Годовая сверка назначена на весну уставом, который здесь так чтут. – Лёгкий наклон головы в сторону Юста, и Юст просиял. – Дом Кер лишь следует заведённому порядку. Ключевую ведомость предоставит стража, инвентарную – деканат. Расхождения буду смотреть лично.

Голос долетал до Айры через пролёт – как раз настолько, насколько ей было по дороге: один пролёт, и его хватило.

Смотреть лично. Расхождения. В академии, где я полгода ходила по ночам и где половина интересного лежит не там, где его станут искать. У-ху-ху...

Знак под одеждой был спокоен – ему-то что. А вот ей стало тесно. Не страшно – тесно: как в хорошем зале, где вдруг зажгли все свечи разом и стало некуда поставить тень.

Дальше по галерее, у окна, обнаружилась Виерна – она наблюдала процессию с лицом человека, читающего знакомую книгу с плохим концом.

– Госпожа декан.

– Адептка. – Виерна не повернула головы. – Любуетесь?

– Учусь.

– Похвально. – Это она ответила не сразу – и не потому, что подбирала слова. – Заведённый порядок, адептка, тем и хорош, что его можно завести в любую сторону. Запомните.

Остаток дня академия её не трогала. Про запрет Айра узнала к вечеру – от Тай, которая влетела в комнату с новостью наперевес:

– Распоряжение! На доске! Животных в жилых корпусах – заявить и вывести! До конца недели!

– У нас нет животных.

– Сегодня – в жилых! – Тай видела корень вещей. – А завтра? Завтра они до Дисциплины доберутся?!

– На этого человека я бы посмотрела. Издалека, из-за угла.

– Все так говорят! Старшие уже принимают ставки: два к одному, что распоряжение никто не решится даже прочитать ей вслух.

Был в этих стенах ещё один жилец, которого запрет не касался вовсе, – по причине простой и железной: его не существовало, ни в списках, ни на чьих глазах. Заявить его было нельзя, предъявить – нечего. Самый защищённый обитатель академии. Первый раз на её памяти кого-то спасало отсутствие в списках.

Вмятине на мешке Айра ничего говорить не стала. Незачем баловать.

Вечернюю сводку принесла Тай, бегавшая за кипятком: Дисциплина как сидела на своём подоконнике в приёмной, так и сидит. Жилые корпуса её не касались, распоряжения – тем более, и к ужину академия сошлась на том, что было ясно с самого начала: Дисциплина – не животное. Дисциплина – это Дисциплина.

Поздно вечером Айра села на подоконник – на свой, обжитый с осени – и подвела итоги дня, как всегда: на ладони.

Перо было тёплым – тем самым теплом, изнутри. Значит, там, в столице, среди свадебных переговоров, он помнил. Она подержала перо в пальцах чуть дольше, чем требовала проверка, и убрала обратно за подкладку. Окно его кабинета сегодня не горело – единственное тёмное на всём фасаде. Ну и пусть: главное из того кабинета она увезла за подкладкой.

Медяков на ладони лежало пять. Один – жалованье, стёртый, тёмный, честный. Четыре – гонорар, столбиком, от Тевра.

Пять. Начинала я эту зиму за угол и две миски в день, а прошлую жизнь – с нулём. Оценщик растёт в цене. Медленно.

Она ссыпала медяки в новый кошелёк – старый уехал со столицей, а этот, не спрашивая, сшила Ним из старой рукавицы – и уже собиралась слезать с подоконника, когда в дверь стукнули. Коротко, дважды, без паузы Верена на «можно не открывать», а Тай не стучала вовсе. С той самой силой, с какой стучат люди, которым откроют.

За дверью стояла Адалис Кер.

Невеста дома Кер. Та самая, ради переговоров о которой он и остался в столице.

Дорожное на ней было ещё не снято – свой возок, на сутки позже обоза дома Кер, и первым делом сюда: коридор она нашла без провожатых и без единого лишнего вопроса. Таких чистых совпадений не бывало даже у неё в промысле: второй человек из дома Кер за эти дни выходил прямо на неё – и оба раза из-за одного и того же лорда.

Рука дёрнулась было к подкладке, к перу, – и Айра ей не позволила. Не при ней.

– Адептка Сол, – сказала Адалис Кер.

– Госпожа Кер.

Адалис оглядела её – быстро, внимательно, от лица до рук, как оглядывают не человека, а итог, – и уголок её рта чуть двинулся. У других это называлось бы улыбкой.

– Зима вышла нескучной.

– Я проследила.

Глава 7. Невеста

Глава 7. Невеста

Адалис Кер ждала у порога – дорожное не снято, перчатки в одной руке, как сложенный веер, – и уходить не собиралась. За спиной скрипнула кровать: Тай села смотреть. Смотрела она поверх кружки – взглядом, под которым на заставах сознавались возы с двойным дном.

– Поздний час, госпожа Кер. – Айра опёрлась о косяк.

– Поздний час – единственный, в который визитов не наносят. – Голос у Адалис был той же прохлады, что ночь за окном. – Значит, и визита никакого нет. Составьте мне компанию – до конца галереи. Дальше не задержу.

Это Айра уже слышала. Зимой, слово в слово, – и та прогулка обошлась ей в знание, которое академия отрабатывает до сих пор. Тогда она назначила себя стоящей на стрёме. Выяснилось: у Адалис Кер на прогулках по делу идут оба.

– Я недолго, – пообещала она Тай.

– Ага, – согласилась Тай, не поверив ни единому слову.

Айра шагнула в галерею – гулкую, ночную, со свечами через одну. За окнами капало: весна работала и в темноте, без надзора. От плаща Адалис пахло дорогой: пылью, лошадьми, чужими постоялыми дворами. Дорога была не смыта – дело не ждало даже умывания. Такие вещи она умела ценить: по ним видно, что у человека горит.

От первого же поворота за ними увязался огонёк – вольный, из одичавших за зиму – и пристроился над плечом Адалис, как нанятый фонарь. Она не отогнала. Дом Кер умел принимать дармовую службу.

Шли молча до третьего окна. У третьего Адалис заговорила – вторым своим голосом, рабочим, уже знакомым:

– Зимой я вас ни о чём не просила. И вы прекрасно справились.

– Стараюсь. Особенно когда не просят.

– Тогда будем считать, что об одном одолжении я вас уже просила. – Она чуть наклонила голову, признавая сделку задним числом. – Дом Кер аккуратен в записях. Теперь я прошу о втором.

Она остановилась у окна – будто галерея была её кабинетом, а окно – креслом для посетителей. Повернулась. Посмотрела прямо.

– Помогите мне не выйти замуж.

Капель за окном отстучала свою строчку. Айра поискала, что на такое отвечают. Улица знала слово для любого дела на свете – для этого не знала.

– Обычно просят наоборот.

– Обычно и зимы скучные.

Перо лежало за подкладкой, у самого сердца, и было тёплым. Рука не дёрнулась – Айра даже не заметила, как её удержала: за дорогу это вошло в привычку. Пальцы она всё-таки прижала к ладони – как на льду хватаются за перила.

– Расскажите с начала. Кто решил, что решено, и что уже подписано.

– Решил дом. Подписано – ничего: переговоры идут в столице, мать ведёт их отсюда – и ведёт быстро. Помолвку объявят, когда сочтут, что пора, – а сочтут скоро: мать не любит длинных дел. – Адалис говорила ровными строками, ничего не пропуская. – Дому нужен второй голос в Совете. Я к голосу прилагаюсь.

– А сказать «нет» вы...

– Сказала. – Впервые за разговор у неё дрогнул не тон – темп. – Мать выслушала и внесла моё «нет» в расписание переговоров. Между примеркой и обсуждением стола. Оно там до сих пор значится. Исполненным.

Вот теперь стало похоже на правду. Так это и делается: рот человеку не затыкают – просто подушку, в которую он выговорился, подшивают к делу.

– Почему я? У дома Кер довольно людей.

– Люди дома Кер работают на дом Кер. – Это Адалис произнесла без горечи, как называют цену. – А мне нужен человек, который умеет, чтобы события не происходили. Вы полгода делали именно это. Ни ссоры, ни истории, ни того, о чём потом пишут. Мне нужна такая же работа. Со свадьбой.

Прятала от Совета одного ректора – теперь прячь свадьбу от её собственной матери. Растём. Скоро буду всю академию прятать.

– Условие. – Айра остановилась, и Адалис остановилась тоже: слушать она умела всем телом. – Одно. Заказчик мне не врёт. Ни в большом, ни в мелочи. Соврут – уйду, и уйду в самый интересный момент.

– Дом Кер не врёт. Дом Кер формулирует.

– Вот это тоже не пройдёт.

Уголок рта двинулся. Второй раз за вечер – по её меркам, буря.

– Хорошо. Вам – не буду. Что вы возьмёте за работу?

– А что даёте?

– То же, чем платили вы. Одолжение. Без срока, без записи. Востребуете, когда понадобится.

Расписка без бумаги. Бумажные Айра в прежней жизни и жгла, и крала – эту не взять ничем. Она кивнула.

Ей был должен целый дом Совета. Вслух не похвастаешься – но про себя можно. Про себя она и похвасталась.

– Тогда о деле. Что вы умеете такого, чего не умею я?

– Ждать по правилам. – Адалис натянула одну перчатку, не глядя, с выучкой хорошей швеи. – Отказать дому нельзя. Зато можно соблюдать. Я намерена соблюдать всё: каждый обычай, каждую примерку, каждую букву. Букв много, и все они медленные. Это моя половина работы.

– Тогда с меня вторая. – Айра прикинула, как прикидывала чужие заборы: где доска гнилая. – У всякого большого дела есть карманы: туда кладут сроки, письма и чужие интересы. Найду, где карманы у вашей свадьбы. Что в них лежит – то и решим.

– Решать буду я.

Мать говорит её голосом, а она и не слышит.

– Решать будете вы, – согласилась Айра. – Лазить буду я. У нас разделение труда, госпожа Кер: так и запишем. То есть – так и не запишем нигде.

Адалис натянула вторую перчатку. Дело было сделано, и она не тратила на сделанное ни одного лишнего слова – развернулась, с той прямизной, какой в доме Кер, должно быть, учат раньше, чем ходить, и пошла назад по галерее. У поворота, не оборачиваясь, уронила в темноту:

– Доброй ночи, адептка Сол. Спите спокойно. Теперь это входит в мои интересы.

За весь разговор она ни разу не назвала жениха – ни именем, ни словом. Айра тоже не назвала. Так и разошлись – двое, не произнёсшие одного имени на двоих.

Айра осталась у окна. Достала перо – теперь было можно.

Тёплое. Значит, помнил – за всеми переговорами, за бумагами, которых у него не убавилось. Помнил её – а она тут только что взялась развалить его свадьбу. За одолжение. Без записи.

В приличных домах это называется как-нибудь длинно и по-учёному. В неприличных – короче, но при даме вслух не скажешь. Дама, к несчастью, была в наличии.

– Ты ничего не слышало, – предупредила она перо, убирая его за подкладку, и пошла обратно. У своей двери постояла: с той стороны было слишком тихо – так тихо бывает, когда человек сидит близко и очень старается дышать через раз.

Дверь она открыла быстро. Тай не успела даже отскочить – так и стояла у самого косяка, босая, с кружкой, из которой давно всё выпила.

– Я грела уши, – с достоинством объяснила Тай. – У двери теплее.

– И как уши?

– Пусто. Дверь у нас честная, ни слова не пропустила. – Тай отступила, пропуская её, и села на кровать с ногами. – Рассказывай. Всю. У тебя левая бровь работает – значит, большое.

– Меня наняли.

Тай открыла рот. Закрыла. Подняла палец, прося тишины, – и начала загибать пальцы по одному:

– Кто? На что? За сколько? И почему – ночью?

– Невеста. Чтобы свадьбы не было. За одолжение. А ночью – потому что днём её время расписано её матерью.

Пальцы у Тай кончились раньше вопросов. Она издала звук малого котла – большой она потратила ещё на перо – и легла спиной на одеяло, глядя в потолок.

– Не выйти замуж, – сообщила она потолку. – Наняли. Мою Айру наняли, чтобы человек не женился. – Она резко села. – Стой. А мы за кого? Я запуталась: невеста хорошая, свадьба плохая, жених... – Тай запнулась, покосилась и досказала дипломатично: – Жених пусть сам разбирается. Я – за нас.

– За нас, – согласилась Айра. – Спи.

– Ага, посплю. Только завтра ведёшь меня знакомиться с твоим невидимым: я подготовлюсь. – Тай улеглась, закуталась до подбородка и добавила уже из-под одеяла, почти неслышно: – Первый раз в жизни живу с человеком, у которого работа интереснее моих снов.

Свёрток Айра нашла утром в собственном сундуке, поверх зимних вещей. Волосок на крышке был цел. Свёрток – был. Открыть её сундук, не потревожив волоска, умел один человек на свете. Кому нести – она тоже знала: это ей однажды написали.

На хозяйственный двор она пришла со свёртком, прижатым к боку. Двор работал: таскали, катили, стучали.

У колодца её зацепили пустым ведром – дужкой по локтю.

– Виноват, – буркнул работник. В землю, не ей.

– Ничего.

Он уже шёл дальше – немолодой, серолицый, шагом без спешки и без роздыха: так ходят, когда работа вместо разговора. Полные вёдра он носил без плеска, ходка за ходкой, один и молча. Лицо Айра отпустила сразу – такое лицо забываешь, не досмотрев. А вот руки отметила, мельком, рыночной привычкой: конец зимы, вода, а пальцы голые – и не красные. Даже не розовые.

Странность легла туда, где у неё лежало всё неважное. Полка была длинная.

Арден нашёлся у поленницы – единственный на всём дворе, он не делал ничего, и не делал мастерски: основательно, с достоинством, всем видом сообщая, что его дело дошло как раз до той части, где положено стоять. В нижнем городе эта стойка звалась «я от хозяина» и кормила годами. Двор обтекал его, не замечая, – как обтекают столб, на котором держится навес.

– Пойдём, – позвала она. – Знакомиться. Мои – это надолго, лучше отмучиться разом.

– Я готовился, – серьёзно отозвался Арден.

Готовился он. К Тай не готовятся. Тай случается.

В архив она вела его переходами, где с утра было пусто. В самом архиве пусто не было: Тай пришла раньше и успела занять стол, застелить его чистой холстиной и выставить корзинку, от которой на весь зал пахло корицей и сдобой. Верен уже сидел за столом и третий раз подравнивал тетрадь.

– Так. – Тай поднялась и одёрнула рукава. Вид у неё был торжественный: репетировала, не иначе, перед зеркалом Ним. – Я готова. Где?

– Перед тобой.

Тай собралась, просияла и протянула руку:

– Тай. Мне про тебя рассказали всё хорошее, а плохое не рассказали, значит, его нет. Я...

На середине рукопожатия её глаза поплыли. Рука осталась протянутой – крепкой, честной, – а с лица пропала цель: так стоят посреди кладовой, забыв, за чем шли. Она моргнула, посмотрела на свою руку, потом на Айру.

– Я кому-то её протягивала. Только что. Я держала! За руку держала!

Арден бережно, как ставят на место чужую вещь, довёл рукопожатие до конца и разжал пальцы.

– Все теряются, – извинился он. – Вы дольше многих продержались.

– Покажись, – велела Айра. – Тут все свои. Отдохни от себя.

Он словно шагнул ближе, не сходя с места. Смотреть на него стало просто. Тай уставилась во все глаза, обошла его кругом, вернулась и торжественно, двумя руками, потрясла его ладонь – второй раз и с запасом.

– Теперь держу. – Она усадила его жестом, каким сажают за стол в лучших домах и в худших трактирах. – Ешь. Кого я кормлю, того я помню. Проверено на всех, сбоев не было.

– Обычно меня кормят, чтобы я ушёл, – вежливо поделился Арден и взял плюшку.

– Здесь наоборот, – отрезала Тай. – Ешь, чтобы остаться.

Он ел тихо и очень внимательно – с едой у него была давняя вежливость.

– Работает? – спросил он между делом.

– Проверяю. – Тай прищурилась, отвернулась к окну, сосчитала до трёх и обернулась. – Помню! – доложила она с гордостью. – Голова пепельная, ест мою сдобу, зовут Арден. Наука.

Верен всё это время держался. Держался он громко: в нём отчётливо копилось. На «науке» его прорвало – он отложил перо с той решимостью, с какой захлопывают спор, и встал.

– Я обязан спросить. Вы по документам существуете?

– Нет.

– Нигде?

– Нигде. Надзор академии – это расписка обо мне. Но не я.

– Расписка. – Верен произнёс это слово, как пробуют на зуб фальшивую монету. – Значит, человек есть, а строки нет. У меня в этом зале сходится всё, кроме вас. Я хочу, чтобы вы знали: мне это причиняет неудобство.

– Мне тоже, – вежливо согласился Арден.

Верен горевал не о человеке – о графе. У него это, впрочем, одно и то же.

– Ничего. – Верен сел и придвинул тетрадь, успокаивая скорее её, чем себя. – Я подожду. Строки имеют свойство появляться. Я видел, как это бывает: живёшь, живёшь – и вдруг тебя записали.

Дверь стукнула – коротко, по-рабочему: так стучат, когда предупреждают, а не спрашивают. Вошёл Серак: в руках дверная петля и промасленная ветошь – Верен жаловался на скрип картотечной дверцы всякому, кто был обязан слушать. До картотеки Серак не дошёл.

Он остановился на втором шаге. Посмотрел на Ардена – и стало очень тихо. Даже Тай застыла с плюшкой на весу, поняв раньше всех, что сейчас происходит что-то, к чему она не готовилась перед зеркалом.

Серак смотрел долго. Так он смотрел на деталь, которая год пролежала не в том ящике – а теперь нашлась, и выходило, что весь год механизм собирали без неё.

– Твоя очередь, – негромко напомнила Айра. – Дошла.

Эту очередь Серак занял ещё зимой – и ни разу с тех пор о ней не заикнулся.

Он кивнул. Не ей – так, как кивал законченной работе.

– Досчитал, – сказал Серак.

Больше он ничего не добавил. Прошёл к столу, положил петлю, сел напротив Ардена – и Тай, спохватившись, молча подвинула к нему корзинку, потому что тишину такой пробы полагалось чем-то заедать.

Айра развернула свёрток. Та самая куртка – из строки в записке, что осенью лежала у неё в сундуке под этой же крышкой: «куртку отдай Сераку». Тёмная, тяжёлая, чиненная у ворота – чинил кто-то умелый, но давно. Не её размер, не её погода – и очень долго ничья.

– Тебе. – Она положила куртку перед Сераком.

– Мне не холодно, – сказал Серак.

– Ты всегда так говоришь. Носи так.

Он посмотрел на куртку. Потом взял и надел – сразу, без примерки, как надевают своё. Куртка пришлась.

– Тёплая, – сказал Арден.

Больше про куртку никто ничего не говорил. Тай разлила по кружкам кипяток с сушёной малиной – малина была от Ним: та не спросила зачем, но банку велела вернуть, – и какое-то время в архиве было слышно только то, что положено слышать в хорошем доме с утра: как звенит ложка, как скрипит – последний день в своей жизни – картотечная дверца и как пять человек молчат об одном и том же, каждый со своего конца.

Доска появилась у столовой к полудню, и к полудню же выяснилось, что академия всю зиму жила впроголодь – не по еде, по событиям.

Доска была небольшая, струганая, со следами мела от прошлых начинаний. Сверху заголовка не имелось: заголовок пришлось бы как-то называть, а называть Тевр ничего не собирался. Ниже шли три строки, выведенные его аккуратным почерком:

«Состоится в срок».

«Состоится позже».

«Состоится иначе».

Что именно состоится – доска умалчивала.

– Смотрины же, – говорила девица с Клинка своей соседке. – К ректору невесту привезли, любому дураку ясно. Рыжая, в сером, я её у гостевого видела: идёт – не смотрит, значит, точно невеста.

– Какая невеста, – гудел старшекурсник из-за её плеча, бородатый наполовину: левая щека старалась, правая не участвовала. – Ревизия это. Невест не бывает с папками. Свадьбой прикрывают переучёт, старый приём.

– Ты рыжую с серой путаешь. С папками – старшая, а рыжая без ничего ходит.

– Значит, две невесты, – не сдался старшекурсник. – Тем более ревизия.

Двор говорил сам – но и в колодец, чтобы заговорил, надо сперва бросить камешек.

– Слыхала, гостья-то из казначейства? – подбросила Айра в пространство между девицей и старшекурсником. – Считать приехала.

– Скажешь тоже, – обиделась девица. – Казначейские в шёлке не ездят и возка своего не держат. Невеста. А считать у них старшая приставлена, серая: ей теперь и готовят отдельно. Без лука! Кухня стонет.

Старый рыночный способ: хочешь узнать – расскажи неправильно. За четверть часа Айра собрала состав обоза, число прислуги и обеденные капризы Альены.

Тевр сидел тут же, за столиком, с жестянкой из-под леденцов. В жестянку падали медяки.

– Это ставки? – строго спрашивал новенький.

– Это фонд, – объяснял Тевр тем же голосом, каким объяснял всем до него. – Фонд угадывания. Ставки – это когда играют, а я не играю, я собираю мнения. Мнение вносят медяком. Угадавшие делят собранное. По справедливости.

– А чем это отличается от ставок?

– Всем, – твёрдо говорил Тевр. – Я справлялся. У понимающих людей.

Юст стоял у доски давно – Айра издали узнала его по наклону: так он читал только «Положение об академии». «Положение» было при нём – открытое, заложенное пальцем.

– Фондов в «Положении» нет, – доложил он наконец. – Проверил дважды.

– И что это значит? – спросил Тевр с интересом.

– Что не описано – то не запрещено. – Юст торжественно опустил медяк в жестянку. – «В срок».

– Почему «в срок»?

– Положение любит сроки, – просто объяснил Юст.

Процессия прошла двором: Альена Кер с папками, свита следом – и по правую руку, шаг в шаг, Адалис.

Рядом они оказались впервые – серая и рыжая, непохожие ничем, а читались одной строкой: та же выучка, тот же способ идти не глядя. Мать и дочь.

– Примерку перенесли на вечер, – сказала Альена на ходу. – Я полагаю, возражений нет.

– Возражения не значатся.

У доски Альена задержалась – прочла её, как читают чужую ведомость, и пошла дальше: придраться было не к чему.

Пометки Тевр вёл мелом: под «в срок» – уже частокол, под «иначе» – ни одной.

Три к одному на «в срок» – двор верил в свадьбу, как в расписание. Свой медяк она положила бы на «иначе», и безо всякого заказа. Вот об этом она себе думать и запретила.

Адалис вернулась четверть часа спустя – одна: люди дома остались при матери, а у всякого расписания есть щели, и свои Адалис, похоже, знала наизусть. Двор притих настолько, чтобы всё слышать.

Она читала доску дольше, чем требовали три меловых строки, – как читают договор.

– В чём разница между «позже» и «иначе»? – спросила она у Тевра.

– В медяке, – честно ответил Тевр. – На «иначе» ещё никто не вносил. Загадочная строка. Держу для полноты.

Адалис достала монету. Подержала её над жестянкой – та на миг замолчала – и опустила.

– «Иначе».

– Основание? – деловито спросил Тевр, занося пометку мелом.

– Обыкновенно я права.

Она наклонила голову – всему двору сразу, как одному человеку, – и пошла прочь той же походкой: идёт – не смотрит. Двор выдохнул, загудел – у столика уже спорили, что знает рыжая и почём это знание.

Поставила она, если разобраться, ни на что: доска-то – без заголовка. Дом Кер не врёт. Дом Кер формулирует.

К доске тем временем прибивало народ со всей академии: перемена кончалась, от столовой шли густо, и толпа сгрудилась уже в четыре спины. Айру притиснуло – привычно, по-рыночному: локоть слева, короб справа, чьё-то «да не толкайся ты» через голову. В такой толчее тепло: весна весной, а люди греют – дыханием, боками, самой толкотнёй.

Справа не грело.

Она заметила это раньше, чем поняла, что замечает: как ловишь сквозняк – не умом, кожей. Справа, вплотную, стоял человек в рабочей куртке, из хозяйственных, – плечо к плечу, ближе, чем стоят незнакомые. От плеча не шло ничего. Ни тепла, ни дыхания на щеке. Рядом с ней стояла прорубь ростом с человека, и пальцы левой уже стыли – раньше, чем она успела понять почему. Перо у рёбер осталось тёплым: холод шёл не оттуда.

Айра повернула голову.

Он уже смотрел на неё. Серолицый – утренний, с хозяйственного двора: тот, что зацепил её ведром и извинился в землю. Смотрел прямо, не мигая: так смотрят люди, на которых давно никто не смотрел.

Толпа качнулась, между ними вклинилась чья-то спина. Айра подалась следом, локтем, – но когда спина прошла, человека не было. Только у доски всё спорили, в срок или позже, и мел на приступке был тёплый от чужих пальцев.