Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Теперь у правила было лицо.

Она обчистила его – и не вгляделась. Брата. Который бегал медленнее всех.

– Дома его звали не Ренном. – Впервые за весь разговор он повёл голосом осторожно, как ведут ладонь над свечой. – «Ренн Сол» ему выписали вместе с домом Сол: записали туда мальчишкой, потому что у матери бумаг не было, а у него должны были быть. Казённое имя, для списков. Дома было другое. Ты его знаешь. Я его говорить не буду – оно не для этого склада.

Она знала. Оно поднялось из тех же лет, тёплое, кухонное, – и она не впустила его дальше горла. Не здесь. Не вслух. Никогда, наверное, вслух.

– По бумагам ты узнать не могла, – договорил Арден. – На бумагах он был чужой человек. Ты не проглядела брата, Айра. Тебе показали чужое имя – ты чужое имя и прочла.

Имя – её собственное – он положил в конец, как кладут руку на плечо.

– Где он теперь?

– За городской заставой, над рекой. Я забрал его, когда дело закрыли и тело стало никому не нужно. – Он посмотрел на свои руки и убрал их с колен. – Без камня и без имени. Имя тогда ещё работало. На тебя.

Айра кивнула. Кивок вышел деревянный – другого в запасе не нашлось.

– А она? Элла?

– Умерла. Через неделю после него. – Пауза у него вышла не длиннее обычной, только твёрже. – Я не успел на неделю. – Больше он про это ничего не добавил, и она не стала спрашивать. По голосу было слышно: этой неделей он меряет всё, что было после.

Стук топоров со двора сюда не доходил. Дошёл бы – был бы кстати: тишины хватало на то, чтобы слышать, как пыль решает, куда лечь. Айра держалась за спинку стула обеими руками. Дерево под ладонями было старое, гладкое – и держало, как держало её зимой. У этого стула была постоянная работа.

– У меня остались вопросы. – Голос работал, если брать короткие слова. – Чей Знак на мне – если Ренн был обычный. Кто выписал мёртвому вызов в академию. И у кого его кошель: на теле кошеля уже не было, когда я подошла, – а в кошеле, если подумать, жил ключ от моего сундука.

– Не всё сегодня.

– Ты это уже говорил.

– И ещё скажу. – Он выдержал её взгляд, как зимой. – Этот ответ не мой. Казённый: у него есть хозяева. Придёт день – получишь целиком, и не от меня одного. Остальное – потом.

– Тогда последний. Про тебя. – Она отпустила спинку стула. – Зимой ты ушёл в снег. Сам. Тебя никто не гнал, тебя никто не видел – ты мог не существовать себе и дальше. Весной ты пришёл в зал суда и сдался. Зачем?

Арден молчал долго. Свеча у тюфяка стояла нетронутая: день ещё держался. Потом он встал.

– Пока Ренн был жив, – он говорил, стоя к ней вполоборота, – на свете был один человек, который помнил меня без напоминаний. Просыпался – и помнил. Это редкое устройство, ты не думай, что оно у всех. Потом его не стало. Следом не стало её. Я довёз его, доделал всё, что доделывается руками, сел вот на этот ящик и понял, что теперь могу выйти на площадь, лечь и лежать – никто не заметит. Никогда. Это не страшно, это хуже: это удобно.

Он повернулся.

– А потом ты поставила на подоконник чашку.

Чашку она поставила тогда, не думая, – чтобы у него было занятое место. У кого она этому выучилась, ей рассказали только сегодня.

Арден подошёл к дальнему ящику у стены – не к тому, на котором сидел, – вынул свёрток и протянул ей. Холст, перевязанный бечёвкой, размером с две ладони.

Бечёвка была завязана по-дорожному, накрепко. Айра распутала узлы – холст развернулся сам.

Бусы. Нитка сушёных яблок – тёмных, сморщенных, нанизанных плотно, долька к дольке, как их низала одна хозяйка на кухне над рекой: осенью, на зиму, связками, и вешала по стене, и ругалась, что воруют с нитки, и сама совала ворам за щёку, если вор был свой. Яблоки ей возили из Ольхового – каждую осень, мешком. Эти были из последнего мешка.

– Из дома. – Арден смотрел не на бусы – на её руки. – Больше я ничего не взял. Взял бы – не унёс: там всё было тяжёлое.

Запах дошёл до неё раньше мысли. Сушёное яблоко пахнет слабо – пока не поднесёшь к лицу, а она поднесла. Кухня. Пар. Длинный стол в порезах, у окна светлее. Голос, считающий вслух капли лекарства – ей, в кружку, зимой. Нитка, которая всегда висела чуть выше, чем достанешь, – и табурет, который всегда почему-то оказывался рядом. Зима, когда болело горло, и ей разрешили снимать с нитки сколько влезет, и она сняла всю нитку, до последней дольки, и ждала, что попадёт. Не попало. За это – не попадало никогда.

Слёзы пришли без спроса и без подготовки – не так, как она умела, потому что не умела никак, а так, как прорывает лёд: снизу, всей водой сразу. Она стояла посреди пустого склада, держала в горсти сушёные яблоки и плакала – беззвучно, криво, зло, вытирая лицо рукавом, и рукав быстро кончился, а вода нет.

Потом отпустило. Она вытерла лицо насухо, выровняла дыхание – и уже почти совладала, когда согревшиеся в кулаке яблоки запахли сильнее: тепло делало с ними то же, что когда-то кухня. Второй раз снесло без предупреждения – тише первого и дольше.

Арден не подошёл и не отвернулся. Он сделал единственное, в чём был мастером: побыл рядом незаметно. А потом всё-таки шагнул – один раз, – взял стул, стоявший посреди склада лицом к двери, и переставил его к ней. Вплотную. Молча.

Она села. Спиной к двери.

Он вернулся на свой ящик – не ближе, чем сидел, и не дальше.

Сколько они так пробыли, она не считала. Счёт – впервые на её памяти – никуда не рвался. Свет в узком окне успел сползти с ящика на пол.

– У меня из семьи – ты, – сказал Арден.

Так, как сообщают опись того, что осталось после пожара: коротко, точно, чтобы два раза не ходить.

Ответить она не смогла – горло ещё не вернулось. Она сделала иначе: отняла от бус одно яблоко, самое тёмное, и протянула ему. Он принял и съел – тихо, внимательно, с давней вежливостью.

– С нитки же, – выговорила она наконец. Голос вернулся кривой, чиненный, но её. – Она ругалась. Что с нитки.

– На своих – никогда, – отозвался Арден.

На обратном пути она всё-таки остановилась у кухни – пирожки для Тай стоили дороже её лица. Марга вынесла свёрток, посмотрела на её нос, на глаза, ничего не спросила – и молча доложила сверху ещё два.

– Для больной, – на всякий случай пояснила Айра.

– Вот и я говорю, – согласилась Марга.

Спорить с Маргиными списками Айра не стала. В хорошие не каждый день попадаешь.

Дальше она шла уже в сумерках. Двор угомонился: козлы стояли пустые, тёс до утра лёг под рогожу, и через двор, по прочерченной вчера дорожке, Айра прошла наискосок, без всякого почтения. Дорожка вела к именам – имена она собиралась оттягивать, сколько хватит дней в связке, но это была забота завтрашняя. Свёрток грел за пазухой, как те греющие камни с ночной кухни, – только этот был честный. Пах он малиной до самой двери. Искушение поднялось один раз, честно, – и легло: свёрток был не её. Своё она несла в кулаке.

У двери своего крыла она остановилась и разжала кулак.

Бусы легли за подкладку – к перу. Туда, куда она не пускала даже медяк: там жило важное. Одно грелось от её руки. Второе – само.

Вчера ей нечем было платить: не было дома. Выходит – был. Помещался за подкладкой, у рёбер.

Это было больше, чем вчера.

Глава 20. Задом наперёд

Глава 20. Задом наперёд

Устную половину годового по истории Совета принимали в малой аудитории – той, где с осени читал лектор Эйн и где на задней скамье всегда сидело эхо: помещение было узкое, высокое, и всякий шёпот с последнего ряда доносился до кафедры раньше самого шептавшего. Группа Тени толпилась у дверей и старалась не шептать.

– Заходим, – позвал из-за двери голос, мягкий, как войлок. – Все разом. По одному вы будете заходить до заката, я вас знаю.

Внутри пахло бумажной пылью, мелом и весной из приоткрытого окна. Лектор Эйн сидел за кафедрой, сложив руки на животе, и выглядел человеком, которому уютно в любом месте, где есть на что сесть. Сбоку, у окна, поставили второй стол – и вот за ним уюта не было. Папки, подогнанные по краю. Перо. Дорожная чернильница. Серебряный нож для бумаг, лежащий строго вдоль столешницы.

Альена Кер пришла раньше всех и, судя по столу, навсегда.

Приёмку ведёт попечительский дом. Ведёт с первого же провала – но одно дело знать, а другое сидеть в трёх шагах и сдавать историю под перо, которое пишет не оценки.

Айра выбрала место в среднем ряду, не с краю и не в середине, – там, где взгляд скользит, не цепляясь. Ним, севшая рядом, первым делом протёрла свою половину скамьи тряпицей, которую достала из рукава. У Ним было. У Ним было всегда.

– Пыльно, – объяснила она. – С зимы не сдавали.

Пакет с билетами лежал на кафедре – казённый, серый, залитый сургучом. Эйн посмотрел на него с лёгким удивлением – похоже, забыл, что экзамены запечатывают, – и поискал глазами, чем вскрыть. Альена, не вставая, протянула нож. Сургуч хрустнул, как ледок под каблуком, – и по аудитории пошёл запах воска и канцелярии.

– Благодарю. – Эйн вернул нож рукоятью вперёд и высыпал билеты веером. – Порядок простой. Подходите, берёте любой. Они все хорошие.

– Билеты, – Альена не подняла глаз от папок, – берут не глядя.

– Разумеется. – Эйн ласково подровнял веер. – Но хорошими они от этого быть не перестают.

Первым вышел Тевр – сам, добровольно, чем сразу вызвал у своих уважение и лёгкое подозрение. Билет ему достался про Устроение округов, и отвечал он честно, простовато и обстоятельно, как пересказывают дорогу до знакомой деревни: тут свернули, тут мост, тут раньше брод был, теперь не ходят. Эйн слушал, наклонив голову, и записывал.

– Достаточно, – попросил он с сожалением. – Хорошо идёте. Жаль, округа кончились.

Ним вышла второй, вытянула билет, прочла и ответила тремя фразами. В билете вопрос был длиннее.

– Разверните, – предложил Эйн.

Ним подумала и развернула – на одно слово.

– Благодарю. – Эйн записал и это. – Исчерпывающе. В обе стороны.

Учись. Хотя нет – тебе как раз наоборот: тебе положено посередине. Не хуже прочих, не лучше прочих, забыли через час.

Пока к кафедре шёл следующий, Айра привычно сосчитала комнату – своих, чужих, выходы – и посреди счёта запнулась, потому что в комнате прибавилось.

У левой стены, до пояса в кладке, стоял голый старик.

Стоял он давно – так, как умеют стоять только те, кому спешить уже некуда, – и слушал. Прозрачный, дородный – покойного было много, – с достоинством в развороте плеч, которого хватило бы на троих одетых. Призрака с четвёртого этажа Айра знала: триста лет службы, которые он поминал чаще, чем о них спрашивали, и твёрдое мнение обо всём, что случилось в академии после его смерти. Спускался он редко и по большим поводам. Приглашать его, разумеется, никто не приглашал – но такие мелочи его не остановили ни разу.

Альена подняла глаза от бумаг. Посмотрела на стену. На старика. Ничего в её лице не переменилось – только перо замерло над строкой.

– В списках допущенных, – произнесла она, – посторонние не значатся.

– Он не посторонний, – отозвался лектор Эйн, не отрываясь от записей. – Он здесь дольше, чем списки. Прецедент старше правила, госпожа Кер. История это любит.

Первой жертвой этой приёмки был курс самого Эйна – весь, на зачаровании. Если он об этом помнил – а он помнил, – то по голосу выходило, что и это он уже сдал в историю.

Старик величаво кивнул кафедре – как коллега коллеге.

А потом настала очередь отвечать Юста.

Юст поднялся со скамьи весь, по частям, – сначала колени, потом плечи, потом всё остальное, – и пошёл к кафедре с «Положением об академии» под локтем. «Положение» на экзамен по истории было не нужно никому, кроме Юста, но Юст без него не ходил, как не ходят без совести. Билет он вытянул, прочёл, разгладил ладонью и набрал воздуху.

Одичавшее плетение сидело на нём вторую неделю. Старшие обещали, что слезет само. Само никуда не спешило, и свои привыкли: Юст говорил задом наперёд так же добросовестно, как раньше говорил передом.

– Совета созыва порядок, – огласил он билет. И начал: – Нужде по собирается Совет. Дом старший даёт созыве о слово. Дня три в отвечают дома остальные. Согласился тот – смолчал кто.

Ним привстала – переводить. У неё это выходило по привычке, как придержать дверь.

– Не трудитесь, адептка, – отмахнулся Эйн пером. – Я успеваю. Записываю в порядке поступления.

– Я полагаю, – Альена смотрела на ведомость, – ответ следует занести в читаемом виде.

– Он читаем, – не согласился Эйн. – С конца.

И тут стена высказалась.

– Вот! – Голый старик подался вперёд из кладки, и голос у него дрогнул, как дрожит голос у человека, дождавшегося своего через триста лет. – Вот! Слышали? Нет, вы слышали? Наконец-то в этих стенах хоть один говорит по-людски!

Все обернулись к стене разом. Юст – тоже, с билетом в руке, недоумевающий и польщённый одновременно.

– Чистая речь! – Старик прикрыл глаза, смакуя. – Строй! Достоинство! Слово к слову, как камень к камню! Так, бывало, читали в моё время – а нынешние что? Нынешние тараторят передом, куда рот повёрнут, туда и речь. Продолжай, продолжай, голубчик. Не смотри на них.

Юст посмотрел на лектора Эйна. Лектор Эйн, знавший историю живой речи уж точно лучше всех присутствующих, включая покойных, промолчал с большим мастерством и сделал приглашающий жест: продолжайте, мол, оба.

Либо триста лет назад тут и вправду так говорили, либо у вечности свой порядок слов. Спрашивать не буду.

Юст продолжил. Отвечал он долго, гладко и задом наперёд, и по мере ответа старик в стене выпрямлялся всё торжественнее, а на «Положения восьмой пункт на ссылаюсь я» – Юст не был бы Юстом, если бы не притянул «Положение» и к Совету, – прижал прозрачную ладонь к прозрачной груди.

– Довольно, – наконец сдался Эйн. Сожаление в голосе было искреннее: ему было хорошо. – Зачтено. Присаживайтесь, адепт.

Юст сел. Старик – исчез. Стена опустела, и Айра решила было, что представление кончилось.

Представление не кончилось. Представление ушло за труппой.

Вернулся призрак через два ответа – и не один. Из кладки, друг за другом, выступили ещё двое: оба старики, оба голые, оба со следами большого достоинства. Один – тощий, как жердь, с кадыком, который пережил самого владельца и теперь ходил по горлу отдельно. Второй – обыкновенный, средний во всём: рост средний, плечи средние, даже прозрачность какая-то умеренная.

Рядом с гостями их собственный призрак оказался полным. Полным он был и раньше – но раньше это была комплекция, а теперь стало звание.

– Вот. – Полный подбоченился с гордостью хозяина, показывающего лучшую горницу. – Вот. Я вам говорил. Ему ещё особое мнение читать – сейчас сами услышите. Я справлялся.

Двое пристроились в стене по бокам от него, уйдя в камень до пояса, как в парадные мундиры, – и принялись слушать. Слушали они придирчиво. Тихую девушку с третьего ряда, отвечавшую себе под нос, тощий оценил вполголоса: «Жидко. Воды много», средний высказался короче: «Сутулится». О Тевре, когда тот подал с места уточнение про округа, тощий заметил: «Веснушчатый ничего. Честный», и Тевр, слышавший это, потом полчаса сидел приосанившись.

Трое. У нас на годовом – трое инспекторов из вечности, и все недовольны. Ним, не считай их вслух. Даже не думай.

Альена больше не поднимала глаз на стену. Она писала. Перо у неё шло без спешки и без нажима, и от этого хода в рядах было холоднее, чем от всех трёх покойников вместе.

Айру вызвали в середине приёма – как раз так, как ей нравилось: не первой, не последней, между делом. Билет достался про Третий передел. Она отвечала, как собиралась: три даты, две причины, один итог, всё по делу и ничего сверх, – скучный, пресный, образцовый ответ, за какие не хвалят и не запоминают. Выучка работала. На «итоге» лектор Эйн поднял на неё глаза, и в них мелькнула надежда.

– А подробности?

– Подробности в билете не значатся.

– Жаль, – вздохнул Эйн, записывая. – Там было интересно.

Сказал он это не как читают по-писаному – как вспоминают. Айра решила, что ослышалась. Так было спокойнее.

Перо за столом у окна писало о ней дольше, чем она отвечала, – это Айра отметила спиной, возвращаясь на место. Что можно писать о трёх датах и одном итоге, знал только дом Кер.

К концу приёма аудитория устала и разогрелась, солнце переползло на кафедру, пыль от билетов висела в луче плотно, по-архивному. Последним – Юст, конечно, вычислил это заранее – полагалось звучать особому мнению.

Юст поднялся сам, без вызова.

– Адепт? – спросил Эйн доброжелательно.

– Итогам по мнение особое, – сообщил Юст и развернул «Положение» на заложенном месте. – Положению согласно проведено испытание. Имею не замечаний.

Старики в стене кивнули – в один такт. Средний прослезился бы, да было нечем.

– Дня опись в...

И тут Ним чихнула.

Чихнула она не нарочно и негромко – билетная пыль добралась и до её протёртой скамьи, – но в узкой высокой аудитории с эхом это прозвучало, как поднос, уроненный в столовой. Айра помнила науку, которой её учили ещё на первом снегу: при призраках не заговаривай, не чихай, не существуй – визгов потом не оберёшься. Полкурса, судя по лицам, помнило ту же науку. Ряды замерли и приготовились к визгам.

Визгов не было.

Было другое: Юст качнулся, точно пол под ним поехал на пядь, моргнул – и закончил фразу с другого конца:

– ...прошу занести в опись дня.

В наставшей тишине стало слышно, как за окном, во дворе, кто-то далеко и мирно пилит доску. Юст пошевелил губами. Проверил себя – вслух, осторожно, как пробуют ногой лёд:

– Положение об академии. Раздел третий. Пункт восьмой.

Слова вышли по порядку. Все – передом.

– Порядок восстановлен, – доложил Юст залу с тихим торжеством.

Группа выдохнула – общим выдохом, в котором было и «наконец-то», и, честное слово, капля сожаления: к Юсту задом наперёд привыкли, как привыкают к бою часов. Ним первая хлопнула ладонью по скамье: «Ну!» Тевр заулыбался всеми веснушками.

А в стене грянуло.

– ВОТ! – Тощий вылетел из кладки по грудь, кадык у него заходил, как ткацкий челнок. – Видали?! Спало!

– Само! – брезгливо подхватил средний. – Са-мо! Без мастера, без сведения, без расчёта...

– Чихнули на него – и всё! – Тощий воздел руки. – Заклятье нынче пошло – комариного чиха не держит!

– В наше время, – полный выпрямился в стене во весь свой немалый рост и ещё на полголовы, – заклятье ДЕРЖАЛОСЬ. Легло – и стоит. Его сводили: мастер, за плату, с уважением! Неделю сводили! Месяц!

– Год! – заявил тощий, у которого время явно было своё.

– А тут? Студент – выздоровел! Сам! Посреди испытания! Куда смотрит академия?!

– Никуда она не смотрит...

– Осанка! – Тощего несло уже поперёк. – Вы на осанку их посмотрите! В моё время по осанке было видно, кто учится, а кто так, греется!

– И одевались к испытаниям как положено, – веско добавил средний.

Средний был гол, как колено. Никто не засмеялся: смеяться над тройной тирадой из стены не хватило бы храбрости и у Клинка.

– Падение! – подытожил полный с горьким удовлетворением пророка при начавшемся потопе. – Я вам сразу сказал: академия пала. Слово к случаю нынче кому доверяют? Булыжнику при воротах! А люди с выслугой – стой в стене, любуйся... Одно, – он простёр руку к Юсту, и голос его смягчился, – одно утешение. Как говорил! Как в моё время. Запомни, голубчик: это в тебе не болезнь была. Это в тебе старина просыпалась.

Юст, к его чести, поклонился. Задом наперёд он больше не говорил, но кланяться уставно умел в любом состоянии.

– Особое мнение, – лектор Эйн дописал строку, – поступило трижды.

Трое голых стариков четверть часа читали академии мораль о приличиях – и ни один ни разу не улыбнулся. Вот что триста лет службы делают с человеком.

Приём кончился по расписанию – первое, если Айра ничего не путала, испытание за всю весну, которое дошло до конца тем же порядком, каким началось. Эйн закрыл ведомость с видом удавшегося вечера. К дверям потянулись – гуще всего вокруг Юста: выздоровевшего хотелось потрогать.

В дверях образовалось встречное движение: в аудиторию, сияя и извиняясь направо и налево, вошла Веста Ланн с папкой наперевес.

– Госпожа Кер! Простите – примерочный лист, от стороны жениха, просили передать до вечера... – Она положила папку на стол у окна с таким почтением, будто сдавала в оружейную. – И ещё швея спрашивала про завтра, но это я потом, это не срочно!

Она и здесь. Замечаешь? Куда ни поверни свадьбу – с той стороны уже стоит адептка Ланн и светится. Умные люди сказали бы: совпадение. Опыт говорил другое. Опыт, правда, последнее время повторялся.

Альена разбирала стол – папки к папкам, перо к чернильнице, всё, как раскладывала утром, только с конца. На третьем движении порядок споткнулся. Она провела рукой над столешницей, вернулась к началу, провела ещё раз – мерно, как перечитывают строку.

Ножа для бумаг на столе не было.

– Ой. – Веста всплеснула руками с полной готовностью к беде. – Серебряный такой? Он же вот здесь лежал, я утром видела, вдоль края!.. Может, скатился? – Она заглянула под стол, под скамью, под собственную папку. – Вы не расстраивайтесь, госпожа Кер. У нас в крыле так пропадало – а потом само находилось. Почти всегда!

– Я полагаю, – Альена посмотрела на пустое место у края столешницы, – найдётся.

Она закрыла последнюю папку и вышла – не оглянувшись на стол, будто стол был виноват и знал это сам. Веста, сокрушаясь, поспешила следом.

Айра задержалась у дверей дольше нужного. Окно – приоткрыто на ладонь, третий этаж, отвес. Нож лежал в трёх шагах от Альены, под пером, под взглядом, под самым холодным «я полагаю» в академии – и ушёл оттуда так, что не колыхнулась пыль в луче.

Само, выходит, находилось. Может, и найдётся. Но пропадало оно сегодня не само: почерк был знакомый – того сорта, что не трогает даже пыль.

Знаю я одного мастера этого почерка. Лапы вытри, срамник.

Записав пропажу на счёт, которого не существовало, она вышла догонять своих.

Двор встретил их стуком топоров – помост посреди двора рос уже в полтора человеческих роста, и тёс на солнце пах смолой на всю академию. У стены галереи, придерживаясь за тёплый камень, стояла Тай.

Стояла – не лежала. Это было новостью дня покрупнее призраков.

– Тебе лежать положено, – поздоровалась Айра.

– Мне разрешили ходить по комнате. – Тай подняла палец, цитируя. – Лекарь так и сказал: по комнате. Я хожу по комнате. – Она обвела рукой галерею, двор и часть весеннего неба. – Комната у меня сегодня длинная.

– А лекарь об этом знает?

– Лекарь – человек занятой. Не буду же я его беспокоить каждый раз, когда у меня меняется комната.

Спорить с этой арифметикой было нечем: округление в свою пользу Тай считала не хитростью, а законом природы. Выглядела она, положим, ещё серовато, и за камень держалась не для красоты, – но жар от неё уже шёл настоящий, печной, и у стены рядом с ней грелось пятно солнца, которое, похоже, пришло сюда первым.

Из дверей корпуса выкатилась группа, и Тай встрепенулась:

– Ну?! Мне уже двое рассказали, и оба с середины! Юст!

Юст подошёл, встал по стойке и доложил:

– Сдал. Зачтено. Порядок восстановлен.

– Скажи ещё что-нибудь.

– Что-нибудь, – исполнил Юст без единой запинки, передом, и Тай просияла в полную демонидскую силу.

– Ты смотри. Работает! – Она осмотрела Юста со всех сторон, как чинёную вещь. – Единственный раз за весну в этой академии что-то происходит само и в хорошую сторону – и я это пропускаю. Лежи после этого.

Через двор, не торопясь, шли к воротам трое – просвечивая на солнце и не обходя никого, потому что обходили их. У помоста трио задержалось. Тощий смерил взглядом свежие козлы, средний – настил, полный – всё сооружение целиком, от земли до верхнего бруса.

– Кривые, – вынес тощий.

– При мне козлы ставили по отвесу, – согласился полный. – Ну да этим не привыкать. У них и заклятья от чиха падают.

И все трое ушли в надвратную кладку – по старшинству, с достоинством комиссии, которая всё видела и ничего не подпишет.

– Кто это? – спросила Тай с живым интересом.

– Гости. Наш с четвёртого этажа друзей приводил. На Юста смотреть.

– Голые?

– Все трое.

– Им же холодно, – решила Тай тоном, не допускающим возражений, и было понятно, что, будь у призраков хоть что-то, к чему прикладывается миска, вопрос уже решался бы через кухню.

К себе Айра шла в сумерках через галерею – и на повороте, где лампы ещё не зажгли, рядом оказалась Лирна.

Не встретилась – оказалась: четвёртый курс Тени ходил так, что даже Айра, считавшая людей в любой толпе раньше, чем толпа её замечала, услышала её на шаг позже, чем следовало. Они поравнялись. Уговор у них был простой, как всё прочное: никто никому ничего.

Лирна приостановилась. Посмотрела – не сквозь, как смотрела всегда и на всех, а на неё. И наклонила голову. Первой.

Айра ответила тем же – на ту же глубину, ни пальцем ниже, – и обе пошли дальше, каждая в свою сторону.

Кивок был сверх уговора – как надбавка, которую кладут без расписки, потому что обе и так знают, за что. Айра приняла.

В приёмной горела одна лампа. Ректор сидел над бумагами дня – стопка слева, стопка справа, посередине – то, что не решалось само. Айра села за свой край стола. Работали два пера и одни часы.

– Мне доложили, – он не поднял головы, и пауза перед словами была та самая, отмеренная, – у лектора Эйна сегодня было людно.

– Трое гостей. Все остались недовольны.

– Академией?

– Веком.

Он кивнул, как кивают докладу, который сходится с прочими сводками.

– Век переживёт. – Перо его дошло до конца строки. – Он у нас терпеливый.

Айра дописала комитетский лист – последний на сегодня – и не встала. Придвинула чистый.

Ректор посмотрел на чистый лист. На неё. Ни о чём не спросил – только снял со шкафа вторую лампу, зажёг от первой и поставил с её стороны, чуть левее руки, где свет ложится под перо, а не в глаза. Сам вернулся к своим стопкам.

Вот за это, господин ректор, вам многое спишется. Не всё. Но многое.

Она сидела над листом, и лист не торопил. За окном темнел двор с недостроенным помостом, где-то мыли посуду, своё перо грело за подкладкой по-будничному, и рядом с ним лежало второе тепло, сушёное, яблочное. Вчера она думала тянуть с именами, сколько хватит дней.

Хватило одного.

Дело, которое она собиралась распутать, и свадьба, которую она собиралась расстроить, начинались одинаково – с имён. Имена она знала наизусть: носила в голове с самой зимы, как носят зашитыми в пояс. Пора было выложить их на стол.

Айра обмакнула перо и вывела первое.