Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Мысль оказалась неожиданно неудобной, как камешек в сапоге, и додумывать её Айра не стала.

Дорога к крылу Тени вела мимо деканской канцелярии, и там, у раскрытой настежь двери, свет горел ярче обычного. Айра не собиралась смотреть. Посмотрела.

За столом, спиной к двери, сидел человек в тёмно-зелёном. Перед ним лежали две стопки бумаг: одна – знакомой серой плотности, деканская, вторая – в жёстких корках, с тиснёным углом. Такие корки Айра запомнила навсегда ещё зимой: в таких у стражи живёт ключевая ведомость. Кто получал, который ключ, чья подпись.

Человек работал неторопливо, как работают люди, которым платят не за скорость, а за то, чего они не пропустят. Палец шёл по строкам. Слева направо. Сверху вниз. Страница – и страница напротив.

Сверка добралась до ключей.

Айра знала эти две стопки лучше, чем человек, который их листал. Знала, что строки в них идут не в ногу. И знала, на которой строке они споткнутся друг о друга – на той самой, из-за которой прошлой зимой всё началось и чуть не кончилось: двадцать третий ключ, выданный по всем правилам, с подписью, тому, кому никакого ключа выдавать было нельзя.

Стойку из архива можно было не звать. Такое находит даже табуретка. Нужно только вести палец по строкам – и никуда не спешить.

Человек в тёмно-зелёном перевернул страницу.

Айра миновала дверь тем же шагом, каким шла до неё, – шаг у неё был воспитанный. Двор за спиной бубнил про мастеров, чьи слова не сохранились.

Вот и посчитали, кому достанется истина. Альене Кер даже искать не пришлось – у неё есть человек, который умеет водить пальцем по строкам.

Глава 11. Перекличка

Глава 11. Перекличка

Циркуляр вывесили к завтраку.

Нетронутым он провисел от силы минуту. Потом его стали читать вслух – сперва по слогам, потом с выражением, потом по третьему разу, для опоздавших:

– «Учебная часть доводит до сведения. Влияния встреч с адептами факультета Архив на исход испытаний не имеется. Встреч не избегать. Сборов, откупов и обходов не устраивать».

Двор помолчал, переваривая.

– «Не имеется», – со вкусом повторил кто-то из задних рядов. – Проверяли, стало быть.

– Знамо, проверяли. Просто так такое писать не станут.

На этом чтение можно было считать состоявшимся. До завтрака примета была дворовой болтовнёй. После завтрака у неё имелась бумага с печатью – о том, что дело дошло до проверки учебной частью. Лучшего подтверждения она не могла бы добыть себе сама.

Исполняли циркуляр честно. Серых больше никто не избегал – боги упаси, написано же. Просто у всякого, кто видел серую мантию в начале коридора, обнаруживалось срочное дело в противоположном конце. Второкурсник Клинка, столкнувшись с серым в дверях столовой, вспомнил, что забыл ложку, – и пошёл за ней с большим достоинством: он никого не избегал, он жил насыщенной жизнью.

Жестянку у прохода Тевр тоже не убрал.

– Это не сбор, – терпеливо объяснял он старосте второго курса, который тыкал в циркуляр пальцем. – Сбор – это когда я прошу. Я не прошу. Люди кладут сами. Запретить людям класть я не могу: это уже их свобода, а на свободу у учебной части бумаги нет.

Староста ушёл думать. Жестянка звякнула ему вслед – кто-то положил медяк, никого не избегая.

Вчерашняя смелость – зубрить вслух, назло и хором – имела, к слову, устройство. Наутро после налёта куратор Отт вышел на двор, смерил небо взглядом, каким меряют прохудившуюся крышу, и добрый час плёл у доски заклинание. Нить у него была человечья – короткая, блёклая, из очёсков. Плетение шло медленно, без единого красивого движения, как штопают мешок, и смотреть на это собрался весь двор: никто не знал, что Отт вообще умеет. Старшие сказали – гуинт: ветер, которого нет. Таким на карнизах отваживают голубей, только карнизный – с ладонь, а этот Отт растянул на весь двор. Доплетя, он уколол палец о собственное перо, тронул готовое – и плетение осело на столб тусклой прошивкой, казённой, как чернильный штемпель. Вопросов Отт дожидаться не стал: вопросы были запрещены.

Стая с тех пор не совалась. Голуби, к слову, тоже: снялись с карниза Корпуса и переехали на конюшню – всем обществом, в одно утро. Назло из-под гуинта выходило особенно убедительно.

У старой скамьи между водостоком и поленницей трое серых держали утренний совет. Способ на сегодня у них значился разумным до безобразия: найти того, кто зачарование когда-то сдал, и выспросить у живого человека, как оно сдаётся. Список сдавших получился до грустного короткий.

– Никто? – не поверил плечистый. – Совсем?

– Второй курс сдавал у лектора Эйна. – Щуплый смотрел в свой листок с тоской. – Третий тоже. Про башню.

– А если спросить у самого…

– У лектора Эйна? – Сливочная выпрямилась. – Спрашивали. Он ответил. Три часа. Я записала первый – там про мастера, у которого сгорела мастерская, но это не точно, потому что записи тоже сгорели.

Помолчали все трое – с уважением к масштабу бедствия.

Айра прошла мимо, не сбавляя шага. Помочь им было нечем: человека, сдавшего зачарование в этих стенах, не существовало в природе. Наука передавалась, как фамильное проклятие, – целиком и без свидетелей.

У поворота к деканской канцелярии она притормозила. Не то чтобы собиралась – ноги сами выбрали путь подлиннее, а она не стала спорить: с ногами у неё в этом семестре держался худой мир.

Дверь канцелярии стояла нараспашку, по-дневному. Стол, за которым вчера сидел человек в тёмно-зелёном, был пуст. Ни серой стопки, ни жёстких корок – обе ведомости унесли, и куда унесли, у стола написано не было. До нужной строки он дочитал или нет – знали теперь только он и строка.

Вот так и живём. Самое важное в этой академии всегда происходит без меня.

А ещё было перо.

Перо с утра грело сильнее обычного. Такого за ним не водилось ни разу: сколько она его носила, тепло было одно и то же, как от руки. А инструкция при пере выдавалась однажды и дословно, сухим тоном расписаний: остынет – значит, со мной что-то не так. Потеплеет сверх меры – значит, не так что-то у вас.

Ты чего это? У меня всё так. Проверено дважды.

Перо грело. Выходило – по его же инструкции, – что оно ей не верит. Так топят печь, когда ждут гостей, – но гостей у Айры не значилось, а незнание она не любила больше всего на свете, сразу после стражи. Особенно незнание о себе самой.

После полудня первокурсников согнали в холл Корпуса – тянуть жребий на завтра. Завтра всем трём цветам стояло письменное по истории Совета: лектор Эйн принимал партиями, по часу на партию, и кому в какой час садиться – решал жребий. Серые, единственные во всей академии, шли к этому испытанию спокойно, почти свысока: год лекций про башню и великих мастеров сделал из них лучших знатоков истории в этих стенах. Хоть где-то им повезло.

Очередь к жребию выстроилась сама, стоило куратору Отту занять место за конторкой.

Место он занял без объявлений – просто оказался на нём, разложил своё хозяйство, и стало понятно, что всё остальное в холле теперь лишнее. Под локтем – ведомость, в руке – полотняный мешочек с бирками. Чернильница, перо. Всё.

Двое стояльцев – успевших пристроиться к хвосту очереди со своим сложенным одеялом – снялись сами, едва Отт повернул голову. Прошлой зимой он таких разгонял плетением. Теперь и плетения не требовалось: хватало поворота головы, а после истории с гуинтом – и того меньше. Репутация выучилась работать без хозяина.

– По вызову. Подходим. Тянем. Отходим, – объявил Отт голосом, которым в этих стенах оглашали и каникулы, и опеку. – Бирку запрещено: терять, менять, есть.

– А можно?.. – донеслось из очереди.

– Нельзя. Начали.

Пошла перекличка. Имя – шаг – рука в мешочке – скрип пера. Отт вёл её, как ведут борозду: не быстро, не медленно, без единого лишнего движения.

– Сол.

Бирка Айре досталась утренняя: писать историю с рассвета, по холодку. Она отошла, куда положено, и осталась стоять, где удобно: с краю, у колонны, откуда холл читался весь.

– Ним.

Ним свою бирку не приняла – Ним её осмотрела. С обеих сторон, на просвет и зачем-то понюхав.

– Она настоящая, – не выдержал Отт. – И нюхать тоже запрещено.

– Теперь знаю, – согласилась Ним и отошла с биркой, держа её, как держат чужие деньги.

– Ир.

– Здесь, – отозвалась Кейра.

Строк под этой фамилией в ведомости было две. Это знали все, кто стоял поблизости, – и все, кто умел читать вверх ногами, видели, как перо Отта прошло первую строку, а над второй приподнялось. И опустилось ниже, ничего не прочитав.

– Тайэн.

– Это не я подожгла! – на всякий случай сообщила Тай и прошла к мешочку через полхолла, как проходят через собственную кухню.

Холл жил дальше, а тишина на месте непрочитанной строки ещё немного повисела – её слышали те, кто умел слышать такое.

Кейра со своей биркой оказалась возле колонны – не подошла, а именно оказалась: у Тени этому учили, а у Ир получалось до всякой учёбы.

– Его так и не вычеркнули. – Взгляд её был на очереди, не на Айре. – Дайн бы спросил зачем. Я не спрашиваю.

И отошла, не дожидаясь ответа. Ответа у Айры и не было – а вот услышанное осталось: Кейра говорила не ей. Кейра говорила вслух – чтобы это хоть раз прозвучало. Айра просто стояла ближе всех.

Человек дома Кер появился в холле, когда жребий тянула середина очереди.

Тот же или другой – Айра не поручилась бы: тёмно-зелёное сукно шило людей под одну мерку. Этот был немолод, опрятен и нёс сложенный лист так, как носят не бумагу – отмычку. К конторке он подошёл в паузу между фамилиями и положил лист перед Оттом.

Отт дочитал строку, поставил точку – и назвал следующую фамилию. Лист остался лежать, где лёг. Шла раздача, а куратор Отт занимался раздачей.

Человек в тёмно-зелёном не напомнил о себе ни словом. Отступил от конторки на шаг, сложил руки и стал ждать – так, как умеют ждать вещи и очень дорогие наёмные люди.

Потом ему, судя по всему, стало жаль времени.

Он двинулся вдоль очереди – медленно, со скукой напоказ. И заговаривал. Про сырость. Про испытания – тяжело ли. Про то, каково стоять, когда стоять долго. Клинок отвечал ему про сырость. Теневые посмотрели сквозь, как учили. Серые шарахались – циркуляр циркуляром, а этого никакая учебная часть не проверяла.

Айра оставила свою колонну и пошла вдоль стены – тем шагом, каким ходят люди, которым просто некуда себя деть. Так она держалась в двух шагах позади него, всю дорогу.

А потом он дошёл до Юста.

– Тяжёлая, говорят, выдалась зима, – начал человек в тёмно-зелёном, глядя мимо. – Неспокойная. Пропадало, слышал, что-то?

– Пропаж не было. – Юст выпрямился во весь свой нескладный рост. – Была неучтённость.

Человек в тёмно-зелёном повернул к нему голову. Так поворачивают ключ в замке, который поддался.

Нет. Нет-нет-нет.

– Неучтённость, – повторил человек в тёмно-зелёном с уважением. – Это вы точно сказали. Разбираетесь?

– Веду реестр. – Юст достоинства не прятал. – Хожу по академии и расписываюсь, где был. Кто расписался – тот взял на время. Кто не расписался – тот украл.

– И многие расписываются?

– В реестре – я. За других не расписываются: подпись – вещь личная.

– Но ходили-то не вы один. – Человек в тёмно-зелёном чуть улыбнулся, ровно настолько, чтобы это сошло за беседу. – Зимой. По ночам.

– Зимой – не один, – честно сказал Юст. – Время было беспокойное. Все что-то искали.

Айра стояла близко – руку протяни. Протянуть было нельзя. Вклиниться – значило показать, что ей есть дело. А показать, что есть дело, – подписаться под ним прямо тут, при всём холле. Она держала самое скучное из своих лиц, смотрела в затылок Юсту и делала единственное, что оставалось в такой позиции.

Молчи. Ну молчи же. Скажи про устав. Про что угодно скажи.

– Все, – повторил человек в тёмно-зелёном. – А кто – все?

Юст задумался. Честно и глубоко. Было слышно, как в этой большой голове поднимаются и листаются страницы.

– По чётным ходил я, – постановил он наконец. – По нечётным я сплю: храп мешает наблюдению. Кто ходил по нечётным – без записи не скажу. Память – не документ.

Человек в тёмно-зелёном посмотрел на него долгим взглядом, в котором что-то щёлкнуло и закрылось, как крышка. Достал из рукава книжечку, огрызок грифеля – и записал. Немного, строки две. Потом кивнул – Юсту, вежливо.

К этому времени мешочек показал дно. Отт выкликнул последнюю фамилию, проводил последнюю бирку скрипом пера, закрыл ведомость – и лишь тогда взял лист. Прочёл. Вернул.

– Дому Кер нужен список, – сказал человек в тёмно-зелёном, оказавшись у конторки раньше, чем лист лёг обратно. Голос у него был бесцветный, положенный к должности. – Кто из адептов минувшей зимой получал ключи. Отдельной графой.

– Ключи выдаёт стража.

– Стража выдаёт по описи.

– Опись деканата такой графы не предусматривает.

– Заведите.

– Графы заводит форма. – Отт закрыл чернильницу. – Форму утверждает ректор.

Пауза вышла короткая и очень содержательная. Форму утверждали осенью. Осенью в академии был ректор – и оба собеседника знали, где он теперь и чья теперь академия. И оба понимали, что на бумаге это знание не стоит ничего.

– Форма изменится, – пообещал человек в тёмно-зелёном.

– Когда изменится, тогда и заведу.

Отт убрал своё хозяйство тем же порядком, каким раскладывал: ведомость под локоть, пустой мешочек в руку. Разговор кончился, потому что кончилась раздача.

Человек в тёмно-зелёном сложил свой лист по старому сгибу, наклонил голову – на выверенную четверть – и пошёл к дверям. В спину ему смотрел весь холл: бирки розданы, расходиться начали, а тут было на что задержаться.

– Чего приходил-то? – спросил кто-то у дверей, когда те закрылись.

– Сыростью интересовался, – отозвались от колонн. – Столичный. У них там сухо. Завидует, наверное.

Народ удовлетворился и продолжил расходиться. Опасность разглядела, похоже, одна Айра – ну и, может быть, Отт, но по Отту нельзя было понять даже, жарко ему или холодно.

Юст остался стоять с видом человека, которого наконец выслушали всерьёз. Он сиял тихо и весь.

Шутка не пришла. Айра подождала её, как ждут запаздывающую сдачу, – колкость, укол, что-нибудь про книжечку и грифель. Не пришло ничего. Человек в тёмно-зелёном унёс в рукаве две строки, и в этих двух строках лежало «зимой все что-то искали» – задаром, за один вежливый разговор, посреди холла, у неё на глазах.

Бирку с утренним часом она сжимала в кулаке всю перекличку и разжала руку, только выйдя из холла. На ладони остался след её краёв – глубокий, как клеймо.

К архиву она шла в сумерках и у ворот упёрлась в толпу.

Толпа стояла тихая, торжественная и смотрела в одну сторону. Над головами, на столбе у ворот, белело второе за день объявление – короче первого: «Существа, в перепись живности не внесённые, содержанию на территории академии не подлежат». Внизу, под объявлением, происходило само содержание.

Нтары уходили.

Они шли гуськом, друг за другом, по вытоптанной к воротам дорожке – головастые, серо-бурые, на птичьих лапках, и у каждого за плечом висел узелок. Узелки были справлены из чужих носовых платков. У переднего нтара из узелка торчала кисточка от чьей-то шапки. Шли понуро, не оглядываясь, с достоинством выселенных жильцов, которые ничего не забыли и ничего не простили.

Распоряжение им, по слухам, зачитывали вслух. Трижды. Первые два раза нтары разбегались, унося по мелочи.

Двор прощался. Кто-то вынес горбушку – передний нтар принял её не останавливаясь и упрятал в узелок целиком. Прачка утирала глаза уголком платка. Даже конюх стоял без шапки.

Сливочная плакала.

Стояла в первом ряду, между щуплым и плечистым, и промокала глаза рукавом серой мантии – открыто, никого не стесняясь. Искренне или на публику – Айра поставила бы на публику, да только ставок никто не принимал, а рукав намокал вполне убедительно.

Она по нтарам плачет. По ворью с узелками. Это какой же школы человек.

– Вы чего тут мокнете? – Старшекурсник Клинка притормозил рядом, оглядел процессию, провожающих, заплаканных. – У них за поленницей дыра. Третий год через неё лазят. К ужину вернутся.

И пошёл себе дальше.

Процессия секунду ещё держала строй. Потом передний нтар оглянулся – и, видимо, понял: представление кончилось, занавес сорвали, публика расходится. Строй брызнул врассыпную – под поленницу, в водосток, прямо в ноги провожающим, узелки в зубах, – а двое на бегу ухватили за рукава какого-то первокурсника из тех, что помельче, и поволокли к дыре: открыто, чего уж теперь. Выбирали со знанием дела – по весу. Первокурсник успел сказать «ой», сосед сгрёб его за шиворот, и одно мгновение нтары с академией мерились, чей хват крепче. Крепче оказалась академия. Нтары бросили добычу и сгинули.

– В прошлом году они троих увели, – вспомнил кто-то с уважением. – В прачечную. Те до самого распределения там просидели.

Сливочная досушивала рукав и спорила с плечистым – судя по жестам, отстаивала право на пролитое. Спасённого отряхивали всей толпой. Вид у него был как у человека, которого чуть не взяли в лучшую жизнь – и передумали.

Дыра за поленницей. У самой земли.

Отметилось это само, без спросу – тем же нутром, которым всегда считались выходы из любого зала. Айра не стала мешать. Пригодится, не пригодится – на полку.

До архива было два перехода и лестница. Она прошла их скорым шагом, ни разу не свернув: за день накопилось столько, что нести это следовало своим – и не откладывая.

В архиве пахло старой бумагой и, наперекор всей бумаге, корицей: Тай пришла раньше и уже расстелила на столе холстину. Корзинка стояла початая. Верен сидел над тетрадью, Серак – у торца стола, при замке и маслёнке: замок был разъят на честные составные части и слушался.

– Ну наконец-то. – Тай пододвинула ей табурет и сунула в руки плюшку раньше, чем Айра успела сесть. – Ешь. У тебя лицо как у остывшей похлёбки.

Айра съела. Потом рассказала – по порядку, коротко, как докладывают: вчерашний стол в канцелярии, палец по строкам, две стопки. Сегодняшний холл. Отт и человек Кер. Юст.

– Двадцать третий, – произнёс Верен.

Он не спросил – назвал. Ключ, с которого прошлой зимой началось всё их следствие: выданный чин по чину, под подпись – человеку, которому его нельзя было давать в руки. Перо своё Верен отложил ещё на «двух стопках» и слушал остальное уже с закрытыми глазами, как слушают знакомую песню, в которой сейчас соврут.

– Строку я помню. Я её нашёл. – Верен открыл глаза. – Три ночи искал. Гордился. – Он произнёс это без горечи, как справку. – Хорошая строка. Подпись, дата, номер ключа. Её теперь читает человек, который умеет читать.

– Так пусть не дочитает. – Тай подалась вперёд. – Хочешь, лист сгорит? Случайно. У меня получится, у меня всё горит.

– Листов два. Второй у стражи.

– Сожгу оба.

– А память того, кто выдавал?

Тай подумала. Честно, с усилием – она явно примеривалась к чужой памяти со спичками, и спичек не хватало.

– Не достану, – признала она с сожалением.

– Никто не достанет. – Верен придвинул тетрадь на палец, выравнивая. – И бумагу жечь не надо. Потерянная бумага кричит громче целой – в этом зале по чужим потерям всё и находят. Я сам так нахожу.

– Ничего не сломано, – подал голос Серак. Он собрал замок, повернул ключ: механизм сработал мягко, без щелчка. – Чинить нечего.

В том и беда, и лучше Серака её бы никто не выговорил. Ничего не сломано. Ведомости лежат, где положено. Строка стоит, где записана. Юст не соврал ни словом – Юст вообще не умеет врать, у него это в уставе не значится. Всё в этой истории работало исправно, как хороший замок. Просто с той стороны замка теперь стоял человек с книжечкой и подбирал ключ.

– Юсту сказать, чтоб молчал? – спросила Тай без большой надежды.

– Юст сказал три слова: зимой все искали. – Айра покрутила в пальцах недоеденную плюшку. – Он под ними распишется. Он под всем расписывается, он так устроен. И он ни в чём не виноват – вот что хуже всего. Виноватого можно было бы заткнуть.

– А завтра? – Верен смотрел на свою тетрадь.

– А завтра эти три слова спросят у кого-нибудь ещё. – Айра положила плюшку. Есть расхотелось. – У них теперь не бумага. У них теперь люди. Бумага кончается, люди – нет.

Помолчали. Замок под рукой Серака провернулся ещё раз – мягко, вхолостую: руки Серака не умели лежать без дела, даже когда дела не было.

– Значит, сидим тихо, – подытожила Айра.

Слова были те же, что всю зиму. Весили – иначе.

– Мы великолепно умеем сидеть тихо, – вздохнула Тай и подперла щёку кулаком. – Лучшие в академии. Нас скоро можно будет сдавать внаём – для засад.

На этом с главным было покончено. Тай взялась за холстину, Серак ссыпал замок в карман.

– Ещё одно, – сказала Айра.

Сказала, видимо, таким голосом, что холстина замерла на полусгибе, а Верен снова открыл тетрадь.

– Трое с первого курса Архива что-то замышляют.

– Это которые экзамен провалили? – Тай даже обиделась. – Я их кормила. Они хорошие.

– Хорошие. Собираются по углам. Ведут списки. Вопросы задают правильные – я слышала. А девица их сегодня плакала над нтарами. Напоказ. Я почти купилась.

– Мы тоже собираемся, – заметил Серак, так и не вынув руку из кармана. – И вопросы задаём правильные.

– Вот именно.

Серак обдумал это. Кивнул. Возразить по существу было нечего.

– Может, ей правда жалко было, – вступилась Тай. – Нтары же. Узелочки.

– Может. – Тоном, каким соглашаются с версией слабой, но пока не опровергнутой. – За ними всё равно нужен глаз.

– Послежу. Как кормить приду, так и послежу.

На том вопрос троих закрыли, и Верен закрыл тетрадь – записывать оказалось нечего.

Совет кончился: холстину досвернули, корзинку Тай понесла на кухню, и разошлись по одному, как расходились всегда, – с перерывами, в разные двери.

Айра вышла последней и дальше пошла через Корпус: к крылу Тени короче было переходом, а не двором.

В коридоре ей попались книжные шкафы. Обычные: тёмное дерево, сомкнутые корешки, пыль по верхней кромке – мебель, мимо которой ходят не глядя, и все ходили не глядя. Она бы тоже прошла. Если бы сумела вспомнить, чтобы вчера в этом коридоре стоял хоть один.

По пыли на верхней кромке тянулась цепочка мелких следов – от края до края, аккуратно, по самому верху, и обрывалась там, где кто-то небольшой спрыгнул и ушёл своей дорогой.

Значит, и ты посмотрел. И тоже ничего не сказал.

Глаз зацепился, поискал, за что именно, не нашёл – и отпустил. День и так вышел длинным.

У доски она притормозила, не собираясь: белел свежий лист, белее остальных, – третье объявление за день, и день, судя по всему, решил не мелочиться. Она подошла и прочла.

Учебная часть доводила до сведения: к весенним испытаниям в академию возвращается ректор. Расписание испытаний остаётся без изменений.

Она перечитала. Ещё раз. Слова не поменялись.

Двор узнает утром – двор будет читать это вслух, с выражением, по третьему разу, и переворачивать вверх дном все свои ставки. Она узнала с доски, как все. Как любой прохожий.

И раньше всех – потому что перо сказало ей ещё утром. Грело сильнее обычного, как топят печь, когда ждут гостей, – а она, дура, спрашивала у него «ты чего».

Он едет.