Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Стало тихо. Горелка шипела под чайником, чайник не спешил.

– Неделя. – Серак смотрел на лист. – Мы сеяли неделю назад. Ни одна ловушка не тронута: жестянка спит, пакет лежит, щель цела. Он не пошёл проверять руками. Он сел и написал в Совет.

– Может, совпадение, – предложила Тай без всякой веры.

– Может, – согласился Серак тем же тоном. – Приезжий человек вторую неделю улыбается, смотрит полы и слушает уроки. Потом четыре студента раскладывают по академии четыре вранья – и ему делается тесно в полномочиях. Я в такие совпадения не верю даже по праздникам.

Айра сидела на своём табурете у двери, над остывшим чаем, и смотрела на лист с шестым почерком. Внутри у неё было то самое, знакомое, рабочее: холодок не страха – счёта.

Что-то из посеянного дошло. Дошло – и было принято всерьёз: настолько, что человек с ямочками, у которого даже кольцо на пальце взвешивает людей, попросил у хозяев удлинить поводок. Который из четырёх секретов сработал, не знал никто. Кто его донёс – тем более. Ловушки стояли нетронутые, все четыре, и именно это было хуже всего: зверь взял след, а капканы остались пустые. Значит, зверь умнее тех, кто ставил капканы.

Клюнуло. Осталось узнать – на что.

Глава 19. Ночная охота

Глава 19. Ночная охота

Решение родилось за завтраком, между оладьями и войной.

Война на кухне тем временем вступила в мирную фазу: Марга сдалась. Не вся – по одному рубежу. Мышеловка так и стояла у ледника, взведённая, никого не пугая, и в ней, по донесениям Тай, теперь жил нтар – прижился, натаскал соломы и завёл хозяйство. Марга звала его «жильцом», ругала в третьем лице и оставляла рядом с ловушкой блюдце с обрезками – «чтоб не таскал, дармоед». Дармоед не таскал. Таскал кто-то другой, крупнее, но этой темы Марга больше не поднимала: у всякой войны есть край, за которым начинается вера в мышей.

И как это понимать? Я тут, понимаешь ли, месяц пыхчу, чтобы сойти за своего, а ему вот просто так, на блюдечке еду подают? Нет, я знаю, конечно, что мир несправедлив, но чтобы настолько?

– По-моему, она его полюбила, – заключила Тай, провожая глазами блюдце. – Так всегда: сначала грозишься убить, потом кормишь. У нас в квартале так собак заводили.

Айра кивнула и промолчала о том, что у неё самой завелось похожим способом.

Серака и Верена она поймала после первого колокола, в переходе у мастерских, – на две минуты и три фразы. Вчерашние слова Верена никуда не делись, они висели над всеми тремя, как вывеска: что куратору теперь можно, мы поймём по тому, что он начнёт делать.

– Значит, надо смотреть, что он начнёт делать, – подхватила Айра. – Ночью. Днём он миленький добренький дядечка, а посмотрим, какой он ночью будет. Я пойду.

– Одна?

– Одна. Это не булки красть, тут лишние руки только мешают.

Серак посмотрел на неё, прикинул что-то про себя и кивнул:

– Я дам расписание ночных обходов. Их усилили после того, как нтары украли того сторожа и заперли его в конюшне, так что будь осторожнее. Если к четырём не вернёшься...

– Вернусь.

– Если не вернёшься, – закончил он тем же тоном, – я хочу знать, где тебя не искать.

Про Тай не сказал никто. Так вышло: её не было в переходе – у Клинка с утра шёл плац, двойное довольствие само себя не зарабатывало. Никто не решал «без неё». Просто никто не сказал «с ней». Позже Айра будет вспоминать эти две минуты и искать в них тот момент, где всё свернуло ррагу под хвост, – и не найдёт.

Тай нашла её после полудня сама – перехватила на выходе из умывален и молча повела за собой. Привела, куда приводила всегда: в тупик за прачечной, к сохнущему белью и запаху щёлока, – в их место.

– Сядь, – велела она и сама уселась на перевёрнутую лохань. – Я буду жаловаться.

– На кого?

– На всех. – Тай загнула палец. – Брек сегодня сказал, что я стоила полутора. Полутора! У него что, довольствие с дробями? Дальше. – Второй палец. – Один из старших встал на построении на моё место. Молча. Я ему молча объяснила, он молча подвинулся. Ты знала, что с людьми можно ссориться, вообще не открывая рта? Очень удобно. И третье. – Она загнула третий палец и посмотрела на него с недоумением. – Третье я забыла, пока злилась на первые два.

– Вспомнишь – приходи.

– Я и так пришла. – Тай вытянула ноги и вдруг стала спокойнее и тише, что у неё всегда означало главное. – Скучно, Ренн. Мы всё посеяли, всё проверили, все сидят и ждут. Верен ждёт красиво, у него бумаги. Серак ждёт красиво, у него железки. А я жду как дура: у меня из занятий – плац и слухи. Дай мне дело. Любое. Настоящее.

Вот он, момент. Айра ощутила его так же ясно, как чуяла спиной взгляд: скажи сейчас – и всё пойдёт иначе. Ночь, крыша, двое вместо одной.

Она посмотрела на Тай – на медную кожу, что и в темноте не остывала до конца, на жар, что поднимался над её плечами при любой злости и любом страхе, видимый, наверное, даже слепому, на рога, на рост, на всю эту прекрасную, громкую, невозможную для слежки девицу – и ответила:

– Будет дело – ты узнаешь первой.

– Обещаешь?

– Слушай, ты же ухо. – Айра толкнула её плечом, легко, по-соседски. – Ухо всегда узнаёт первым, Ру. Такая должность.

Тай фыркнула, но оттаяла – слово сработало, как работало всегда, тёплым по тёплому. Посидели ещё. Бельё хлопало на ветру, из-за стены переругивались прачки, и на четверть часа мир стал простым, как это бельё: вот солнце, вот подруга, вот жалобы на довольствие с дробями.

Соврала и не заметила, – отметила Айра уже на обратной дороге. – Вернее, заметила. Вот прямо сейчас и заметила.

Она пообещала себе рассказать Тай всё завтра, после, задним числом – и почти поверила, что так и сделает.

На дело Айра собиралась, как собиралась всю жизнь: долго обуваясь и коротко думая.

Сукно у формы было тёмное, своё, обжитое и подшитое. Сапоги остались под кроватью – вместо них старые обмотки из ветоши, по войлоку: на черепице сапог трезвонит, как колокол. В обмотках ноги выглядели, как у огородного пугала, – зато молчали. Волосы – под тёмный платок. Лезвие – в манжету, не для дела, для спокойствия. Знак под воротом она предупредила отдельно:

Идём смотреть на нехорошего человека. Не кусайся, не мёрзни и не грейся. Веди себя как приличный Знак, или всё друзьям твоим расскажу.

Знак прикинулся железкой заранее – выслужиться он умел.

Кот проводил её до окна, сел на подоконник и смотрел, как она перекидывает ногу через раму, – с выражением, с каким провожают в ночную смену: без одобрения, но и без паники. Совсем без паники. Это отчего-то бодрило.

– Не жди, ложись, – шепнула она. – Кровать твоя. Как всегда.

Кот промолчал. Он и так знал, что всё тут его.

Первый пролёт по карнизу прошёл как по нотам, а на переходе к жилой галерее из стены опять вышел тот самый старик.

Голый, тучный, величественный – он материализовался на её пути со всей неотвратимостью выговора и уже набирал воздуха, которого у него не было. Айра успела раньше: остановилась, прижала ладонь к стене и поклонилась – глубоко, старательно, по всем правилам, какие успела освоить на этом карнизе.

Старик поперхнулся заготовленным.

– Час – неподобающий, – сообщил он наконец, но уже без огня, инспектируя её поклон. – Платок... – он поискал, к чему придраться, не нашёл и удивился. – Платок подобающий. Хоть кланяться научилась.

– Стараюсь, ваша милость.

– В моё время, – сказал призрак с ностальгией, – по ночам лазали только за любовью и знаниями.

И ушёл в стену, унося своё достоинство и оставив Айру гадать, за чем, по его мнению, лазает она.

За знаниями, дедушка. Сегодня – исключительно за знаниями.

Гостевые покои занимали угол третьего этажа, окнами на внутренний двор. Айра выбрала себе место заранее, ещё днём, с крыши перехода: скат за печной трубой, откуда просматривались и окна, и единственная удобная дверь вниз. Устроилась, слилась с трубой, притихла.

В окне куратора горел свет. Тёплый, домашний. За шторой иногда проходила тень – Дейрус не спал и не спешил.

Ждать Айра умела. Этому город выучил её бесплатно и навсегда: из всех воровских добродетелей терпение – единственная, которую нельзя купить, украсть или подделать. Зад, правда, отмерзает на ней тоже бесплатно. Черепица холодила сквозь сукно. Двор внизу лежал пустой, вычерченный лунным светом, как чертёж. Где-то на дальнем коньке, на фоне неба, сидел знакомый силуэт с драным ухом – сидел спиной к ней, по своим делам, и на неё не оглянулся ни разу. Единственный свидетель её ночной работы.

Полоса-то у нас какая, – думала она, грея пальцы под мышками. – Папку взяли – сошло. Канареек посеяли – сошло. Ректор знает – молчит. Декан знает – молчит. По уму, за такое давно положено приплатить, а счёт всё не несут и не несут. Ох неспроста это. Чем дольше удача, тем больше платишь в конце.

Свет в окне погас далеко за полночь.

А потом появился огонёк. Что за огонёк, откуда он взялся, что ему надо – Айра даже не пыталась гадать. В этой академии что днём, что ночью творилось какое-то безумие, к которому рано или поздно привыкаешь. Как к голому призраку, который появляется из стены и отчитывает тебя за дурные манеры.

Огонёк же выплыл из-за конька – тёплый, жёлтый, размером с некрупное яблоко, – покачался над скатом, будто принюхиваясь, и направился прямо к ней. Завис на уровне плеча. И засветил – старательно, щедро, во всю свою маленькую душу, как светят тому, кого наконец нашли.

Нет. Нет-нет-нет. Кыш. КЫШ.

Она замахала на него ладонью – беззвучно, как гонят осу. Огонёк отплыл на пол-локтя, потускнел до углей и обиженно повис. Не улетел. Так и висел, тлея, на самой границе – с видом существа, которому не привыкать, но которое надеялось, что уж в этот-то раз.

Она отвернулась. Улица вбила ей это твёрже всего прочего: на что не смотришь – того для тебя нет. Не смотреть на кошельки. Не смотреть на еду на чужих лотках. Не смотреть на приблудный свет, который ищет себе человека.

Огонёк подкрался и заглянул ей в лицо сбоку.

У меня уже есть кот, которого не существует. Фонарь, который существует слишком сильно, я не потяну. Уходи. Найди себе серого, у них жалованье.

Из-за трубы, деликатно, как опоздавший в храм, выплыл второй.

Они повисели рядом – одинаково тёплые, одинаково бездомные – и засветили на неё уже вдвоём.

Так. Стоп. Вы что, зовёте друг друга? Я пустая кровь. У меня ни жалованья, ни лампадного масла. Вам меня даже поджечь нечем!

За коньком, в темноте, теплилось и подтягивалось что-то третье.

Внизу стукнула дверь.

Огоньки вспыхнули радостно и все разом. Двоих она успела сгрести под полу – там они возились и подсвечивали сукно изнутри, как угли в золе, – а третий, новенький, увернулся и завис у неё над самой головой, сияя.

Нимб. У меня нимб. Три года воровала – заработала нимб. Кому рассказать – не поверят.

Она сняла его с неба ладонями – он дался легко, тёплый, как цыплёнок, и в горсти засветил ещё счастливее, сквозь пальцы. Сердце отстучало три лишних раза. Через двор, от гостевого угла к галерее, шёл человек.

Дейрус.

Она узнала его прежде, чем разглядела, – по походке, которой не было днём. Днём куратор ходил мягко и щедро, как ходят люди, привыкшие, что на них смотрят. Ночью шёл кто-то другой: экономный, прямой, из точки в точку. Без фонаря. Без свечи. Тёмный плащ – и лунного света ему хватало так же, как хватает кошке.

Знак под воротом дохнул холодом – коротко, по-подвальному.

Тихо. Мы железки. Обе.

Дейрус пересёк двор и растворился в тени галерей – не спеша и ни разу не оглянувшись. Вышел он аккурат в прореху между обходами: расписание сторожей этот человек знал, похоже, не хуже Серака.

А ей надо было следом – а на ней висела целая люстра. Айра распахнула полу, разжала горсть, высыпала всю троицу на конёк и погрозила пальцем.

Сидеть. Ждать. Кто увяжется – сдам Марге, будете жить в мышеловке.

И они сели. Все трое, рядком, по росту – и притухли до углей, как собаки у лавки мясника. Свет, понимающий команду «сидеть», – об этом она подумает завтра. Сегодня было некогда.

Айра пошла за Дейрусом по верху – по скатам, вдоль конька, переступая обмотками беззвучно, держа его тёмную спину на две крыши впереди. Работа была знакомая и незнакомая разом: людей она вела сотни раз, но все её люди оглядывались, петляли, боялись. Этот не боялся. Этот шёл по чужой спящей академии, как по своему кабинету, и от его уверенности было холоднее, чем от черепицы.

Шёл он к северной пристройке. К Архиву.

Пристройку с Корпусом соединяла крытая галерея – низкая, в один этаж, с рядом тёмных окон вдоль всей стены. Дейрус к дверям не свернул – пошёл снаружи, вдоль стены.

Айра распласталась на скате напротив, за парапетом, шагах в тридцати поверху – галерея отсюда лежала перед ней во всю длину. Ближе было нельзя. Дальше было бесполезно. Она вжалась в камень и стала смотреть, как смотрела всю жизнь: не моргая и не додумывая.

За стёклами, в глубине галереи, уже стояли.

Она не увидела, как второй пришёл, – он просто был там, по ту сторону окон, тёмным столбом в темноте. Роста не понять: галерея съедала. Лица не понять: стекло и ночь. Понять можно было одно – крой. Длинная мантия, преподавательская, без единого знака там, где у преподавателей знаки.

У среднего окна Дейрус остановился. Створка отворилась изнутри – раньше, чем он поднял руку. Его ждали. Из-под плаща он достал что-то небольшое, тускло блеснувшее латунью, размером с ладонь.

У Айры остановилось дыхание – само, без приказа.

Коробочка. Та самая, что лежала на тряпичной подстилке в ящике Серака: гладкая, глухая, с прорезью на крышке. Она видела её один раз, при одной лампе – и узнала бы из сотни, потому что вещи, о которых говорят «если замолчит – беги», запоминаются лучше лиц.

Дейрус протянул её в окно. Мантия приняла.

И всё. Ни расписки, ни слова, ни кивка – во всяком случае, таких, чтобы дошли до её крыши. Створка затворилась. Дейрус пошёл назад тем же экономным шагом, а тёмный столб ушёл вглубь, в сторону архивных дверей, – и стало так, будто ничего и не было. Тридцать ударов сердца, одна латунная вещь, перешедшая из рук в руки.

Отдал. Как своему. Не курьеру – своему.

Курьеру объясняют. Курьеру говорят «передашь тому-то», курьер переспрашивает и кланяется. Этому не объясняли ничего. Этот взял так, как берут собственный инструмент с собственной полки: молча и зная, что с ним делать.

Мантия уходила в глубь галереи, и на секунду – на одну длинную профессиональную секунду – Айру потянуло следом. По крыше пристройки, вдоль окон, посмотреть, в какую дверь. Ноги уже искали первый шаг.

Стоять.

Она осталась лежать. Двух зайцев ловят дураки – и попадаются на втором. Она пришла узнать, что куратор начнёт делать, – она узнала: он начал раздавать. Кому – скажут другие улики, дневные, надёжные. А ночная жадность – это то, на чём заканчиваются карьеры подлиннее её собственной.

Дейрус пересёк двор и ушёл в гостевой угол. Свет в его окне не зажёгся.

Айра выждала полсотни счётов и пошла назад.

У трубы её ждали. Уже не трое: пока она лежала над галереей, к её выводку прибились новые – пять... нет, семь. Семь огоньков сидели на коньке рядком, как воробьи на жерди, и при виде её разгорелись – дружно, во всё небо.

Тихо! Тихо, вы!.. Да что ж вы за... Ладно. Всё. Сдаюсь.

Гонять их не осталось ни сил, ни смысла: слежка кончилась, прятаться было не от кого. Они облепили её на первом же шаге – у подбородка, по плечам, вдоль ворота, гроздьями, как пчёлы на бортнике, – и дальше Айра шла, светясь, как ярмарочный лоток.

Своё крыло было уже видно, когда впереди, из слухового окна, на скат, кряхтя, задом вылезал сторож с фонарём. Догадаться было нетрудно: с земли её свита смотрелась заревом – кого-то подняли и послали глянуть, не занялась ли труба.

Полагалось бы: в тень, замереть, переждать. Только тени у неё больше не было.

Сторож развернулся, увидел её и поднял фонарь. Фонарь здесь был лишним: её было видно, наверное, с озера.

Что видел сейчас он, Айра представляла ясно: глядеть на себя чужими глазами улица учит раньше, чем таскать кошельки. По гребню крыши, над спящей академией, к нему шло нечто. Тонкое, тёмное, в тряпье вместо сапог – и с лицом, подсвеченным снизу живым огнём: черты в таком свете плывут, и вместо лица остаётся золотая маска с тенями на месте глаз. У горла и по плечам нечто несло бороду из огня – гроздья тёплого света висели, шевелились, перемигивались, переползали по вороту с места на место. Черепица под ним не звенела. А следом по воздуху плелись ещё два огонька – опоздавшие.

Пожар так не ходит. Пожар мечется. Это шло неторопливо, по-хозяйски – так, если верить бабкам с её улицы, ходят те, кого не окликают.

– Добрый вечер. – Айра прошла мимо по коньку, шага не замедлив.

Оклика не случилось. Ни «стой», ни «кто такая», ни хотя бы «адептам в этот час...» – всё, что сторож знал по службе, вышло из него разом, вместе с воздухом. Он остался, где был, и фонарь в опущенной руке светил ему в сапог. Уже с дальнего ската она услышала сзади бормотание: слов не разобрать, но по мелодии выходила молитва.

Ходить тенью умеет любой вор. Попробуйте-ка люстрой.

По водостоку она спускалась при полном параде: света хватало разглядеть каждую скобу. Ржавый заусенец на последнем колене всё равно пропорол ей обе ладони – левую вдоль, правую поперёк, – и она повисела секунду, шипя сквозь зубы и пережидая жжение. Вот и вся польза от освещения.

А. Ну вот и счёт, – подумала она почти с облегчением, слизывая кровь. – Две ладони за такую ночь. Дёшево. Беру.

Дура была, конечно. Настоящие счета не приходят через кожу.

В комнату за ней не сунулся ни один: на подоконнике, привалившись боком к раме, лежал Кот – и смотрел. Огоньки повисели за стеклом, посовещались – и потянулись прочь, вдоль крыш, искать себе человека посговорчивее.

Вот так. Учитесь, пока я жива: это – хозяин. А я тут просто живу.

Утро началось с волоска.

Он висел где повешен – поперёк дверной щели, на высоте колена. Корнем вниз, кончиком вверх. Правильно висел. Так, как вешала она сама, – и в этом-то и была беда: Айра присела перед дверью на корточки и почувствовала, как по хребту, между лопаток, ползёт вчерашний крышный холод. В прошлый раз гость вернул волосок кверху корнем – ошибся, не знал её руки. Теперь знал. Он не просто приходил снова. Он выучил урок.

Комната встретила порядком. Тем самым, приблизительным, чужим: сундук на месте, крышка опущена, вещи внутри сложены назад на глазок – рукой, которая уже один раз их так складывала. Восковая крошка на левой петле сундука была смазана – не снята, просто сдвинута на волос тем, кто открывал крышку и не знал, что петля подписана.

Волосок выучил. Про воск не знал. Учись-учись, милый. Я тоже учусь.

Щель за подоконником она проверила последней, уже зная ответ: волосок в щели цел, канарейка Тевра спит. К соседу гость не пришёл – гость пришёл к ней. Снова. И пришёл этой ночью: пока она лежала на чужой крыше и смотрела в чужие окна, кто-то с ключами стоял здесь и смотрел в её жизнь. Слежка вышла двойная – просто вторую вели за ней.

За завтраком её нашёл Верен – сел напротив, поставил миску, которую не собирался трогать, и сказал одними губами, тоном человека, у которого умер родственник:

– Печать седая.

Собрались в мастерской в тот же вечер – втроём: у Клинка стояла вечерняя отработка, и Тай зарабатывала своё двойное довольствие. Об этом Айра узнала мимоходом, от чужих, и мимоходом же подумала, что надо бы... – и додумала уже о другом. Дел было на троих и на всю ночь.

Верен разложил на верстаке свою тетрадь и говорил, как читают опись погибшего имущества:

– Формулярная книга чиста. Запросов на пакет не было – ни одного, я смотрел трижды. А печать седая. Целая – и седая. Пакет вскрыли и запечатали обратно, аккуратно, только сургучу всё равно, насколько аккуратно: он помнит. Вскрывал тот, кому не нужен формуляр. Тот, кто входит в хранилище без записи, потому что записи – это для людей, а он надзор.

– Ревизия, – уронил Серак.

– «В порядке надзора», – Верен выговорил это, как выплёвывают. – Моим же уставом. По моей же книге. Он прочёл мою строку про пакет без описи – и пошёл проверять. Понимаете? Канарейка была бумажная. Съел её тот, кто ест бумагу.

Айра выложила своё: волосок, выученный урок, воск на петле. Старший ключ, дневной час, второй визит за месяц. Серак слушал, сложив руки, и лицо его делалось всё более плоским – так у Серака выглядела ярость.

– И ночь, – закончила Айра. – Куратор передал коробочку. Твою коробочку, Серак. Латунь, ладонь, прорезь – я её узнала, я близко видела. Передал в галерее у Архива человеку в преподавательской мантии без знаков. Без слов, без расписки. Не курьеру – своему.

В мастерской стало тихо, только горелка шипела.

– Складываем. – Голос у Серака сделался под стать верстаку, голый и твёрдый. – Пакет вскрыт ревизорским доступом. К ней ходит гость со старшими ключами. Коробочку приняла преподавательская мантия у дверей Архива. И человек, который годами держит в шкафах зеркальца, чтобы видеть зал, не поворачивая головы.

– Я думал, он за пылью следит, – тихо сказал Верен. – Я его пыль уважал.

Никто не засмеялся. Это была не жалоба – это были похороны.

– Ольдер, – сказала Айра вслух то, что уже лежало на верстаке между ними. – Глаза куратора – Ольдер.

– Четыре улики, – Серак загнул четыре пальца, по улике на каждый. – Ни одна не кричит. Все четыре показывают в одно место. На рынке за такое вешают?

– На рынке за такое режут. Но у нас не рынок.

– У нас хуже. – Серак разжал кулак. – У нас он реестровая служба. Его прислал Совет, он отчитывается Совету, его нельзя тронуть, нельзя уличить, нельзя даже спросить, который час, чтобы это не легло в чей-нибудь протокол. Мы нашли глаза – и не можем их выколоть.

– А Лирна? – спросил Верен. – Кейра?

– Жестянка спит. Либо Лирна не взяла, либо взяла и не понесла – узнаем не сегодня. – Серак помолчал. – Канарейка Кейры умерла на взлёте, но гость, печать и мантия в её сторону не показывают ни разу. И щель у Айры цела – сосед чист. Снимаем всех. Остаётся один.

Он посмотрел на лист, где Верен уже вычёркивал имена – медленно, с нажимом, оставляя одно.

Тишина стояла долгая и поганая. Айра знала эту тишину: так молчат, когда план кончился, а беда нет.

– Нельзя выколоть, – проговорила она наконец. – И не надо.

Все посмотрели на неё.

– На рынке был скупщик, который держал доносчика в каждой артели, и все это знали. Умные артели своих доносчиков не резали. – Она говорила медленно, договаривая мысль по мере того, как та рождалась. – Умные артели своих доносчиков кормили. С ложечки. Тем, чем надо. Хочешь, чтобы скупщик смотрел налево, – покажи доносчику налево.

Серак поднял голову. В его плоском лице что-то сдвинулось – как сдвигается засов.

– Я же сам говорил: найдём глаза – будем решать, что ему видеть дальше. – В голосе была досада на самого себя – звук у Серака редкий. – Он видит то, что мы покажем.

– С этого дня – только то, что мы покажем. – Айра кивнула. – Глаза не выкалывают. Глазам подсовывают картинку.

Верен посмотрел на них обоих, потом на свою тетрадь, потом снова на них.

– Это надо записать, – выговорил он почти жалобно. – И нельзя записывать. Первый раз в жизни у меня такое одновременно.

До своего крыла Айра добралась к полуночи, вымотанная, как после двух смен, – и ещё от лестницы увидела, что у её двери, привалившись спиной к стене, сидит Тай.

Сидит давно. Это было видно по всему: по тому, как обжита стена, по кружке остывшего чая у ног, по лицу – спокойному и погашенному, как тогда, после лекарской. Воздух над её плечами не плыл. Вот это было хуже всего: Тай не злилась. Тай ждала.

– Ты жива, – сказала она. – Хорошо.

– Тай...

– Плац сегодня гудел весь день. – Тай говорила, глядя перед собой, тоном доклада. – Ночью кто-то ходил по крышам у гостевых. Над крышами, говорят, стояло сияние: полплаца верит, что знамение, полплаца – что у кого-то занялась труба. Сторожа сдёрнули наверх, к трубам, – а он теперь клянётся, что оно прошло в шаге от него и пожелало доброго вечера. Ему велели проспаться. К вечеру у знамения было уже и имя, и повадка: дух ночного огня. Ходит по крышам, жаждет отмщения. Старшие принимают ставки – кому. Я слушала и думала: занятно. Я же ухо, мне положено слушать. – Она повернула голову. – А потом я подумала: у кого это у нас с утра ободраны обе ладони? Об столешницу, наверное.

Айра стояла посреди коридора и молчала. Все дорожки, которые она умела просчитывать, кончались одинаково.

– Скажи, что это не ты, – попросила Тай без всякой надежды. – Совру себе, мне не привыкать.

– Это я.

– Ну да. – Тай кивнула, как кивают весам, показавшим ожидаемое. – Одна. Ночью. Туда, где ходит человек, который знает имя моей матери. А накануне – «будет дело, узнаешь первой». Я узнала первой, Ренн. От сторожа. Через плац.

– Я не могла тебя взять. – Правда пошла сама, торопливо, и от торопливости становилась только хуже. – Тебя видно, Тай. Ты греешься, когда злишься. Ты светишься в темноте, как заслонка. Любой...

– Я знаю.

– ...и он уже назвал твою мать, при всём зале, тебя нельзя туда...

– Я знаю! – Голос ударил о стены, и Тай тут же взяла его в кулак, до шёпота: – Я знаю, что меня нельзя на крышу. Я не дура, Ренн. Я не прошусь на крышу. – Она поднялась одним движением, и теперь они стояли лицом к лицу. – «Тебя видно». Тебя ночью видела вся академия. Тебе имя придумали. Я прошу, чтобы мне говорили. «Сегодня будет дело, вернусь к четырём» – всё. Шесть слов. Я бы сидела у окна и грелась, я хорошо умею ждать, я всю жизнь жду. А ты сидишь со мной за прачечной, зовёшь меня ухом, треплешь по плечу – и врёшь. Мне. Я тебя в наше место привела – а ты мне там соврала.

– Я собиралась сказать после...

– После – это не мне. После – это отчёт. – Тай смотрела ей в лицо, и в жёлтых глазах с вертикальным зрачком не было огня, только усталая, взрослая горечь. – Я тебе руку дала, не спрашивая, кто ты. Помнишь? Мне не важно, кто ты. До сих пор не важно. А ты мне руку так и не даёшь. Стоишь рядом, заслоняешь, врёшь для моего же блага – а руку не даёшь. Я не дура, Ренн. И ты не даёшь мне руку.

Она подняла с пола кружку – аккуратно, чтоб не расплескать остывший чай, – и пошла по коридору, прямая, тихая, без единой искры.

Слово, которое могло бы её остановить, у Айры было. Короткое, тёплое, как дрова в печке. Она держала его наготове весь этот разговор – и так и не решилась потратить: им затыкают трещины, а тут была не трещина.

Дверь своей комнаты она закрыла тихо. Кот поднял голову с подушки, посмотрел на неё – и не подвинулся, когда она села рядом. Просто позволил сидеть.

– Вот и счёт, – поделилась Айра. – А я-то думала, ладонями отделалась.

Кот молчал. В кои-то веки его молчание не было въедливым. Оно было просто молчанием – тем, в котором сидят вдвоём.

Сон не шёл, и около часа ночи она поднялась попить – и пошла не к умывальням, а вниз, кружным путём, каким ходят люди, которым всё равно куда, лишь бы шагать. Первый огонёк догнал её ещё на лестнице – вынырнул из-за перил и пристроился у плеча, как нанятый. К холлу их стало трое. Опомнилась она уже внизу.

В холле, у тёмной доски, горела одна свеча: сторож разглаживал ладонью свежий лист, пристраивая его поверх старых. Над плечом у него гроздью, притушенные до углей, дремали огоньки – три, четыре... десять. За сутки артель разрослась.

Сторож обернулся на её свет. Посмотрел на неё. На огни у её лица. Снова на неё. Это был тот самый сторож – таких лиц два раза за сутки не делают. А потом артель его проснулась, вспыхнула, снялась с плеча – и перелетела через холл к ней. Вся. До последнего огонька. По насиженным местам.

– Извините, пожалуйста... – начала Айра.

Сторож ойкнул и убежал. Вместе со свечой.

А я ведь даже вежливо.

Свет на чтение у неё теперь был с собой.

«Турнир факультетов, – сообщал лист новым, парадным почерком. – В честь гостей Академии и в укрепление факультетского духа. Участие первого курса обязательно».

Айра прочла дважды, по своей привычке. Слова были праздничные, круглые, как ватрушки. Она уже собралась уходить, когда взгляд зацепился за низ листа.

Внизу, рядом, стояли две подписи.

«Дейн» – узкий, прямой, скорый росчерк, который она узнала бы в темноте на ощупь.

«Дейрус» – круглый, тёплый, с завитком.

Две руки на одном листе. Человек, который её не сдал, и человек, который её ищет, подписали один и тот же праздник.

Когда эти двое согласны друг с другом, – подумала Айра, чувствуя, как под воротом тихо стынет чужой Знак, – праздник получится незабываемый.