Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 26. Военный совет

Глава 26. Военный совет

Повестку ей вручили за завтраком – казённый лист в четверть, с печатью и до неприличия свежими чернилами. Вручал первокурсник из Архива, конопатый и торжественный: ему выдали четыре листа и, судя по лицу, наказ вручать лично в руки, под взгляд. Взгляд он держал твёрдо, как держат полное ведро. О содержимом ведра оставалось только догадываться.

«Адептке Сол. Явиться сего дня к семи часам вечера в кабинет ректора для опроса по происшествию. Форма восемь».

Айра прочла и на всякий случай перевернула лист. Обратная сторона была пуста: ни приписки, ни второй печати, ни «а также захватите вещи, верёвку и мыло». Уже неплохо.

Форма восемь, значит, существовала. А она-то, дура, думала – Брек пошутил. Хотя кто может обвинить Брека в наличии чувства юмора?

– И мне! – Тай сунулась через стол и предъявила свой лист, держа его в вытянутой руке, как дохлую мышь. – «Для опроса». Это допрос?

– Опрос.

– А в чём разница?

– Во-первых, в слове «опрос» на одну букву меньше. Во-вторых – на опрос тебя приглашают, на допрос приводят.

Тай обдумала это, кивнула и вернулась к завтраку. Новость она приняла как погоду: дождь так дождь.

– Тогда после занятий поедим плотно, – распорядилась она. – На голодный желудок показания дают жалкие. Донос и донос, переживём.

– Опрос, – поправила Айра, но Тай просто махнула рукой.

За это Айра её и любила: любое событие мира Тай умела свести к двум действиям – поесть и победить. Порядок обсуждается.

Верен нашёл их в переходе после первой пары – прибежал, придерживая очки, с листом в кулаке и лицом человека, которого среди ночи назначили виноватым.

– Вас тоже? – Он предъявил повестку так, будто она жгла. – Всех? И Серака. Я спрашивал. Это по вчерашнему... по позавчерашнему. По происшествию. Нас будут спрашивать. Я никогда не был на опросе. Что там делают?

– Сидят и отвечают.

– Это я умею, – заверил Верен без всякой уверенности. И тут же, шёпотом, с ужасом первой судимости: – А если я скажу что-нибудь не то?

– Постарайся говорить «то».

Совет ему понравился. Он ушёл готовиться – по походке было видно, что готовиться он будет как к зачёту: составит себе вопросы, выучит ответы и всю ночь будет бояться забыть какую-нибудь мелочь, а в итоге забудет всё подчистую.

Юст догнал её уже во дворе. Повестки у него не было, и страдал он именно от этого.

– Форма восемь, – произнёс он так, как говорят о несбывшейся любви. – Я думал, её выдумали. Она же нигде не упоминается. А она есть. Понимаешь? Есть формы, которых нет в «Положении». Я ведь сам смотрел раз двадцать. Там сначала идёт форма семь – о порядке использования собачьей еды, а потом сразу форма десять – утилизация отделённых частей тела участников. Девятая – это канцелярская, об изменении назначенного, её и я знаю. А формы восемь – нет!

– Соболезную.

– Да нет же. Это прекрасно, – выдохнул Юст и ушёл, глядя вдаль. Горизонты перед ним открывались, по всему, необозримые. – Значит, есть ещё столько знаний, правил и формуляров, которые от нас скрывают. Боги, сам не могу поверить, что я решил, будто кто-то просто забыл вписать восьмой пункт. Нет-нет, тут ничего не забывают, просто есть правила...

Он говорил, а Айра кивала. Слова шли мимо, как обоз мимо стоящего на обочине: пыль есть, поклажи не разглядеть. Юст умел рассказывать о восторгах так, что от них клонило в сон, – этому стоило бы поучиться, да не выходило: ученица засыпала раньше урока.

Вот ведь счастливый человек, – думала она. – Ему и тайны мироздания не нужны, если вдруг обнаружился какой-то секретный пункт правил. Пойдёт ведь теперь архивы шерстить на предмет того, чего ещё в «Положении» не досчитались. Заучка. Хотя кто бы говорил: у меня свидание с ректором по расписанию, и я туда собираюсь, как на дело. Немытая душа моя, что у тебя за жизнь.

Про расписание она, к слову, не шутила: семь вечера был её собственный, приговорённый час – тот самый, приёмная, маятник, скамья, отполированная тремя веками чужих провинностей. Единственная в Архонтии, кому выдали повестку туда, куда она и так ходила каждый день.

День до вечера дожил без происшествий – если не считать поленницы.

За поленницей достроили. Сооружение, которое нтары возводили из турнирной щепы, к полудню обрело завершённость, и на него сходили посмотреть все, кто сумел придумать себе дорогу мимо. Посмотреть было на что: помост не помост, трибуны не трибуны – всё как у людей, только в колено высотой и очень старательное. На трибунах сидели нтары. Рядами. Молча. И смотрели на подходивших людей.

Что это значило, объяснить не взялся никто. Одни говорили – цирк. Другие – суд. Марга сказала «накаркаете» и унесла с ближних столов всё, что уносилось.

Люди постояли, посмотрели на смотрящих нтаров – и разошлись, унося странное чувство, что билеты в этот раз были не у них.

К семи собрались у лестницы правого крыла – все четверо, и выглядело это, надо признать, не как явка свидетелей, а как заговор в полном составе, любезно построившийся для ареста.

Тай пришла с узелком. Из узелка пахло корицей и печёным тестом, и пахло так, что Айра на секунду забыла, куда они идут.

– Провизия, – объяснила Тай, поймав взгляд. – Этот ваш разнос может и час и два идти, а голодная смерть это не то, чего от меня хотела бы матушка.

– Опрос, – снова поправила её Айра.

– Ой, да неважно, – отмахнулась Тай.

Верен пришёл с пустыми руками и шевелящимися губами – доучивал. Время от времени он сбивался, бледнел и начинал с начала. Серак пришёл последним, молча. Руки у него, как всегда, были при деле: он вертел головоломку – два железных кольца, сцепленных так, что разнять их можно было, только зная секрет. Разнимал и сводил обратно, не опуская на пальцы глаз, и кольца сходились с тихим щелчком.

– А это зачем? – Тай кивнула на кольца. Провизию она понимала, а это – нет.

– Опросы задерживают, – отозвался Серак. – Я не люблю сидеть без дела.

Лестница легла знакомая: два пролёта, поворот, коридор. Лампы по дороге линяли одна за другой – здешний свет Айра давно выучила наизусть и даже по-своему уважала: он один во всей академии не притворялся бодрым. Верен, впервые попавший в это крыло вечером, поднял голову:

– Здесь всегда так... сумрачно?

– Экономия, – объяснила Айра.

Ну а что. Почти не соврала.

У самой двери их догнал огонёк – её дворовый, самозваный, увязался ещё от колоннады. Пролетел над головами, деловито обогнул Верена – и чем дальше по коридору, тем заметнее ему делалось не по себе: у порога кабинета он потускнел до тлеющего уголька и пристроился Айре за плечо, поглубже, в тень воротника.

Во-о-от. Даже эта бестолочь понимает, куда мы идём. Сиди тихо. Понадобишься – постучу.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло чаем.

Кабинет ректора Айра знала – по одному прошлому визиту, не самому законному, – но таким она его не видела ни разу.

Перед столом стояли четыре стула. Не два, не как попало – четыре, выставленные в скупую правильную дугу, на равных расстояниях, и на приставном столике исходил паром чайник в компании четырёх чашек. Пятая, хозяйская, стояла на столе, у бумаг. Всё это было приготовлено заранее, выверено по линейке – и оттого выглядело почти трогательно.

Он готовился – ректор Архонтии расставлял стулья по счёту гостей. Двигал ли потом каждый на палец влево, для строя? Наверняка двигал.

– Садитесь, – велел ректор от стола, не поднимая головы от листа.

Сели. Верен пристроился на краешек, по стойке смирно. Серак – как садятся в очереди к лекарю: надолго. Тай стул проигнорировала вовсе – обошла по дуге и устроилась на подлокотнике ректорского кресла, пустого, тяжёлого, у стены, – по-хозяйски, боком, как на заборе. Святотатство она совершила, не заметив, – оттого, видимо, оно и сошло ей с рук.

Ректор поднял голову. Посмотрел на Тай. Одну секунду, вторую.

– Да, я же не сказал, куда именно садиться, – уступил он и вернулся к бумагам. – Располагайтесь.

Лист был знакомого вида: форма, графы, печать в углу. Серак покосился на него – коротко, как косятся на закрытую дверь, прикидывая замок.

– А кто ведёт протокол? – спросил он негромко.

– Никто. Он уже составлен. – Ректор перевернул лист к ним лицевой стороной: графы стояли заполненные, убористым писарским почерком, снизу доверху. – Опрос произведён. Обстоятельства установлены. Показания единодушны.

Стало тихо. Верен, три часа учивший показания, смотрел на чужой почерк – на свои показания, написанные за него, – с выражением человека, у которого отняли выход на сцену.

– А... мы? – спросил он беспомощно.

– Вы присутствовали. – Ректор отложил форму на угол стола, точным движением, край в край. – Этого достаточно.

Мы четверо стали частью какой-то о-о-о-очень большой игры.

– Тогда зачем... – начал Верен и не закончил, потому что понял. Понял и Серак – по нему это было видно одним: кольца в его пальцах остановились. Тай поняла последней, зато вслух:

– Это военный совет, – сообщила она с удовольствием и потянулась к чайнику. – А чай у власти вкуснее. Это политически осмысленно.

Чай она разлила по всем чашкам, не спрашивая, – и хозяйскую наполнила тоже, до самых краёв: чужого добра она не жалела. Ректор проследил за этим, как следят за стихийным бедствием умеренного масштаба, и возражать не стал.

– Происшествие расследовано и закрыто, – начал он. – Перегрузка учебного артефакта. Это официальная версия, она подшита, и менять её никто не будет. Есть вторая часть. Неофициальная.

Он говорил, как читают приказ. А потом остановился. Взял паузу – не свою, не заготовленную: паузы он брал перед словом, а эту взял посреди фразы, поперёк.

– Вы четверо не первый месяц занимаетесь делом адепта Ренна Сола. Не трудитесь возражать.

Никто и не трудился. Верен только сглотнул – громко, как глотают целиком слово «канарейка».

– Делаете вы это крайне неаккуратно, – продолжил ректор. – Хуже того: небезуспешно. Неаккуратность в сочетании с успехом обходится дороже всего. Платят обычно те, кто рядом.

Он нас ругает? Хвалит? Вербует? Всё вместе? Отлично подобранные слова. Вроде и всё понятно, но ничего не понятно. Надо будет взять на вооружение.

– Инспекция продлена. На будущей неделе – экзамен, вы читали циркуляр. Экзамен куратор переживёт: не за тем ехал. Ему нужны бумаги. – Ректор поправил стопку на столе, хотя поправлять там было нечего. – Дело Ренна в полном составе два года как убрано в закрытое хранилище. Третий подвальный ярус. Куратор будет искать к нему дорогу. Будет искать её через людей – через тех, кто рядом со мной, и тех, кто рядом с вами.

– И бумаги надо забрать раньше, – сказала Тай, болтая ногой. – Это как с последним пирогом. Кто смел, тот и...

Она осеклась и посмотрела на свой узелок. Все посмотрели на её узелок. От него пахло свежим пирогом.

– По существу – верно, – сказал ректор без выражения. – И, что ценно, коротко.

Он дождался, пока Тай дольёт себе вторую чашку.

– Затруднение в другом. В хранилище не входит никто. Включая меня.

Верен поднял голову. Для него это была ересь – существование места, куда не входит ректор.

– Оно старше моей должности. Защиту ставил не я, снимать её – недельная работа и запись в трёх журналах, которые читает Совет. – Пауза. Короткая, скупая. – Архонтия намного старше нас всех вместе взятых и весьма недоверчива. У неё свои представления о том, кому что положено.

Слово «Архонтия» в его сухом тоне легло не казённо – так говорят о том, с кем прожили дольше, чем с людьми.

И тут случилось то, чего Айра ждала – и надеялась, что обойдётся: никто не посмотрел на неё.

Верен уставился в полки – с усердием, с каким не смотрят даже в полки. Тай изучала чашку, найдя в ней, судя по сосредоточенности, второе дно. Серак разглядывал собственные руки, сложенные поверх колец. Ректор смотрел в стол. Четыре человека старательно, добросовестно, в голос не смотрели на неё – и молчание в кабинете стояло такое многозначительное, что его можно было резать ломтями и раздавать бедным.

Понятно: все всё поняли, и никто ничего не скажет. Прелесть какая – у неё, выходит, завелась репутация, и осведомлены о ней были все, кроме неё самой.

– После экзамена. – Ректор закрыл недоговорённое, как закрывают ящик. – До него – ничего. Никаких ночных прогулок, никаких проверок на местности. Неделю вы – четверо самых скучных людей академии. Это распоряжение.

– А после экзамена? – спросила Тай.

– После экзамена, – повторил ректор, – будет после экзамена.

Дальше пошло дело – короткое, сухое, по существу. Верену – вспомнить всё о порядке хранения: как подшивают, где ищут, что кладут отдельно. Он кивал, и с каждым кивком его отпускало: страх у него снимался знанием, как у других – сном. Сераку – «ничего», сказанное так, что значило «своё вы уже делаете». Тай – быть заметной. Это распоряжение она приняла как орден.

Айре не досталось ничего. Ни задачи, ни взгляда. Гладкое, старательное «ничего» – второй раз за вечер.

Она сидела со своим чаем, пила мелкими глотками и по привычке обводила глазами кабинет – хотя читать его ей уже доводилось, и не со стула. Всё стояло по-прежнему: тёмный стол, два шкафа, свеча, что горит и днём. Ящики у этого стола и не запирались – замки ему были ни к чему, его стерегла дверь.

А что лежит в нижнем, она помнила и так. Серая папка без надписи, а под ней лист, которому не хватало одного росчерка под словом «Ректор», чтобы её тихо вычли из мира. В ту ночь росчерка не было. Едва ли он появился теперь – иначе этот разговор шёл бы не за чаем.

И из этого, если додумывать честно, торчал вопрос куда неудобнее самого ящика. Рапорт не ушёл. Ни тогда, ни после. А проверка – приехала. С полномочиями, с перстнем, теперь вот с приборами. По чьему же слову, если бумага отсюда так и не выходила?

Вопрос она положила туда же, куда складывала всё неудобное: в очередь. На кражу.

Занятно выходило. В столе – бумага, чтобы её не стало. За столом – человек, который поит её чаем и сговаривается с ней обнести его же подвалы. И спокойнее места, чем этот стул, во всей академии у неё сейчас не было.

Она сняла взгляд со стола прежде, чем его успели поймать. Не сегодня. Сегодня она самый скучный человек академии – так велено.

Расходились затемно. У порога ректор поднялся – проводить не проводить, а обозначить, что приём окончен – пошли вон, – и, пока трое выходили в коридор, окликнул негромко:

– Адептка Сол.

Она обернулась. Он стоял у стола, подсвеченный своей ленивой лампой, и на лице у него была занятая, рабочая скука – та же, что всегда. Со стола он взял свёрнутую в трубку бумагу и протянул ей – коротко, не глядя, как выдают сдачу.

– Копия единственная. Вернёте лично.

Она взяла, не спрашивая, что внутри: при таком вручении вопросы только портят работу.

– Будьте... – сказал он. И через вдох, другим голосом, тише: – ...осторожны.

Слова были обычные, дежурные, десяток на медяк. Но пауза легла та самая, не на своём месте, и между первым словом и вторым что-то успело умереть – что-то длиннее и честнее. Она услышала это так ясно, как слышат подмену монеты по звону.

– Всегда осторожна, господин ректор, – ответила она самым скучным своим голосом и вышла.

«Будьте осторожны». Ну-ну. Вот только кончиться это должно было не на «осторожны». Что же ты хотел сказать на самом деле? Будьте любезны? Будьте скучны? Будьте лучшей ученицей Тени из всех, кого я видел за всю свою долгую жизнь?

На лестнице её ждал Серак. Не караулил – просто стоял так, что пройти мимо было нельзя, а обойти – невежливо. Тай с Вереном ушли вперёд: Верен взахлёб пересказывал полки – «первое собрание хроник, я такое видел один раз, и то в описании», – а Тай слушала со щедростью человека, которому всё равно, но за компанию.

– Он прав? – спросил Серак.

Вот так. Без разбега, без «скажи мне». Три слова – и в них весь вечер.

– Спросим у подвала, – сказала Айра.

Серак посмотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул – коротко, как принимают доклад, – и пошёл вниз, и кольца в его пальцах снова ожили: разнять, свести, разнять – тихо, привычно, как весь вечер.

Внизу, в переходе, Тай дождалась её, пристроилась рядом и некоторое время шла молча – необычно долго для себя, шагов десять.

– Мы обсуждали взлом при ректоре, – поделилась она наконец, с глубоким удовлетворением. – И он кивал. Мир сошёл с ума, и мне нравится.

– Никто не говорил слова «взлом».

– Все говорили слово «взлом». Просто не говоря этого. – Тай сунула ей в руку что-то тёплое, завёрнутое в платок: пирожок из узелка. – Держи. Поднос задержался. Я была права.

– Опрос, – улыбнувшись, поправила Айра.

Огонёк вылез из-за воротника на середине двора – ожил, набрал света и поплыл над плечом с независимым видом существа, которое никуда и не пряталось, а просто экономило.

У себя она первым делом проверила схрон – камень у подоконника сидел плотно, как сидел: привычка, не тревога, – потом достала из рукава бумажную трубку: ту самую, выданную вместо распоряжений.

Карта подвалов легла на стол в четыре разворота – старая, перерисованная от руки, с чужими пометками на полях. Айра разгладила её ладонью, придавила углы – чернильницей, кружкой, огарком...

Четвёртый угол придавил Кот.

Он возник на столе без объявления, всей своей тяжестью, потоптался – и лёг, обстоятельно, с достоинством, точно на самую середину нижнего разворота. Под ним скрылся третий ярус целиком.

– Ты лежишь на моей работе.

Кот посмотрел на неё с выражением, которое яснее слов говорило: теперь это его работа.

– Подвинься. Хоть на четверть.

Кот прикрыл глаза. Выходило, что третий подвальный ярус охраняется теперь надёжнее, чем когда-либо за свою историю.

Она изучала то, что осталось: верхние два яруса, лестницу – узкую, винтом, – коридоры, сбитые в ёлочку, старые кладовые. Пометки на полях были писаны разными руками и в разные времена: где «сырость», где «не ходить после третьего колокола», где просто крест – и поди пойми, что он значил для того, кто его ставил. Внизу, у края, там, где под Котом начинался третий ярус, шла надпись – старее прочих, выцветшая до цвета слабого чая, но выведенная с нажимом, по-ученически:

«Доступ – распоряжением Основателя».

Айра посидела над этой строкой. Потом осторожно, двумя пальцами, приподняла кошачий хвост – под хвостом обнаружился кусок лестницы и ещё одно слово: «лично».

Распоряжением Основателя. Лично. Бумага отличная, одно неудобство: того, кто подписывал, нет в живых уже который век – а очередь к нему, надо полагать, всё это время так и не двигалась.

Она опустила хвост на место. Кот не возражал: его правота стала только глубже.

Карту она дочитала до последней пометки – огарок к тому времени сам решил за неё, что день окончен. Она легла в темноте и долго слушала, как урчит на столе самовольная стража третьего яруса.

Впервые в жизни вижу пропуск, который не подделаешь.

Хотя когда мне требовались пропуска?

Глава 27. Вечер демонстраций

Глава 27. Вечер демонстраций

Наутро после военного совета академия проснулась с новостью: вечером – открытые демонстрации. Листы на доске извещали об этом с несвойственной им торжественностью: старшие курсы покажут работу, присутствие первого курса обязательно, гостям академии – почётные места. Гость при этом имелся в единственном числе – просто прятался за множественным.

Турнир, пропади он в рраговом глазу, потом опрос-допрос-донос, как его ни называй, теперь демонстрации – в этой академии, похоже, не делали ничего, кроме представлений, и Айре с каждым новым листом всё сильнее хотелось одного: заложить дверь Котом и не выходить, пока всё это не кончится.

Тай, наоборот, обрадовалась:

– На демонстрациях кормят, – сообщила она со знанием дела. – Старшие сказали. Столы вдоль галереи. Это не слухи, это разведка.

– Ты же только позавтракала.

– Я позавтракала в прошлом. А столы – в будущем. Между ними целый день, – Тай развела руками, показывая размер бедствия.

День прошёл по расписанию, и расписание отработало своё честно. На «чтении состояний» Виерна гоняла подвал по парам: один врёт – второй ловит. Ловили плохо. Врали ещё хуже. Виерна прошла вдоль столов, посмотрела на потуги курса и подвела итог в своей манере:

– Слова – это то, чем человек прикрывается. Всё остальное в нём тем временем говорит правду. Руки. Дыхание. Паузы. Учитесь слушать остальное: слова – это то, что человек хочет вам показать, тело же показывает то, что он хочет скрыть.

На улице это называлось «смотри, чем дышит» – короче и без кафедры, но по сути слово в слово.

Соседом Айры по паре выпал Юст. Врал он честно, старательно, по заранее составленному плану – и оттого был прозрачен, как стёклышко. Айра ловила его на третьем слове и из вежливости давала довраться до пятого.

– Как ты это делаешь? – страдал Юст.

– Ты только что пытался меня убедить в том, что ты оборотень, который скрывается от Совета под личиной студента, – устало вздохнула Айра. – Нет, я понимаю, что в нелепую ложь верят особенно сильно, но это... вот у тебя, например, шнурок развязан.

– Да? – удивлённо спросил Юст, посмотрев на свои сапоги, в которых, разумеется, не было никаких шнурков. – А... о...

– Ага.

За обедом стол Тени обсуждал грядущую демонстрацию – каждый по-своему.

Юст сидел над «Положением» и был мрачен, как никогда.

– Открытых демонстраций здесь нет, – объявил он. – Я всё прочёл. Дважды. Турнир – есть. Смотры – есть, двух видов. А открытых демонстраций – нет. Как и формы восемь. – Он поднял палец. – Всё сходится. Понимаешь? Существует второе «Положение». Полное. Для тех, кому положено.

– А у тебя тогда что? – спросила Ним.

– А у меня – для нас, – сказал Юст с горечью первооткрывателя.

Ним вечернему празднику не верила по собственным причинам.

– Кормят бесплатно, присутствие обязательно, – перечислила она, загибая пальцы. – Так не бывает. Бесплатно кормят свиней на бойне. Я, конечно, пойду. Но есть буду с подозрением.

Возразить было нечего: бесплатных пирогов, начинка которых не стреляла бы потом отравленными иглами, Айра за свою жизнь тоже не встречала.

Перед самым вечером она отсидела свой час в приёмной – и вернула то, что полагалось вернуть.

Бумажная трубка легла на стол ректора точно поперёк угла, как лежала при выдаче. Ректор не поднял головы от письма. Перо дошло до конца строки, поставило точку.

– Пометок не делали.

Это не было вопросом, и Айра не стала делать вид, что было.

– Я аккуратная.

– Знаю. – Он потянулся и убрал трубку в стол, не глядя, тем же движением, каким выдавал. – Это и настораживает.

И тебе доброго вечера, душа-человек. Целую неделю буду самой скучной – наслаждайся, пока дают.

И уже когда Айра отметилась и собиралась уходить, ей в спину прозвучал один-единственный вопрос:

– Это что? Следы кошачьих лап?

Айра не услышала. Очень старательно не услышала.

Из приёмной она вышла прямо в праздник: двор за её час перестал быть двором.

Вдоль галерей развесили лампы – не голубоватые казённые, а жёлтые, праздничные, на промасленных шнурах, – и под ними встали столы, на которых разведка Тай подтвердилась полностью: пироги, сыры, тёмный мёд в плошках. Откуда всё это взялось через день после турнира – вопрос был не к смертным: Марга разворачивалась быстрее, чем академия успевала проголодаться. Посреди двора собрали три малых помоста, и старшие курсы по очереди выходили показывать работу. Первокурсников выстроили вдоль восточной стены – смотреть и проникаться.

Проникаться было чем, этого не отнять. Пятикурсница Тени свила из четырёх нитей серебряную сеть, накинула на пустое место – и пустое место оказалось стулом, который всё это время стоял посреди помоста, невидимый и очень довольный собой. Посреди рукоплесканий из помоста, никого не спросив, поднялся по пояс голый призрак четвёртого этажа, оглядел сеть, сообщил: «В моё время плели плотнее» – и ушёл вниз, сквозь доски. Ему тоже похлопали, для порядка. Двое из Клинка играли в перекидку огненным узлом – узел летал между ними, разгораясь с каждым броском, и Брек стоял рядом с видом человека, который уже придумал с десяток самых изощрённых наказаний для этих двоих и теперь просто ждёт, пока они осрамятся. Архив показал плетение-переписчик: перо само шло по листу, копируя с образца, и Верен в строю смотрел на это перо влюблёнными глазами.

Эйн сидел у края главного помоста и вёл хронику вечера – прилежно, не заботясь, что вечность в этот час была занята пирогами.

Дейрус ходил вдоль всего этого глянцем.

Он появлялся то у одного помоста, то у другого – мягко, улыбаясь и рассыпаясь комплиментами, с тёплым вниманием на лице, – и там, где он останавливался, демонстрации делались чуть точнее, а голоса чуть выше. За ним, приотстав на шаг, ходил Ольдер с папкой: вечер был архивным событием, событию полагался учёт.

Айра стояла в строю, ела пирог с мёдом и смотрела на куратора тем спокойным, ленивым взглядом, каким на рынке следят за чужим кошельком: без надежды, из уважения к устройству.

Верен возник рядом бесшумно – то есть он был уверен, что бесшумно: очки съехали, дыхание сбито, а голос он придушил до того особого шёпота, который слышно дальше крика.

– Гостевая ложа, – выдохнул он. – Он оставил папку в гостевой ложе. Свою. С бумагами. Ольдер при нём с архивной, а его собственная – там, на кресле. Понимаешь?

– Понимаю, что ты сейчас упадёшь.

– Я записан на учёт вечера! У меня допуск к ложе – стулья пересчитать, подушки… Это моя работа, никто не спросит! – Верен сглотнул. – Мне нужно двадцать минут. Только чтобы он туда не вернулся раньше.

Самая скучная неделя их жизни продержалась, выходит, полтора дня. Почти рекорд.

Она посмотрела через двор. Дейрус как раз останавливался у дальнего помоста, где Клинок гонял огненный узел, – и Айра всей выучкой почувствовала знакомую развилку: можно промолчать, сунуть руки за спину и остаться скучной. Распоряжение, между прочим.

А можно вспомнить, что распоряжение было – «быть скучными», а самое скучное занятие на свете – светская беседа.

– Двадцать не обещаю, – проговорила она, не поворачивая головы. – Иди работай.

Верен исчез. Айра доела пирог, вытерла ладони о форму и пошла через двор – скучным шагом, со скучным лицом, самая незаметная студентка академии, идущая прямиком к куратору Совета.

Знак под воротом завёл свою погоду – потянуло холодком, как раз чтобы не забывалось, с кем беседуем.

Не бухти.

– Господин куратор. – Она встала рядом, глядя на помост, где огненный узел как раз пошёл по третьему кругу. – Красиво горит.

– Адептка Сол. – Дейрус повернулся к ней целиком, и на неё повеяло ладаном – тёплым, храмовым, совсем не подходящим к жареному и мёду. – Не ожидал. Обычно студенты обходят меня по дуге. Замечательно ровной, кстати, дуге – я замерял.

– Я плохо считаю дуги, господин куратор. Я по прямым.

– Вижу. – Он улыбнулся. – И чем обязан прямой?

Тем, что тебя надо продержать тут двадцать минут, золотко. Ну, начали. Что у нас в лавке самое ходовое? Духи у нас самое ходовое.

– Хотела спросить, – начала она со всей серьёзностью первокурсницы, дорвавшейся до начальства. – Вы человек из столицы, учёный. Вот скажите: дух полуденной тьмы – он по ведомству Совета проходит? Или духи – они сами по себе?

Дейрус моргнул. Один раз – но моргнул.

– Простите?

– Дух. Полуденной тьмы, – терпеливо повторила Айра. – Который на турнире ещё так возмутительно испортил мне бой. У нас тут, изволите видеть, спор на ставки: одни говорят – духи древнее Совета, и потому Совету не подчиняются, другие говорят – подчиняются, просто бумаги идут долго. Я лично думаю, что этому духу вообще не до бумаг: у него брат пропавший, ему искать надо…

И она понесла.

Она выложила ему легенду братьев целиком, с вариациями всех трёх хроник – а где хроники расходились, она этого не прятала. Она изложила теорию ночного огня и полуденной тьмы, расписание их несостоявшихся встреч и статистику ставок по обеим доскам, включая фонд, ушедший скептикам. Она говорила с жаром, с придыханием, с той святой дурашливой верой, с какой в нижнем городе бабки рассказывают про русалку из третьего колодца, – и по дороге пару раз сбилась на смежные предания, потому что настоящая дура не умеет рассказывать по прямой.

Дейрус слушал.

Слушал он превосходно – тепло, внимательно, с наклоном головы, – и вопросы вставлял мягкие, как подушки, и все до одного с иголкой внутри.

– Поразительно, – отозвался он на четвёртой минуте. – А вы сами, адептка? Вы ведь были в самом центре этого… явления. Что вы почувствовали?

– Пол, – ответила Айра. – Я почувствовала пол. Я на него как раз падала. Надёжный пол, хороший. В академии вообще хорошие полы, вы заметили? Не скрипят.

– Не скрипят, – согласился Дейрус. – А темнота?

– А темнота как темнота. – Она пожала плечами. – У нас в городе по ночам такая же, только ночная. Днём такой ещё не встречала.

Улыбка у него стала шире. Так у людей теплеет лицо, когда они добираются до сути, – а у него это было наоборот: чем ближе к сути, тем больше улыбки, и по этой обратной арифметике Айра следила за разговором надёжнее, чем по любым часам. Внутри часы тоже шли: шесть минут. Семь.

– Скажите, – Дейрус чуть наклонился, и ладана стало больше, – а вам не было страшно?

– Было, – признала она чистую правду, потому что чистая правда – лучшая из подделок. – Я думала, меня отчислят. За порчу помоста.

Он рассмеялся – искренне, тепло, на весь двор. Огненный узел на помосте от этого смеха, кажется, сбился с ритма.

– За порчу помоста, – повторил он с удовольствием. – Прелестно. Знаете, адептка, вы первый человек в этих стенах, который рассказывает мне о происшествии дольше двух минут. Остальные удивительно немногословны. Прямо-таки единодушны.

Форму восемь он читал. Ну конечно, читал.

– Так спрашивайте меня, – щедро предложила Айра. – Я ещё про костяного жениха знаю. Вы знали, что тут, оказывается, был один служка, который постоянно сватался к одной прачке, и вот однажды...

Девять минут. Десять.

На одиннадцатой Дейрус посмотрел поверх её головы – легко, невзначай, как смотрят на часы, которых нет, – и что-то в его лице пришло к итогу. Улыбка осталась на месте. Просто под ней кончилось заседание.

– Благодарю за беседу, адептка, – проговорил он, и большой палец его нашёл камень перстня, повернул к ладони. – Вы рассказываете щедро. Не всякий так умеет – отдать так много слов и ни одного своего.

Он качнулся – мягко, но настойчиво, как отваливает от берега глубоко сидящая лодка, – и пошёл через двор. Не к помостам. К гостевому крылу.

Двенадцать. Верен, милый, надеюсь, ты быстрее, чем выглядишь.

Она не смотрела ему вслед – смотреть вслед означало проиграть, – а вместо того взяла с ближайшего стола второй пирог и стала слушать, как за спиной у неё Брек командует тушением: манекен для отработки захватов, стоявший у третьего помоста, горел ясным, ласковым пламенем, и никто не мог объяснить, отчего.