Текст книги ""Фантастика 2025-169". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алексей Шумилов

Соавторы: Никита Киров,Тимур Машуков,Никита Клеванский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 348 страниц)

– Вот это по мне, – Шустрый оживился.

– Ты погоди, это работа. И всё это – на точках Гарика или его знакомых. Всё будут передавать. Вид у тебя такой, что поверят, когда начнёшь спьяну болтать. А чтобы ты вразнос не пошёл, я приставлю к тебе Халяву. Ты за ним смотришь, он за тобой.

– О, вдвоём? С Халявычем побухаем, – он откашлялся. – Да шучу я, Старый. Всерьёз буду делать, как скажешь.

– Поэтому и зову. Это как бой, Боря. Даже сложнее. Ну и вы вдвоём крутые, мелкие братки не сломают, а от крупных уйдёте. И сами прикрывать будем. Надо будет говорить всякое, главное – понимать, что это всё дойдёт до Гарика, и он вами займётся лично. И вот тут самая важная часть – вы с Халявой подерётесь.

– Чего? – он выпучил глаза.

– Для дела. Сделаете вид, у Халявы получится точно, он часто злым выглядит. Надо чтобы Гарик его завербовал. Вернее, чтобы так подумал, что завербовал. Но я с ним это обсужу сегодня, как лучше сделать и для чего.

Шустрый должен много чего рассказать, делая вид, что пьяный. Причём надо будет постараться, чтобы это звучало естественно. И что он понтуется, и что-то брякнет случайно, и что деньги появились не просто так. Тут нужен Самовар, чтобы придумал, как именно это выставить, и порепетировал с ним. Умный, придумает что-нибудь.

В общем, это один из путей для того, чтобы Гарик подумал о том, что его брат погиб из-за Налима. Что тот якобы дал Фиделю дозу, и он потерял голову. А после на него напал киллер, ранее работавший на него.

И ещё нужно, чтобы Налим решил, что это провокация, что Гарик избавился от брата, метившего на его место, но решил не злить братву и нашёл крайнего, который давно мешал.

Это всё нужно сделать помимо покушений.

Главное – отрезать им любую возможность для перемирия.

Всё может пойти по-разному, поэтому нам нужно предусмотреть многое.

После этого я направился к Халяве, пришлось взять такси, чтобы доехать до посёлка.

Славик был рядом с двухэтажным домом отца, он очищал выпавший снег вокруг БМВ, которую ему снова позволили водить. Бампер выправили после той аварии, но на капоте ещё видны следы старого столкновения.

Снег Славик счищал советской сапёрной лопатой, она же «малая пехотная лопатка» МПЛ-50, почти не отличающаяся от тех, что были у нас в Чечне. Да, в немецкой машине возил советскую лопату.

Мы сами-то были там с советскими сапёрками 84-го года выпуска, привыкли к ним, копали быстро. Да и такими можно рубить ветки, если потребуется, и не только. Кто-то даже хвастался, как зарубил ей духа, правда, мы не поверили.

Глядя на это, вспомнилось кое-что.

* * *

– Дай стрельнуть хоть раз.

Царевич смерил просившего усталым взглядом и не ответил, так и не выпуская свою СВД. Илья, парень, недавно прибывший в очередной волне пополнения, отошёл от него, развёл руками и подошёл к нам.

– Ну всё, пацаны, – довольно сказал он. – Скоро по домам.

– Это тебе по домам, – недовольно сказал Слава Халява. – Дни считаешь до приказа. А нам тут ещё торчать и торчать. Торчать и торчать.

Он держал в руках сапёрную лопатку и вычищал её от забившейся грязи. У него в последнее время какой-то бзик на чистоте, и он иногда то мылся до остервенения в ледяной воде, то брился, пока лицо не краснело от раздражения, то автомат разбирал по три раза и прочищал всё.

– Взяли же Грозный. Всё, война закончена. А в мае домой, – Илья мечтательно улыбнулся. – Пацаны, какие там девки-то хоть ходят? Вы же недавно на гражданке были.

– Думаешь, помним? Мы тут будто вечно сидим, – пробурчал Халява.

Потом вдруг задумался и грустно улыбнулся, наконец отложив лопату.

– А я тогда с мексиканкой мутил, когда в Америке был. Я ей тогда только подмигнул, а она с меня уже рубашку срывает и ремень расстёгивает. Зверь! А потом…

– Не заливай, – Илья поморщился. – Не был ты в Америке.

– У него батя – олигарх почти, – сказал Шустрый. – Он везде был. Всё в жизни у него есть, всё на халяву, его так и зовут Халявой.

– Не гони! Чё он тут забыл тогда?

– Накосячил, чё. Вот в армию и отправили. А тут засада с Чечнёй, не успел батя вмешаться.

– Его же забрать отсюда хотели, – сказал Царевич, нарушая молчание. – Перевести куда-нибудь в Москву или Питер, перед Совмином как раз. Батя свои связи задействовал. А он остался, прикинь.

– И чё не уехал? – удивился Илья.

– Дурак, чё, – Славик пожал плечами.

– Не захотел своих братанов бросать, – Шустрый хмыкнул и положил ему руку на плечо. – Наш пацан. Хотя вредный и избалованный, в натуре.

– Иди ты! – отозвался Халява, сбрасывая руку.

– Так а чё мексиканка-то? – вспомнил Борька. – Ты рассказывай давай, на самом интересном остановился.

Роли «дедов» и прочих «черпаков» у нас уже давно не работали, не во время боёв. Но вновь прибывшие так и тянули всё это за собой.

Но Илья – парень для «деда» неплохой, общительный, хотя порой и раздражал. У него причёска неуставная, из-под каски выбивалась чёлка. Хотя мы все тут обросшие, но брились, потому что капитан Аверин заставлял.

В городе появлялись новые блокпосты, всюду находились внутренние войска, в основном такие же пацаны, как и мы, а нас собирались отправлять в другие уголки Чечни. Война не закончена. И офицеры это говорили, и мы понимали.

Тепло, весна почти пришла, и вечной грязи под ногами из-за этого стало ещё больше. Ещё и снег выпал ночью, но почти растаял, хотя местами ещё лежал.

Я сидел на ящике, держа автомат на руках, и смотрел на птиц. У двухэтажного дома росло дерево, чёрное и обгоревшее, со следами побелки внизу, и на нём сидели яркие птицы, целая стайка, буровато-красные, с белыми пятнами. За ними окно, заложенное книгами и коробками, оттуда торчал ствол пулемёта. На крыше ещё есть снег, но совсем немного.

– Самовар, что это за птицы? – спросил я.

– Не знаю, – тот пожал плечами. – Я не орнитолог.

– Кто? – Шустрый услышал незнакомое слово. – Ты попроще будь, а то вечно умничаешь.

– Это куда ещё проще-то? – Самовар усмехнулся. – На твой уровень всё равно не опустишься, там самое дно.

– Чё, мля? – беззлобно возмутился Борька.

Мы замолчали. По улице шла группка местных мужчин в шапках, папахах и чёрных куртках. Якобы «мирные», но мы уже намётанным взглядом видели, что среди них были те, кто с нами воевал.

Аверин нас давно учил это определять, да и сами это замечали. Правое плечо всегда ниже левого, потому что на нём носят автомат, и куртки вытерты от ремня. Ещё и лица будто закопчённые, это от выстрелов, всю зиму стреляли. Как они стоят, как держат руки – всё говорило о том, что это боевики.

Но командование трогать их запрещало, называя мирными жителями. А вообще, у «духов» не было обслуживающих подразделений и резервов. Ремонтировать технику, лечить раненых, готовить еду, носить боеприпасы – всё делали «мирные». Самих боевиков было мало, но при необходимости в строй можно было поставить любого мужчину, который до поры до времени был гражданским.

Вот они и шли мимо нас, поглядывая с ненавистью, а мы на них. И только легкомысленный Илья, который считал себя «дедушкой», а сам всего раз побывал под обстрелом, не видел этой угрозы.

Чеченцы ушли спокойно, и мы понемногу расслабились.

– Шопен, у тебя же фотоаппарат был? – подлез он к нему. – Мне на дембельский альбом фоток наделать.

– У мо’пехов его б’ал, – отмахнулся тот, копаясь в вещмешке. – Не мешай мне, занят.

По улице пробежала стайка детей, у одного на плече была палка, к которой приделали шпингалет, как затвор на трёхлинейке. Он что-то проорал в нашу сторону на чеченском и вскинул палку, будто стреляет, дёргая шпингалет.

– Ну-ка пшли нахрен! – бросил Илья, взявшись за ремень автомата.

– Э, спокойнее! – осадил его Шопен. – Пацаны же.

Дети убежали, играя в войнушку дальше, пока на улице были следы настоящей.

Затем прошла пожилая чеченская женщина с платком на голове, она катила за собой детские санки, на которых лежали штакетины и доски. Когда основные бои закончились, мирные стали чаще выходить на улицу за едой или дровами.

Рядом с ней шёл пацан лет семи, совсем мелкий, в большой для него взрослой военной куртке. Он глядел на нас выпученными чёрными глазами. Левый рукав куртки завязан узлом.

Мы проводили их взглядами, а женщина, заметив это, сплюнула в нашу сторону.

– Это всё надолго, – задумчиво проговорил Шопен. – Ничего не кончилось.

– Слышали, пацаны, – Илья вдруг замер. – Это же…

Внезапный взрыв оглушил. Но первое, что я увидел, были взлетевшие с дерева птицы и снег, осыпавшийся с веток и крыши дома.

* * *

– Вспомнил, как в армии на тебя чистота навалилась, и ты лопату чистил, – сказал я. – Так вычистил, что хоть яичницу на ней жарь.

– Ваще не помню, – Слава Халява пожал плечами.

– Илья тогда погиб.

Халява обошёл машину и склонился над колесом, осматривая его.

– Вспомнил, да. Тогда чё-то башку переклинило, всё казалось, что всюду кровь въелась. Потом вроде прошло, отпустило. А Илюху жалко.

– Да, хороший парень был.

– Снился мне долго.

Он замолчал и вытер глаз. Илье тогда достался осколок кинутой в нас гранаты, который мог прилететь Славику. Илья просто встал так, даже сам этого не осознавая, вот и закрыл его своим телом.

Опыта не хватало, не знал он, как выбирать укрытия, это мы выбирали их на интуиции, понимая, что за этой кочкой ты скроешься, а за другой – умрёшь. Кто прибыл недавно, такого знания не имел. Такие вообще стояли столбом во время обстрелов.

А Халява тогда был слишком чем-то озабочен, чтобы среагировать, вот и сидел на месте. Но остался жив, хотя был на волосок от гибели. Если бы не Илья – то всё, умер бы.

И я единственный знал, что Славка долго не мог простить это сам себе. Сам он как-то сказал мне об этом ночью, когда все спали, прошептал. Потом же, когда вытащил меня, раненого, смирился, будто должок вернул. Хотя сейчас помрачнел.

– Всё об одном и том же вспоминаем, – проговорил он.

– А никуда не деться, Славик. Но смотрим-то мы всё равно вперёд, да?

– Да.

Закончив со снегом, Халява провёл рукой у правого плеча, словно хотел снять автомат, и даже не понял, что сделал этот жест, настолько неосознанный он был. После сел в машину и включил радио.

И снова какая-то аналитическая передача, и снова какой-то мужик противным голосом вещал о военных преступлениях федеральных войск в Чечне, о храбрых чеченских бойцах, сражающихся за свободу и демократию, а после – о пьяницах, бомжах и прочих маргиналах, воевавших в Чечне по контракту. И о неопытных срочниках, которым взрослые чеченцы чуть ли не сопельки вытирали и отправляли домой, якобы жалея.

Такие люди будто говорили о какой-то другой войне, и вряд ли сами были там. Ничего не меняется.

– И как ты это слушаешь? – спросил я.

– А я и не слушаю, фоном базарит, – Халява замолчал, послушав разглагольствование. – Блин, точно, гонит пургу. А им же верят. Не нам.

Он переключил волну. У него магнитола продвинутая, радиостанции забиты в память, переключаются кнопками.

– Кто первый встал – того и тапки, – объявил голос Фоменко на другой волне. – Рекламная служба «Русского радио», телефон…

Славик нажал ещё, заиграла песня. Славик явно хотел переключить на кассету, но, послушав слова, оставил, пока не закончилось. Пел Шевчук:

– … Мёртвый город с пустыми

Глазами со мной.

Я стрелял холостыми,

Я вчера был живой…

– Про Грозный песня, – сказал я, вспомнил её. – Новая.

– Да? А я думаю, чё-то знакомое.

Мы плавно тронулись вперёд. Халява всё посматривал на меня, думая, чего я его позвал.

– Задачка для тебя, Славик, – проговорил я. – Для всех есть, и для тебя тоже. Очень важная. Иначе не отбиться.

– Да мы и не против, – ответил он. – Ждём. Пушки есть?

– А без пушек. Настрелялись, навоевались. Пусть лучше сами теперь друг друга перестреляют, не нашими руками. А мы поможем. Для каждого задачка будет. Для тебя тоже. Надо прикрыть Шустрого.

Пока мы ехали, я объяснял ему всё то, что объяснял парням, но после добавил:

– И вот тебе надо будет делать вид, что тебя всё достало, – сказал я. – И выглядеть это должно естественно, чтобы после какой-нибудь шутки ты вспылил и полез драться.

– Он так шутит, что я ему и правда порой по сопатке дать хочу, – Славик усмехнулся.

– Вид у тебя всегда такой. Тем будет лучше. Но должно выглядеть так, чтобы ты не только на Шустрого напал. Будто тебя мы все достали, и я в особенности.

– И как?

– Подумай, Славик. У тебя отец богатый, по заграницам ездил, а теперь – старые друзья от тебя шарахаются, а рядом есть только мы, и больше с тобой никто не говорит. И тебя это достало.

– Ты так говоришь, что я и сам так подумал. Может, так и есть, просто сам себе не признаюсь, – он покосился на меня, но рассмеялся. – Да камон, Старый, угараю.

– Знаю. Ты уже давно доказал, с кем ты.

Впереди были ворота депо, ржавые и помятые. Они были открытые, и Славик нагло заехал на территорию, как начальник. Никто не остановил, охраны не было.

– А у Царевича задачка другая, – сказал я. – Говорить не надо, надо действовать. В самый раз по нему.

– Он, кстати, долго жить будет, – он показал на здание склада, где на скамейке кто-то сидел. – Вон он… да он там не один, лясы с кем-то точит. Погоди-ка, Старый, а это не она?

– Она, – я присмотрелся и удивился. – Ну ладно. Езжай, не смущай его, а мне с ним поговорить надо.

Глава 5

Таким весёлым Царевича мы видели редко. Обычно он всегда серьёзный, аккуратный, вечно носит выглаженные рубашки, даже если просто зашёл вечерком в гости попить чай.

Не, конечно, он же не робот. Он и шутит, и смеётся, но на фоне весёлого Шустрого Руслан всегда смотрелся излишне взрослым, хотя Борька был старше его почти на год.

Сейчас же Царевич выглядел непривычно. Он был одет в робу: в бушлат с эмблемой «МПС» на плече, грязный, зашитый в паре мест и вытертый, под которым была хэбэшная куртка, и штаны со светоотражающей полосой, заправленные в высокие ботинки. Вязаная шапка сбита набекрень, на скамейке рядом с ним лежали рукавицы-верхонки, тоже перемазанные. В голых руках он крутил пачку сигарет и зажигалку.

С виду типичный слесарь из депо, только лицо и руки чистые, где-то помыл. Он работает в цехе ремонта, и там нужно постоянно залезать внутрь локомотивов, где всё в масле и мазуте, все так ходят в рабочее время. Это же тепловозное депо, тут всё залито этим мазутом и машинным маслом, даже в воздухе это будто чувствуется. И я ещё молчу про креозот, которым пропитаны шпалы.

Тут даже ходить надо аккуратно, чтобы не наступить, куда не следует, как на минном поле. Видно, что хоть повсюду и лежит свежий снег, но там, где кто-то проходил, следы чёрные – под снегом разлита чёрная липкая жижа, которую потом ничем не оттереть от подошв.

Царевич был не один. Они сидели у одноэтажного склада, на скамейке, перед которой стояла самодельная жестяная урна для окурков размером со снаряд для гаубицы.

Рядом с Царевичем сидела кладовщица в телогрейке – не девчушка и не тётка в возрасте, а молодая стройная женщина лет около тридцати с небольшим.

На ней мужская роба не по размеру, но на ней сидела хорошо, спецовка фигуру не прятала. Тёмно-русые волосы выбивались из-под шапки. Лицо не накрашено, но черты лица приятные, она и без этого смотрелась хорошо. Да и то, что она улыбалась, делало её привлекательнее.

Хотя понятно, что это деповская. Это не клубная девочка, с которыми постоянно ходит Слава Халява, эта и поругаться может, и за себя постоять. Но сейчас она довольная.

Кончик носа и щёки чуть покраснели – холодно. Украшений нет, но какие украшения – на работе же.

Когда она смеялась, было видно ровные белые зубы. Сидела по-свойски, закинув одну ногу на другую, а Руслан ей что-то с увлечением рассказывал. Она тронула его за рукав, мол, перестань, но рука задержалась.

Да и взгляд у неё. Может, от кого-то они и замаскируются, но не от меня. Да и наверняка все кладовщицы об этом сплетничают, как и половина депо. Хрен утаишь такое.

Но таким довольным Царевича я видел редко, даже взгляд у него горел.

– Здрасьте, Ирина Фёдоровна, – поздоровался я.

– Здравствуйте, Андрей, – она чуть нахмурила лоб, вспоминая, но вспомнила верно. – Вы, ребята, все так вместе и ходите.

– Конечно. А как ещё?

– И правильно.

– Здорово, Андрюха! – Царевич затушил окурок о край урны и поднялся. – Ладно, пойду тогда.

– Спасибо, Русик, – Ирина поднялась и отряхнула штаны. – Ты нам очень помог. А то эти ящики в проходе стояли. До свидания.

Она открыла дверь кладовой, выпуская клубы пара оттуда. Донеслась песня «Ясный мой свет» из стоявшего на столе магнитофона.

– Да это, тут попросили ящики перетаскать на складе, – Царевич потёр затылок, глядя на меня. – Тяжёлые же, сам понимаешь. Вот и пришёл.

– Понимаю, Руся.

Руслан присмотрелся ко мне внимательным взглядом и догадался, что в действительности я понял.

– Да тут… она… Шустрому только не говори, – обречённо добавил он, понимая, что я всё увидел.

– Да ты меня за кого держишь? Ты сам-то чего паникуешь с бухты-барахты? Ты же наш снайпер, у тебя нервы толщиной с канат. Тебе спокойным надо быть.

– Да… ну сам посуди, а то… Так-то тебе хотел сказать тогда в кабаке, – произнёс Царевич, – да тут проблемы навалились, не до этого стало.

– Бывает. А есть место, где поговорить можно, если время есть? По делам надо потрещать с тобой.

– Есть-есть. Пошли на реостат, там никого.

Чего он смутился – понятно. Ему двадцать, ей тридцать три, если не путаю, и есть сын-подросток. Обычно, в таких организациях работают или совсем молодые девчонки, или тётки в возрасте, а она выглядела в самый раз, вполне себе отлично, чего Руслан на неё и запал. Ну а сам он парень видный, непьющий и работящий, ещё и ответственный, да и выглядит старше своих двадцати.

Но смущался он совсем не из-за разницы в возрасте.

Ирина – вдова прапорщика Иванова, погибшего в прошлом году в Гудермесе. Прапор у нас был вредный и требовательный, но своё дело знал.

Он не был нашим земляком, Иванов откуда-то из-под Ростова, но часто ездил по стране по гарнизонам. Почти перед самой войной его перевели в военную часть, что стояла недалеко от Тихоборска, и оттуда в наш сборный «кадрированный» полк в Чечню.

Прошёл Афган в своё время, причём служил вместе с капитаном Авериным, и сердце у него за нас, пацанов, болело, хоть он старался это не показывать. И мы его уважали, не меньше, чем самого капитана.

Уважение наше он заслужил много раз. Однажды он даже вычислил, где по зелёнке бродит вражеский снайпер, и поставил на него растяжку, на которой снайпер и подорвался. Этим спас многие жизни.

Прапорщик Иванов погиб в Гудермесе, когда на село нападал Салман Радуев со своей бандой, откуда мы пытались его выбить. Погиб буквально через несколько дней после смерти Аверина, своего лучшего друга.

Прапора посмертно наградили орденом, как и капитана.

После дембеля мы заходили к его жене и сыну, спросить, надо ли чем помочь. И это был последний раз, когда наша группа собиралась почти в полном составе, кроме Самовара, пока я сам не стал всех собирать.

Ирина тогда переехала из военного городка в посёлок и устроилась в депо по знакомству. Работа была нужна, потому что пенсию за мужа платили совсем маленькую, одни копейки, и сын ещё подрастал. К тому времени она уже смирилась со смертью мужа и пыталась жить дальше, но что-то получалось, и ей ничего не было нужно.

А Царевич же ответственный, он ходил ко всем нашим, вот и к вдове прапора, значит, заходил. Один раз зашёл, второй, третий, ещё и работают в одном депо, вот и пошло-поехало.

Так что я удивлялся недолго и подкалывать его не собирался.

Мы прошли чуть дальше, мимо кочегарки, у которой лежала огромная куча угля, по заваленным снегом путям, но пришлось подождать, когда проедет маневровый тепловоз, который облепили мужики в оранжевых сигнальных жилетах.

Зашли в двухэтажную кирпичную будку, которую строили для реостатных испытаний. Пока она пустовала, её ещё не достроили, но работники приспособили под место, где можно покурить, не подставляясь всем ветрам.

Разговор серьёзный, но я чувствовал, что Царевич хочет выговориться. Он же намекал об этом в первой жизни, когда мы с ним созванивались после моего отъезда, но так и не сказал, с кем именно встречается.

– Да тут такая ситуёвина, – грустно произнёс Руслан, усаживаясь на подоконник рядом. – До армии же встречался с Машей… помнишь её? В «Вэ» классе училась, рыжая.

– Помню-помню. У неё отец – мент, и она всех им стращала.

– Ага, и меня тоже, но потом перестала, – он хмыкнул. – Ждать не обещала, писала мне в армию иногда, я ей писал. Редко, правда, – он достал сигареты, но не закуривал. – Потом вернулся из армейки, сразу к ней пришёл.

– И как? – спросил я.

– Думал, забыла, а всё нормально поначалу пошло. Да и не было у неё никого. С ночёвкой у неё остался, и в этом плане всё хорошо у нас с ней было. А вот… чтобы дальше, как-то развивать. Ну вот всё равно… как бы сказать…

Руслан поднял руку и начал шевелить пальцами, будто пытался ухватить нужное слово, которое никак не мог вспомнить.

– Как чужие? – догадался я.

– Да. Точно! Будто незнакомый человек. А она меня не понимала, обижалась, думала, у меня другая есть, – Царевич задумчиво посмотрел в окно. – В Чечне же думал, что вернусь из армии, подойду к ней, может, чего выгорит. А к ней пришёл… Ну вот вообще никак. Не то всё оказалось, – он выдохнул. – Совсем меня не понимала, а я её. Разные люди, чужие. Поругались, короче, разошлись, недолго вместе пробыли. Это как раз было в тот день, как тебя на вокзале провожать хотели.

– Помню, да.

– И вот тогда… у меня там в багажнике картошка была, купил в деревне три мешка. Думаю, может, надо ей, я к ней ездил иногда помогать, хотел забросить мешок. Вот и заехал к ней, там голова заболела, она сказала – полежи на диване. А там, ну вот, сам понимаешь, – он хмыкнул. – Ого, давно я столько не говорил.

– Ничего. Не парься, Руся, люди вы взрослые, никто на тебя пальцами показывать не будет, – сказал я. – А если кто на неё будет показывать – обломаем эти пальцы, сам знаешь.

– Угу. Зато вот она меня понимает. Всё понимает. Даже говорить не обязательно.

А ведь он как его отчим поступил. Султан же тогда тоже взял в жёны вдову своего сослуживца, с сыном-подростком, и сейчас всё так же произошло. Пацану-то лет тринадцать должно быть уже.

Конечно, он не примет сразу такого батю, который по возрасту ему от силы в старшие братья годится. Будет непросто, но вот кто-кто, а Царевич справится.

– Всё серьёзно, – заверил он. – Весной распишемся.

– А у тебя иначе и не бывает, всегда серьёзно, – я кивнул. – А раз серьёзно, значит, и мы никуда не денемся. И Шустрый тоже.

Руслан выдохнул с явным облегчением, что выговорился, будто груз с души свалился. Теперь он готов свернуть горы.

– Ну, чё я тут разболтался, – он спрыгнул с подоконника. – Что делать-то надо? А то ты один за нас впрягаешься, а мы сидим на попе ровно.

– У вас для каждого будет дело. Для тебя – особенное.

– И чё делать надо? – спросил Руслан, уже ободрённый и готовый ко всему.

– То, что умеешь.

– Решил стрелять? – спокойно произнёс он, не споря и не возмущаясь. – Если надо, то готов. Чего поделать? С бешеной собакой иначе нельзя. А их там две, сам понимаешь.

– А мы сделаем хитро, – я посмотрел на него. – Но будет не так просто. Надо ещё вычислить, где Гарик будет находиться, а это не так-то просто. Он же не говорит, куда ездит, никто из них о таком не говорит. И вот после этого надо подождать, выждать нужное время. Но так, чтобы никто не умер.

– Зачем? – Царевич удивился.

– Надо пугануть, но чтобы для него это выглядело, как слепая удача. Чтобы Гарик при этом думал, что ему повезло случайно, и в следующий раз его достанут.

– Не очень понимаю, – признался он.

– Чтобы он действовал сразу, а не выжидал и не строил планы. Чтобы начал торопиться, и ему стало не до нас на какое-то время. Потому что если он умрёт – то победит Налим, а нам это тоже нежелательно. Они оба должны проиграть. Вот и надо, пугаем обоих, но должно быть реалистично. Или поймут, что мы их дурим.

– Это да, – задумчиво произнёс Руслан.

– Твоё дело сложное, поэтому тебя буду страховать я. Неизвестно, когда появится такая возможность, в любой момент времени, но, если что, я сам пальну куда надо, если тебя не будет рядом. И действовать нам нужно аккуратно, чтобы они не поняли, что все их проблемы – от нас.

– Посмотрим. Лишь бы отстали.

– Отстанут, Руся.

* * *

Мы посидели с ним ещё, и я ему тихо объяснял то, что объяснял другим. После увидели, как в сторону будки идут работники, и отправились по своим делам. Вскоре пересечёмся.

Царевич ушёл к себе в цех, я вышел из депо, дошёл пешком до пешеходного моста-виадука через железнодорожные пути и поднялся на самый верх.

Под мостом видна станция, забитая бесконечными цистернами с химкомбината. Удобрения, аммиак, прочая химия. Опасные грузы.

Занимаясь одним, нельзя забывать, что однажды здесь будет катастрофа, которая повлияет на весь город и унесёт много жизней, включая важных для меня людей.

В первой жизни здесь погибли батя, Газон и Царевич, и много кто ещё.

Время есть, но надо не просто ждать того самого дня после праздников, а начать готовиться раньше.

Я остановился у перил и взялся за них. Они железные и холодные, даже через перчатки это чувствовалось.

Смотрел вниз, на составы, прикидывая, что помнил о том, что случилось в ту первую жизнь. Меня тогда здесь уже не было, я уехал, но про всё это читал и смотрел.

Сначала объявили, что произошёл пожар и взрыв, но детали всплывали в памяти дальше. Вспомнил, что разгорелся огонь на одном из складов, и из-за этого загорелись стоящие на путях цистерны, приехавшие со стороны химкомбината. Одна взорвалась.

По новостям говорили про пассажирский поезд, проезжавший мимо в момент взрыва, и про всё остальные последствия для горожан из-за превышенной концентрации аммиака в воздухе. Город тогда чуть не вымер, об этом мы говорили с тем таксистом.

Это вопрос, о котором забывать тоже нельзя.

Но кто знает, как события этих дней повлияют на те. Уже много чего в городе поменялось, а не идёт своим чередом, как раньше.

Ключевое здесь одно. В той жизни, уже намного позже, я узнал, что виновниками катастрофы оказались «химкинские»,и среди них был Газон. Братки устроили тот пожар на складе, чтобы скрыть следы масштабной аферы и воровства.

Планировалась ревизия, а оттуда всё давным-давно украдено. Вот и решили сжечь. И этот пожар приведёт к катастрофе, он выйдет слишком сильным, неконтролируемым.

Газон погибнет при взрыве, отец и Царевич – при ликвидации последствий. Зная Руслана – он точно кинулся кого-нибудь вытаскивать.

В этот раз надо спасти его не от этого – надо сделать так, чтобы сам взрыв не случился. И вот пока мы решаем текущие вопросы, с живыми, а вот насчёт этого я думаю, что можно сделать и изменить.

Как только сцепятся Гарик и Налим, Газона надо вытаскивать из банды всеми силами, ему уже там не нравится, это точно. И минус исполнитель, кто не будет устраивать поджог. Его уже там не будет, с остальным бдует проще.

Затем надо понять, кто ещё может быть связан с этим. Может, никого и не останется, может, все авторитеты к этому времени уже полягут, и некому будет отдавать приказ о поджоге.

Но просто надеяться бесполезно, в нужный день важно выбрать лучший вариант. Ведь кое-что у меня уже получается, минимум двое из нас избежали своей судьбы.

Действуем дальше. Я пошёл в сторону дома Самовара, вспоминая, как с ним познакомился.

Мне тогда было всего восемнадцать. Всего на два года младше, чем сейчас. Но тогда был совсем пацан, молодой и наивный. И дело даже не в том, что я успел прожить свою первую жизнь и вернуться. Просто за те два года изменилось слишком многое.

* * *

Первая ночь в казарме была беспокойной, я никак не мог уснуть. Всё слишком странно, непривычно. Не так я представлял себе армию.

Только засыпал, как скрипели пружины или кто-то начинал храпеть, и всё – сон заканчивался. Вот и в очередной раз сон пропал, и я лежал с открытыми глазами. А где-то рядом скрипела ручка по бумаге. Не тот ли это умник, с которым никто из пацанов не общается?

Тот парень всегда смотрит так, будто умнее и важнее всех, и днём он мне не понравился. Да и он был сильно старше нас, ему двадцать три или около того, институт почти закончил.

Но сейчас хотелось хоть с кем-то поговорить.

– Кому пишешь? – шёпотом спросил я, поворачиваясь к нему.

Двухъярусные койки стояли рядами, и соседний ряд был прижат к нашему почти вплотную. Можно было говорить с соседом, ведь наши головы чуть ли не соприкасались. И как он видел? Света очень мало.

– Невесте, – отозвался сосед.

– Невеста у тебя есть? – удивился я.

– Да. Вернусь – женюсь. Обязательно.

– Надо было, как Лёха сделал, – я фыркнул. – Жениться, потом в армию идти, чтобы никуда она не делась, ха.

– А я ей верю, – он протянул мне руку. – Павел Туляков.

– Андрюха Старицкий, – я пожал её. Пальцы у него твёрдые.

– Держи, Андрюха, – Павел покопался под подушкой и протянул мне что-то. – Чтобы уши без курева не пухли.

Это жвачка в бумажной обёртке. Я её быстро раскрыл, откусил половинку, не поняв, что за вкус, остальное убрал. Присмотрелся к вкладышу, поднеся её к глазам.

– Ништяк, терминатор, – я осторожно приклеил вкладыш со Шварцем на перекладину кровати, жуя жвачку. – А не рановато жениться надумал?

– В самый раз, – серьёзно сказал он. – Мне двадцать четыре уже. Это вы пацаны ещё, а я уже взрослый. А у тебя есть девушка?

– Нет, пока никого.

– Зря не успел завести. Говорят, нас по зиме в Чечню будут отправлять. Так и замочат, а никто слезинку не проронит, – Павел едко хмыкнул.

– Не каркай, блин. А что там такого? Я бы туда съездил. Там зимой тепло, а летом фрукты растут, – я положил руки под голову. – Прикинь, во двор выходишь, а там яблоня или груша. У нас-то ничего кроме картошки не растёт.

– Ты новости смотришь вообще? – недовольно спросил он – Там такое начинается. Стреляются, оппозиция воюет с Дудаевым и проигрывает. Если он их разнесёт, то нас туда отправят. Это точно. Попомни моё слово.

– Нас туда не бросят, – я перевернулся набок и подтянул одеяло до горла. – Осенний призыв, из автомата даже никто ещё не стрелял.

– Твои слова, да Богу в уши.

– Да тихо! – прикрикнул кто-то в казарме. – Поспать дайте!

– Если что, – я хмыкнул и зевнул, – будем держаться там вместе. Добро?

– Замётано.

Важничает парень, но вроде неплохой, просто сильно старше нас. Ручка продолжила поскрипывать, а я уснул.

* * *

Наш кадрированный полк формировали перед самым вводом в Чечню, смешав всех, кого только можно. До этого я знал только Царевича, так как мы с ним учились в одной школе, Газона и Самовара, с которыми пересекался в учебке, с остальными познакомились перед самой войной.

Пожалуй, я был первым, кто общался с Пашкой Самоваром, остальные его сторонились. Я тогда был совсем пацаном, а он был старше, и первое время не казался нам своим.