Текст книги ""Фантастика 2025-169". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алексей Шумилов

Соавторы: Никита Киров,Тимур Машуков,Никита Клеванский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 334 (всего у книги 348 страниц)

Послышались тяжелые шаги, дверь, ведущая в дом, отворилась, и на пороге возник медведь. Ну, не в том смысле, что добрый Винни Пух с банкой меда, а злобный монстр, у которого этот самый мед отобрали, при этом натравив на него неправильных пчел.

В общем, страшно мне стало, но виду я не подал, потому как очень смелый и отважный. А этот зверь посмотрел на меня взглядом, обещающим тысячи лет сидения в улье, и пошел вперед, на ходу хрустнув пальцами.

И тогда я понял, что меня будут бить и, возможно, даже ногами. Нет, я не трус, но когда к тебе приближается локомотив на большой скорости, убраться с его пути – не позорное бегство, а простое чувство самосохранения и понимания, что остановить его ты ни хрена не сможешь.

Поэтому я развернулся и в позе мигрирующего крабика рванул на улицу. За мной, пыхтя и плюясь паром, мчался средневековый поезд, грозя взорваться, а вслед уже нам обоим неслась брань не все еще высказавшей женщины, понимающей, что высказаться до конца ей не дадут. Я даже успел посочувствовать мужику, потому как я-то свалю, а ему еще возвращаться домой.

Но это будет потом, а сейчас надо спасать свою шкуру. Поэтому, выбежав на улицу, я резко вильнул и прижался к забору в надежде, что меня банально не заметят на такой-то скорости. Надежда оправдалась – богатырь на коне (вопрос – откуда он его взял?) вылетел наружу и помчался по улице, распугивая обывателей ликом грозным, да матом задорным. Ну а я не будь дурак, свалил по-тихому в надежде, что меня толком не успели рассмотреть.

К тому же краем уха я услышал довольное блеянье и понял, что Пурген встал на след и прекрасно знает, что хозяина нет дома.

Так что, обломавшись с одним богатырем, я отправился к Добрыне, в надежде, что у него-то ворота и нервы окажутся покрепче…

Глава 18

Второй по списку, но не по значимости богатырь жил в десяти кварталах от Ильи и вроде как подрабатывал на полставки кузнецом. То есть, мог не только головы рубить, но и создавать инструменты для их рубки. Извозчика я брать не стал, потому как прикинул оставшееся количество денег и понял, что на бухло потом не останется – сильно на рынке потратился. Так что потопал ножками, ведь, как известно, ходьба полезна для здоровья.

Денек кстати выдался хороший, вроде как и солнечный, но не жаркий, поэтому идти было приятно.

Вообще-то кузни запрещалось ставить в черте города, потому как могли случиться и пожары – но это ж Вырий. Уверен, что ни одна искра без разрешения не покинет кузни – магами тут были все. Просто одни делали акцент на махание железом, а другие на пассы руками.

Кузня пылала, как вход в Пекло. Воздух дрожал, пропитанный гарью и запахом раскаленного металла, будто сам Сварог выдыхал здесь свою ярость. На стенах, почерневших от копоти, висели клещи, словно скрюченные пальцы великана, а на полу валялись обрубки железа – осколки звезд, упавших когда-то в эти земли.

В углу, у глиняной печи, где угли алели, как глаза волколака, стоял Добрыня. Его руки, обмотанные в прожженные ремни, поднимали тяжеленный молот, а затем опускали, и с каждым его ударом искры взвивались вверх, будто души грешников, рвущиеся из Нави.

– Заходи, не стой на пороге! – крикнул кузнец, не оборачиваясь, будто почуял меня еще у входа. – Видар Раздоров, как я понимаю?

– Неожиданно, – замер я на пороге. – Знаешь меня?

– Я многое знаю и вижу. Ведомо мне, зачем ты здесь, как и твой дружок козел. Кстати, если тебе интересно, он все-таки добрался до огорода Ильи. Надеюсь, ему хватит мозгов удрать до того, как Переслава, его жена, обнаружит незваного гостя.

– Это его проблемы. Сам нарвется, сам пусть и отхватывает. Каждый отвечает сам за себя.

– Хорошо, коли так. А дверь-то прикрой, а то ветер из Щура надует.

Мир мигнул, и я будто раздвоился. Одна моя часть осознавала, кто я такой – пришелец из Яви, а вот другая – будто я жил тут уже с незапамятных времен.

Щур. Слово это обожгло меня, как уголек из кузнечной печи. Так старики звали ту щель между мирами, где тени цепляются за края реальности.

Я притворил скрипучую дверь, обитую волчьей шкурой – от сглаза, и шагнул внутрь. Над наковальней, где лежала полоса железа, изъеденная огнем, висели три железных оберега: коловрат, алатырь и трезубец Велеса. Но даже они казались хрупкими под тяжестью тишины, что повисла меж нами.

– Слыхал, опять у Горанина овцы реветь стали, – начал я, проводя ладонью по лезвию незаконченного меча. Металл жужжал под пальцами, будто живой. – Говорят, в стаде щенок родился… с человечьими глазами.

Добрыня замер, молот застыл в воздухе. Его спина, широкая, как дубовая плаха, напряглась.

– Не щенок, – прошипел он, швырнув раскаленное железо в бочку с водой. Пар взметнулся к потолку, заклубившись змеиным танцем. – Это Навь дыру прогрызла. Твари ищут слабину.

Он повернулся, и я увидел страх в его глазах, обычно твердых, как сталь. Лицо богатыря, изрезанное морщинами и шрамами, напоминало карту забытых битв.

– Помнишь, как весной река вспять пошла? – Добрыня сгреб с полки горсть ржавых гвоздей, швырнул их в горн. – А в июне гром без тучи бил три ночи? Это не просто знаки, парень. Мир-то наш – как кольчуга. Соткан туго, да если одно звено лопнет…

Он резко дернул меха, и пламя взвыло, осветив на стене странную тень – не его, нет. Что-то с рогами, сгорбленное, шевельнулось в углу. Я потянулся за ножом, но тень растаяла, будто ее и не было.

– Кто его знает, отчего рвется, – кузнец заговорил тише, выковыривая из горна оплавленный слиток. – Может, люди позабыли обряды. Может, боги обиду затаили. А может… – Он вдруг ударил молотом по наковальне так, что звон прокатился по костям. – Может, кто-то им дорогу открыл. Нарочно.

В кузне запахло полынью. Откуда? Добрыня метнул взгляд на трезубец Велеса – оберег качался, будто от ветра. Но ветра не было.

– Ты ж шапку в Спасов день нашел, – вдруг сказал он, тыча в меня закопченным пальцем. – Недели две назад. На капище. Белую, с шитьем.

Меня пробрало холодом. Ту шапку я сжег на рассвете, но не сказал никому. Как он…

– Не носи чужое, – проскрипел кузнец, поворачиваясь к огню. – Из Нави вещи приходят. Цепляются, как репьи. За душу.

Снаружи завыл ветер. Жернова у мельницы заскрипели вдруг громко, слишком громко – будто кто-то невидимый крутил их, смеясь. Добрыня совершил над горном оберегающий круг Сварога.

– Завтра иди к ведунье. Пусть кости бросит. А пока… – Он швырнул мне в руки железный прут, холодный, хотя тот только что был в огне. – Вбей это в порог. И трижды плюнь через левое плечо.

Когда я вышел, спина чесалась, будто за ней следили. А из кузни донесся странный звук – будто два молота ударили вразнобой. Но Добрыня же был в кузне один?

Спину мою сковало холодом, будто ледяные пальцы провели по позвонкам. Обернулся – дверь кузни стояла прикрытой, но сквозь щели сочился дымок, густой и черный, как смола. Не дым, а словно сама тьма вытягивала щупальца. Прут, что Добрыня швырнул мне, жег ладонь, хотя само железо было ледяным. Я сжал его крепче, словно нож перед схваткой, и двинулся прочь, к своему дому.

И город будто изменился за те минуты, что я провел в кузне. Солнце, еще недавно рвавшее тучи, теперь пряталось за пеленой, и воздух звенел, как натянутая тетива. Тропа, знакомая до каждой кочки, виляла змеей: корни старых берез выпирали из земли, будто кости мертвецов, а в лужах, где отражалось небо, плавали черные пятна – словно кто-то вылил туда чернила. У мельницы жернова все крутились, скрипя, но Ничипора не было видно. Только его шапка валялась в грязи, изорванная, будто когтями.

Иди к ведунье, приказал Добрыня. Но как идти к Марене, если она живет за рекой, у Черного бора? Там, где даже днем тени шепчутся. Я перешел частокол, ныряя в пролом, что твари Нави пробили прошлой осенью, – и тут ветер ударил в лицо, принеся запах гнили. Не озерной тины, а той, что исходит из разрытых могил.

Река вздулась, хотя дождей не было. Вода, темная, как деготь, билась о берег, выплевывая на камни то, чего не должно быть в нашем мире: невиданную рыбу с человеческими зубами, ветви деревьев, на которых вместо листьев росли волосы. Я снял пояс, привязал к ольхе – переходить вброд, не зная дна – безумие. Но тут сквозь шум воды услышал смех. Высокий, как звон разбитого горшка.

– Эй, парень, ищешь брод? – голос донесся справа.

Обернулся – на камне сидела девка. Платье из мха и паутины, волосы – спутанная крапива, а глаза… Глаза были как у той овцы Горанина – слишком большие, слишком человеческие.

– Я проведу, – прошелестела она, вставая. Ноги ее не касались земли. – Только брось железо. Оно жжет.

Прут в моей руке вдруг затрещал, как живой. Девка зашипела, отпрянув, и тогда я понял: это не навка. Хуже.

– Уходи! – бросил я, замахнувшись прутом, как мечом.

Она рассыпалась вороньей стаей, каркая, а я, не раздумывая, шагнул в воду. Холод обжег, словно пламя, но прут в руке засветился тусклым багрянцем. Глубже – вода уже по грудь – и тут что-то обвило лодыжку. Не водоросли. Пальцы. Костлявые, с острыми ногтями. Я рванулся вперед, теряя с ноги обувь, выкарабкался на берег, задыхаясь. За спиной вода вскипела, выпустив черный пузырь с лицом – моего лица, но с ртом до ушей.

Черный бор встретил меня стоном. Деревья здесь росли криво, стволы перекручены в спирали, будто великаны, застывшие в агонии. Тропу найти было невозможно, но я шел на запах дыма – горького, с примесью полыни.

Избушка Марены стояла на курьих ножках, но не сказочно-резных, а настоящих – птичьих, ободранных до костей. Стены были слеплены из глины и перьев, а вместо трубы торчал конский череп.

– Заждалась уж, соколик, – хрипло кашлянули изнутри.

Дверь скрипнула, отворяясь сама. Внутри, среди сушеных лягушек и связок чеснока, на печи сидела Марена. Не старая и не молодая – век ее потерялся в морщинах, как река в тумане.

– Принес то, что из Нави? – спросила она, указывая костяным пальцем на мою грудь.

Я достал из-за пазухи обгоревший лоскут – все, что осталось от той проклятой шапки. Сжег, но пепел не развеял. Интуиция? Или страх?

Марена швырнула лоскут в горшок с кипящей жижей. Тот взвыл, как раненый зверь.

– Глупец, – зашипела ведунья, – это не шапка была. Это пелена. Той, что хочет войти в твое тело.

Кости на полу застучали, складываясь в круг. В центре – череп ворона, в его глазницах вспыхнул синий огонь.

– Три ночи, – проскрежетала Марена, – у тебя три ночи, чтоб найти того, кто пробил границу. Или Навь войдет в город через тебя.

– Кого искать? – спросил я, но изба вдруг затряслась. Курьи ножки забились в конвульсиях, а снаружи завыли голоса – тысячи голосов, слившихся в один вой – СВОЙ!!!

Марена плюнула в огонь.

– Иди. Они уже идут по твоему следу.

Когда я выскочил наружу, бор горел. Но не пламенем – синим, холодным светом, лижущим стволы. Ветви тянулись ко мне, цепляя за одежду. Бежал, спотыкаясь, а за спиной земля вздымалась, выпуская наружу черные корни с когтями…

У реки меня ждал Добрыня с мечем в руке.

– Жив? – бросил он, глядя на мое окровавленное плечо.

– Пока.

Кузнец кивнул в сторону города.

– Тогда слушай. И запомни: в городе есть предатель. Тот, кто зовет Навь. И он…

Громыхнул гром. Но не с неба – из-под земли. И тогда мы оба услышали вой. Со стороны капища.

Там, где стоял дуб Рода, теперь зияла яма. А из нее, цепляясь за края, выползало нечто с лицом человека и телом змеи.

– Оно первое, – прошипел Добрыня, занося меч. – Потом будут другие.

Меч взвыл, рассекая воздух, а я сжал прут. Железо наконец стало теплым. Город больше не спал.

Кровь стучала в висках, сливаясь с воем существа, что вытягивало из ямы чешуйчатое туловище. Его лицо – точная копия лица Стешки, пастуха, утонувшего в реке прошлой весной – было влажным, как у новорожденного, а глаза… Глаза светились зеленым, как гнилушки в Черном бору.

– Бей по хвосту! – рявкнул Добрыня, бросаясь вперед.

Меч кузнеца впился в шею твари, но та лишь зашипела, выплевывая черную слизь. Я метнулся влево, зажав прут обеими руками. Хвост бил по земле, выворачивая пласты дерна с корнями дуба. Род смотрел на нас сверху, его лик треснул пополам.

– Беги вокруг ямы! – закричал кто-то у меня за спиной.

Оглянулся – старуха Мокрина – местная ведунья, вся в рыбьей крови, размахивала серпом. Другой кривой нож торчал за поясом, а в руке она сжимала пучок крапивы, обмотанный волчьей шерстью.

Тварь рванулась к ней, но я всадил прут в хвост. Железо вошло, будто в масло. Существо завизжало, закрутившись спиралью, и тогда Добрыня рубанул в основание черепа. Голова отлетела к кострищу, тело рухнуло, обнажив дно ямы – там, в густой черноте, шевелились сотни таких же лиц.

– Завалим! – Кузнец схватил обломок жернова, валявшийся у капища.

Мы сгребали камни, вывороченные корни, даже щиты с погребального костра предков. Мокрина сыпала в щели соль, выпевая старинный заговор. Когда яма захлопнулась, земля вздрогнула, и из-под нее донесся вопль – такой, что у меня застыло дыхание.

– На сутки хватит, – вытерла лоб старуха. – А там… – Она плюнула в пепелище.

Добрыня сидел на корточках, рассматривая слизь с клинка.

– Это не просто Навь, – пробормотал он. – Это призванное. Кто-то дал плоть духу.

Мокрина кивнула, развязывая узелок с травами:

– В городе мертвое с живым смешалось. Третьи петухи поют на закате, вода в колодце пахнет медью…

Я стою на краю частокола, ладонью впиваясь в шершавое дерево, и смотрю, как солнце рвет животы тучам над нашим городом. Грязь под ногами еще хранит вмятины от вчерашнего дождя – весь город теперь будто вылеплен из темного хлеба, пропитана дымом и кисляком квашеной капусты. От реки тянет сыростью, смешанной с запахом рыбьей чешуи: старуха Мокрина уже третий час чистит улов, ее кривой нож поблескивает, как серебряная щука.

Внизу, у кривизны изб, притулившихся к склону холма, мальчишки гоняют палкой тлеющий лошадиный череп – святочная забава, хоть до зимы еще далеко. Из-за плетня доносится перебранка – «Опять твой козел в мой палисад!» Знаю, без Кузьминихи ни дня не обходится. Скрипнули жернова у мельницы. Старик Ничипор, весь в муке, словно зимний дух, машет мне, показывая на глиняный кувшин у своих ног. Откажусь – обидится. Спускаюсь по скользким бревнам, прижимаясь спиной к теплым стенам кузни: здесь воздух дрожит от ударов молота, будто сам Сварог кует судьбы. Добрыня – кузнец – богатырь, красный, как раскаленный металл, кивает, не отрываясь от подковы. Знаю, вечером придет, попросит меду – завтра свадьба у его дочери.

Тропинка выводит к капищу. Лики богов, вырезанные дедом, потемнели от дождей, но глаза Рода все так же следят за нами сквозь дымокур жертвенного костра. Здесь, под старым дубом, где земля пропиталась кровью стольких петухов и баранов, всегда тихо – даже ветер затихает, обвивая ствол, словно змей вокруг Мирового Древа. Прикладываю ладонь к резному Перуну, чувствую, как под корой пульсирует живое дерево. Град наш мал, да корни его уходят глубоко – в землю предков, в кости тех, кто пал под этим небом. И пока бьются наши сердца меж частоколом и рекой, пока дымок вьется над соломенными крышами, будто души усопших оберегают очаги – стоим.

Моргнул. Я вспомнил Ничипора, его порванную шапку. Исчезнувшего мельника. Внезапный холодок прошелся по спине – Кузьминиха у плетня, ее вечные ссоры из-за козла. Слишком вечные.

– Кто мог? – спросил я, но оба – и кузнец, и старуха – отвели глаза.

Добрыня встал, тяжело опираясь на меч:

– Тот, кто носит в себе смерть.

Смерть. Слово повисло в воздухе, как трупный запах. Я потрогал ожог на груди – там, где лежала проклятая шапка. Пелена, сказала Марена. А если не только шапка?

– Иди к себе, – вдруг приказала Мокрина. – Проверь, что под порогом.

Мой дом стоял на окраине, у самого частокола. Солома на крыше давно прогнила, но сегодня она казалась чернее обычного. Дверь скрипнула не так – словно кто-то смазал петли.

Внутри пахло сыростью и… медвяным дымком. Как в кузне Добрыни, когда он плавил обереги. На столе лежал каравай – свежий, с отпечатком зубов на горбушке. Я не пек хлеб неделю.

Под порогом земля была рыхлой. Копнул ножом – железо звякнуло о кость. Череп ягненка, обмотанный волосами. Моими волосами. В глазницах копошились черви, но когда я дотронулся, они слились в жука с человечьим лицом.

– Нравится подарок? – прошептал голос сверху.

На печной заслонке сидел ворон. Не птица – тень с глазами.

– Он ждет тебя у старой ракиты, – каркнула тень. – Там, где земля пьет кровь.

Жук вырвался из пальцев, превратился в комок грязи. Ворон растаял.

Ракита… Плакучая ива у излучины, где нашли Степку. Где вода, даже в жару, всегда холодная.

Добрыня ждал у реки, разложив на камнях кинжалы.

– Марена говорила про три ночи, – бросил я, показывая на череп. – Но они уже здесь.

Он кивнул, заворачивая оружие в холст:

– Потому что предатель – не человек. Тот, кого мы хоронили, не умер.

Ветер сорвал с меня шапку, унес в реку. Когда обернулся, чтобы поймать, увидел на том берегу фигуру в белом. Платье развевалось, как саван, а в руке…

– Ничипор, – выдохнул я.

Мельник стоял, держа собственное сердце. Черное, с шипами.

– Встретимся у ракиты, – сказал Добрыня, втыкая кинжал за пояс. – И возьми это.

Он швырнул мне железное зеркало – такое, какими девки на гаданиях пользуются. В отражении мое лицо было покрыто паутиной.

– Смотри, но не долго, – предупредил кузнец. – А то утянет вглубь себя.

Ракита стонала на ветру, обрызгивая кору кровавыми слезами. А под ней, в яме, заваленной камнями, лежал гроб. Открытый.

И пустой…

Глава 19

Ветер сорвал с ракиты последние листья, обнажив сучья, скрюченные, как пальцы мертвеца. Ничипор стоял у края ямы, сжимая в руке шипастое сердце. Его глаза были пусты – два провала в мир Нави, где копошилось нечто большее, чем смерть.

Добрыня метнул кинжал, но лезвие прошло сквозь грудь Ничипора, будто сквозь дым. Сердце в его руке пульсировало, выпуская черные капли. Каждая, падая на землю, превращалась в жука с острыми, как бритва, крыльями.

– Железо! – рявкнул кузнец, отступая к раките. – Только оно…

Но я уже выхватил прут. Металл, раскаленный от ярости, светился в сумерках, как пламя дракона. Ничипор засмеялся – будто ворон Нави закаркал. Мерзко и суля беду.

– Ты носишь их в себе, – проскрежетал он, указывая на мою тень. – Пауков. Гляди!

Зеркало в моей руке дернулось. Не удержался – взглянул. В отражении по лицу ползли твари с лицами людей, сплетая паутину из жил. Рука сама потянулась к глазам, но Добрыня ударил меня кулаком в плечо:

– Не смотри! Бей!

Прут вонзился в землю у ног Ничипора. Мельник взвыл – не он, а сама яма под ракитой. Корни дерева ожили, обвивая его ноги, но из разверзшейся земли полезли тени – с рогами, копытами, ртами на животах.

Добрыня рванул с груди оберег – клык волколака, – швырнул в стаю тварей. Те отпрянули, зашипев, а я, выдернув прут, ударил Ничипора по руке. Сердце выпало, запрыгало по камням, как жаба.

– Не дай ему… – начал кузнец, но тени уже кинулись к сердцу.

Мельник взметнулся вверх, тело его расползлось, как гнилая ткань, обнажив костяк, оплетенный черными корнями. Он стал огромным, как дом, глаза – ямы, полные змей.

– В печь его! – крикнул Добрыня, размахивая мечом. – В пламя!

Я схватил сердце – липкое, бьющееся в руке, как пойманная птица, – и побежал к реке – переберусь на тот берег, и меня будет не достать. Текущая вода – преграда для нежити. За спиной земля вздымалась волнами, твари хватали за плащ. Добрыня рубил их, отсекая головы, которые превращались в камни с зубами.

Река кипела. Вода, черная от Нави, хлестала в берега. Удар по руке – и сердце улетает в пучину, но оно зависло в воздухе, пронзенное корнем, выросшим из спины Ничипора.

– Глупец! – заревело чудовище. – Меня так не убить!

И тогда я вспомнил зеркало. Вырвал его, поймав в отражение сердце. Стекло треснуло, но в щели брызнул свет – не солнечный, а холодный, мертвенный. Ничипор завизжал. Его тело, корни, даже река замедлились, будто весь мир застыл на мгновение.

Добрыня, весь в крови и слизи, прыгнул вперед. Меч в его руках вспыхнул рунами, прочертив в воздухе знак Перуна. Лезвие рассекло сердце пополам.

Взрыв тишины.

Потом – вой. Вихрь из пепла и костей закрутил нас, вырывая из рук оружие. Ничипор рассползся, как глина под дождем, а река взревела, выплевывая на берег обгоревшие щепки – остатки мельницы.

Когда стихло, на дне ямы лежал лишь трухлявый пень. А рядом – тело Добрыни.

– Жив? – упал на колени рядом, переворачивая его.

Кузнец хрипло засмеялся, выплевывая кровь:

– Умирать… рано. Надо ковать… засов для Нави.

Он указал на грудь – под рубахой светился коловрат, но не железный, а выжженный на коже.

– Видишь? – хрипел Добрыня. – Зло… во мне тоже. Но я крепче.

Помог ему встать. У ракиты, где был гроб, теперь росла трава – красная, как запекшаяся кровь.

– Это не конец, – прошептал кузнец, глядя на реку.

Вода, чистая теперь, несла свои волны – белые, как та шапка. А за поворотом, где стоял город, завыли собаки. Нет, не собаки. Что-то другое.

Но мы шли к нему. С мечом, зеркалом и железом, что все еще жгло ладонь.

Опять мир моргнул, и я осознал, что стою в кузне, а Добрыня – совсем не такой, как в видении – намного моложе, мерно бухает молотком по железу.

– Понял что, али повторить? – спросил он, чуть сощурившись.

– Я не понял, все ли я понял, – язык мой будто онемел и ворочался с трудом.

– Ну, значит, время еще не пришло. Возвращайся домой, двуживущий. Как осознаешь – приходи. Ключ давно скован и ждет своего хозяина.

– Для чего он?

– Для двери, конечно. А вот где она и что закрывает – это тебе самому выяснить надо.

– Мудрено очень.

– Так предсказания никогда понятными не бывают.

– А то, что я увидел – это что было?

– Не знаю. Каждый, кто впервые заходит ко мне, видит что-то свое. Это только твои видения и твой путь.

– Но они правдивы?

– Это уже тебе решать, Видар Раздоров. Боги играют с нами, наше подсознание играет с нами. Даже жизнь ведет свою игру. Но главный вопрос: кем ты в ней хочешь быть – жертвой или героем. Ты все поймешь уже скоро – вижу, печать Сварога горит у тебя в душе все ярче. А значит, скоро развязка и знание, зачем ты здесь. А теперь ступай – раскаленное железо не любит ждать.

Я моргнул и сам не заметил, как оказался на улице. За дверью все так же слышался мерный стук тяжелого молота. И ему вторил другой, более звонкий. А вот кто бил другим – не знаю. Добрыня был там один.

Ноги сами понесли меня в кабак – после пережитого мне жутко хотелось выпить. В голове царил полный хаос, и воспоминания еще не выветрились. Когда все это было и было ли вообще? Непонятно. И к чему мне это показали?

Кабак «Тугарин Лох» показался внезапно. Вот его нет, а вот я уже стою на входе. Так задумался, что не заметил, как до него добрался.

Дверь – низкая, кривая, будто вырубленная в спешке топором – захлопнулась за спиной, отрезая меня от тишины улицы. Внутри воздух был густой, как кисель: дым от лучин, перегар, вонь прокисшего сусла и еще что-то сладковатое – кровь, что ли? Под потолком висели копченые тушки дичи, качаясь в такт воплям. Где-то били в бубен, ритмично так, с подбадривающими криками.

Первый завсегдатай встретил меня у порога. Сидел на полу, обняв пустой бочонок, и выл песню про то, как «в Нави мы Морану драли». На лице – синяк свежий, фиолетовый, как слива. Одежда порвана, местами залита вином. Его сосед, здоровенный мужик с бородой, явно побывавшей в тарелке со щами, лузгал семечки, плюя шелухой в огонь очага. Шипение смешивалось с руганью.

Я протиснулся к стойке, где корчмарь – лысый, с лицом цвета печеной репы – вытирал кружки грязным подолом.

– Водки, – бросил я, кидая последний оставшийся артефакт на стойку.

Он даже не взглянул в его сторону. Сделанный в виде монеты – вроде как этот артефакт создавал зону холода вокруг себя, – утонул в луже чего-то липкого на прилавке.

Повернулся – и тут меня толкнули. Сзади. Так, что локтем я в свою очередь задел чью-то спину.

– Куда, бля, прешь? – обернулся мужик в рваном кожухе. Глаза мутные, как у сома. В руке нож для мяса, кривой.

– Нечаянно, – буркнул я, отступая. Но сзади уже напирали – двое тащили третьего к выходу, тот вырывался, лягаясь.

– Нечаянно… – передразнил сомоглазый. – А ну, извинись! На коленях.

За столиком слева грохнули кубками. Кто-то выиграл в кости – толстый, с перстнем на мизинце, засмеялся, выгребая монеты – странно. Я думал, тут нет привычных денег. Проигравший вскочил, опрокинув скамью.

– Шулер! – рявкнул он, выхватывая меч из-за пояса.

Тот встретил его топором. И все завертелось.

Скамья полетела в окно, стекла – осколками в толпу. Женщина с подносом, вся в пиве, завизжала. Кто-то плеснул что-то крепкое в очаг – огонь взметнулся к потолку, осветив драку. Мужики, как змеи в яме, сплелись в клубок – били кулаками, кусались, рвали волосы. Тот самый сомоглазый вонзил нож в стол рядом со мной – на полпальца от кисти.

– Извинись, говорю! – заорал он, брызжа слюной.

Я рванул кружку со стойки – тяжелую, дубовую – и двинул ему в висок. Он перелетел за барную стойку и рухнул, увлекая за собой полку с глиняными кувшинами. Кто-то с яростным воплем махнул топором в мою сторону – лезвие просвистело у уха.

– Эй, сука! – крикнул я, хватая его за рукав.

Но тут в драку влезли все. Даже корчмарь орал: «Тащите мою секиру!»

Кто-то схватил меня сзади, обливая прокисшим пивом. Я рванулся, ударил локтем в живот, вырвался – и наткнулся на стол с игроками.

Кости полетели под ноги, монеты – как град. Проигравший мужик, почему-то оказавшийся уже без штанов, орал:

– Это моё! – и грыз руку сопернику.

Из темноты угла вынырнула девка в рваном платье. Смеялась, обняв кувшин.

– Лови! – крикнула она и плеснула мне в лицо вином.

Оглушенный, ослепший, я споткнулся о тело на полу. Рука нащупала нож – тот самый, кривой. Поднял, но тут кто-то опять сбил меня с ног. Я упал на спину, увидев потолок – там, среди копоти, висела клетка с вороном. Птица билась о прутья, каркая:

– Подыхай! Подыхай!

Топор блеснул надо мной. Я вскинул нож – получилось увести чуть в сторону. Повезло, что нападавший не мог толком замахнуться. Лицо нависшего надо мной было красным, жилистым, с выбитым глазом.

– Сдохнешь! – хрипел он.

Но вдруг его отшвырнуло в сторону. Надо мной стоял тот самый мужик, с бородой в остатках щей. В руке – бревно.

– Вставай, сопляк, – буркнул он. – Вали. Здесь тебе не место.

Он размахнулся, снося сразу двух дерущихся.

Я вскочил, пятясь к выходу. Девка с кувшином визжала, танцуя на столе. Очаг пылал, и пламя явно готовилось перекинуться на пол. Градус сюрреализма зашкаливал. Это же, мать вашу, Вырий – благостное место, где чистые, праведные души обретают покой! А по виду я будто в Навь попал.

Вырвался на улицу. Воздух врезался в легкие, как острый нож. Из окна вылетело горящее полено, разбрасывая фонтан искр. Из кабака выползли выжившие, что орали во всю глотку:

– Еще! Еще!

А я сидел в луже, дрожащими руками вытирая вино с лица. В кармане – чужая монета. В зубах – вкус крови. И где-то там, в огне, смеялась та самая девка.

Отдохнул, блядь! В жопу такие выходные. Надо валить на хрен из этого города. Пойду, найду Пургена – и домой. А нет, так сам доберусь. Но тут даже на час не останусь больше.

Я осторожно потрогал языком явно шатающийся зуб – хорошо, что не выбили. Разбитые губы нещадно пекло, да и тело желало просто лечь вот прям тут и отдохнуть. Но я выше этого – поэтому поплелся в сторону выхода из города. Денег на извозчика уже не было, так что идти предстояло долго.

Так вот я и топал, забив на окружение. Потихоньку раны зарастали, а тело наливалось бодростью – это ж Вырий, тут регенерация мощно работает. Появились силы смотреть по сторонам, вернулись звуки. Даже в голове лениво заворочались первые мысли. И что самое противное, были они трезвыми. Обидно, да. И деньги просрал, и не выпил. Хотя, о деньгах – я достал из кармана монету, что каким-то чудом прихватил из кабака. Повертел в руках.

Странная она. Вроде золотая – я в драгоценных металлах не очень-то разбираюсь. Толстая и рисунок вообще не понятный. Какие-то линии, пересечения. Будто пьяный художник царапал на ней гвоздиком, пытаясь изобразить шедевр. На зуб пробовать её я не стал – брезгую, да и болит он. Засунул обратно в карман – потом спрошу у Мавки. Так и дотопал до ворот.

Стража покосилась на мой непрезентабельный вид, понятливо хмыкнула и пропустила наружу.

Я отошел подальше, сел, решив чуть передохнуть и подождать козла. Топать обратно на своих двоих мне не улыбалось, а тут транспорт, хоть и тупой. Кстати, вспомни гумно, тут и оно.

Едва не снеся стражу, из ворот вылетел Пурген, весело вращая глазами и на ходу что-то жуя. Ему вслед неслись проклятья, мат и пожелания сдохнуть. Пробегая мимо меня, он чуть тормознул, давая мне возможность запрыгнуть на него, а после ударил по тапкам еще сильней, превратив бег в длинные прыжки. Но не сильно высокие, чтобы, значит, в воздухе не сбили.

Спустя пару минут стало ясно, что погони нет, но день клонится к вечеру, и надо поторопиться, чтобы успеть дотемна добраться до дома. Козел это тоже понимал, поэтому скорость наша возросла еще сильней. Интересно, он все же добрался до огорода Ильи или нет?

Часом ранее

Тени уже стелились по земле, как черные шали, когда Пурген, упрямый козел с рогами, закрученными в спирали древних рун, пролез сквозь дыру в плетне. Его глаза, красные, как тлеющие угли, жадно скользили по роскошным грядкам Переславы, жены Ильи. Здесь пахло плодоролнрй землей, сочной зеленью и чем-то ещё чужим, пряным – хозяйка, говорят, выращивала заморские диковины, семена которых привезли купцы из-за синих морей.

Пурген не стал церемониться. Клыки впились в мякоть огромной тыквы, отливающей золотом даже в сумерках, потом в странный плод, похожий на морковь, но лиловый, с прожилками, будто вены колдуна. Ароматный сок стекал по его бороде, смешиваясь с пылью, а за спиной уже взметнулся крик, острый, как серп:

– Ах ты, рогатый демон!

Переслава, высокая, с косой до пояса, со скалкой в руках, занесенной над головой, словно молния, мчалась через огород.

Пурген рванул в сторону, но хозяйка оказалась проворней – крепко схватила за рог, вцепилась в шерсть. Они свалились в грязь, взметнув фонтан брызг. Козел брыкался, поспешно жуя на ходу какой-то огненный перец, от которого в глотке у него вспыхнуло адское пламя. Переслава орала, била его в бок скалкой, но Пурген, воспользовавшись тем, что она горестно взвыла, когда увидела, что именно он сожрал, рванул изо всех сил, попутно пожирая все, до чего мог дотянуться. Голова его так и вертелась, выхватывая из земли все самое вкусное, по его мнению. Челюсти активно работали, а морда довольно скалилась.