Текст книги ""Фантастика 2025-169". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алексей Шумилов

Соавторы: Никита Киров,Тимур Машуков,Никита Клеванский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 348 страниц)

Но комната-то ладно, я первым делом себя осмотрел. Молодой, худощавый, крепкий, без пуза, высокий и стройный. Виден шрам на бедре, это туда тогда попала пуля, и меня вытаскивал Слава Халява.

Шрамы на спине тоже никуда не делись, но это не пули и не осколки – от взрывной волны разлетелась оконная рама, и порезало всю спину, как раз был без броника. Потом Шопен с Газоном с фонариком всё осматривали, вытаскивали. Даже не привычно это видеть, шрамы-то почти свежие.

Комната маленькая, тесная. Есть шкаф, заваленный вещами и стоящими в нём книгами, стол, за который я не садился со школьных времён, зеркало и солдатская кровать с пружинами, очень скрипучая.

Я подошёл к шкафу, увидел стоящее там фото без рамки. Вот оно где, думал, что потерял, а я просто забыл фотку дома. Снимок делали на плёночный «кодак», проявили уже здесь, каждому по экземпляру.

Это мы все, наша семёрка. Снимали летом 96-го года, после того, как мы с Царевичем и Шустрым недолго побывали в плену и вернулись. На фоне горы и лес, а у здания из белого кирпича стоял БТР, рядом с ним нас и сфоткали. На борту машины белой краской выведена надпись: «Не стреляй, дурак, меня дома ждут».

В центре Газон с ручным пулемётом, лыбится. Рядом с ним я, в каске, тоже лыба до ушей. Слава Халява положил руки на плечи мне и Шустрому. Царевич как всегда серьёзный, держит в руках СВД. Самовар с другой стороны, Шопен сидит прямо на траве, обнимая немецкую овчарку по кличке Федя.

К тому времени Аверина уже не стало, как и многих других. Вместо него командовал летёха-двухгодичник из гражданского вуза, пацан едва старше нас. Стал офицером только потому, что в универе у него была военная кафедра, вот он и попал на войну.

Но за год с лишним парень, которого мы между собой звали Маугли, заматерел и стал приличным командиром. Насколько я знаю, он и во вторую войну себя показал, и дальше оставался в армии.

Но всё же жаль, что с Авериным не свижусь, что оказался здесь в другое время. Но мы все знали, что, даже если бы он тогда не погиб, спасая нас от взрыва бензовоза, он бы всё равно долго не прожил.

Мы все помним, как он кашлял кровью, но пытался это скрыть, чтобы не комиссовали. Как-то раз разговорился, сказал, что жалко, вас, пацанов, оставлять одних, и учил нас до последнего дня, чтобы мы вернулись домой…

Я проверил, что ещё есть, разложил вещи из сумки, которую брал с собой на вокзал, убрался. После вырубил свет, лёг на скрипнувшую кровать, подложил руки под голову и задумался.

Слышно, как храпит батя на диване в зале.

И что дальше? Плана дальнейших действий у меня пока ещё нет, но сначала надо понять, кого тогда не стало и почему.

Отец погиб во время аварии на железной дороге, когда загорелись железнодорожные цистерны с аммиаком. Руся Царевич тоже погиб в тот день, как и Газон. И я слышал, почему Газон оказался там.

Здесь можно что-то сделать, хотя будет непросто.

Что ещё? Самовар – Паша Туляков – вернулся раньше всех, потому что он подорвался на мине и остался инвалидом без ног и без одной руки. Спился, умер в нищете. Шопен – Толя Шапошников – спился, забомжевал. Он детдомовский, так и не адаптировался к жизни. Этим двоим нужна поддержка.

Шустрый сел, но я не знаю, за что. На зоне долго не прожил, погиб при странных обстоятельствах через пару лет. Надо выяснять, из-за чего он вообще там оказался.

А вот Слава Халява, он же Владислав Бакунин, вообще исчез без следа. Скорее всего, кто-то из бандитов хотел навредить его отцу, директору химкомбината, и похитил парня, а потом убил и спрятал тело. Или с кем-то зацепился, характер-то у Халявы сложный, и крышу порой срывало от злости, особенно после возвращения. Тоже надо выяснять.

И вот моя задача – сделать так, чтобы ничего из этого не случилось. Это основная задача, а остальные – побочные. Выясним, вмешаемся, потом заработаем, вытащим всех. А дальше – по обстоятельствам.

С мыслью об этом я уснул.

И впервые за много лет уснул спокойно и сразу. И, несмотря на тревогу, на душе была лёгкость. Раз уж не мёртв, и остальные живы, то значит, есть шанс повлиять на многое.

* * *

И снились мне ребята, но не с мрачным укором в глазах, как иногда бывало, а весёлые, какими были в жизни, несмотря на то, что творилось вокруг.

– Чё ты там строчишь? – я сел рядом с Самоваром, прислонившись спиной к мешкам с песком.

– Письмо невесте, – Самовар выдохнул, свернул вырванный из тетрадки листок и посмотрел в сторону заката. – Пишу, что кормят нас хорошо, а ребята у нас…

Он замолчал. Мимо пробежал Шустрый, который чуть ли не задыхался от смеха, следом злющий и покрытый мыльной пеной Халява, у которого из одежды был только ремень, которым он размахивал над головой.

Бежали они со стороны импровизированного душа, который был сделан у стены нашего блокпоста. Опять Шустрый какую-то пакость устроил.

– Я тебя придушу, гадина! – орал Халява.

– Догони сначала! – бросил Шустрый.

– … ребята у нас, дружные, не дерёмся, друг друга в обиду не даём, и не скучаем, – невозмутимо продолжил Самовар.

– Пошли разнимать, – я поднялся. – А то капитан услышит, устроит им…

* * *

Под утро приснился другой сон. Вернее, вспомнилось.

– Вы чё, пацаны, я же свой! – мужик в тесной ему грязной спортивной куртке не по размеру прижался к стене. В руке он держал синюю карточку с надписью «Press» и фотографией. – Свой я! Журналист я, в плену у них был! В Англии живу! Сюда приехал репортаж делать, заложником взяли! Деньги они с меня тянули!

– Во как, – недоверчиво сказал я.

– Давайте я вас щёлкну на память, – предложил мужик, – а дома про вас статью напишу, как вы меня спасли! В журнале напечатают, по ящику покажут! Все девки за вами бегать будут.

– Из этого ты нас щёлкать собрался? – спросил я и открыл сумку, с которой мы его взяли.

Внутри разобранная винтовка с оптикой и прикладом из дорогого дерева. Иностранная какая-то, у «духов» мы таких никогда не видели. На прикладе – зарубки, штук тридцать. Последние совсем свежие…

– Вот ты и попался, снайперюга, – хрипло проговорил Царевич. – Давно тебя искали, сука.

* * *

Утром я проснулся дома. В своём старом доме, в квартире, где я вырос. Так что теперь понятно, что вчера это всё был не сон. Значит – надо действовать.

Пока собирался, размышлял о том, что тогда было. Да, был у нас этот журналист, я его вспомнил.

Сначала притворялся мирным. Снайперов в плен не берут, им пощады нет, и он это знал, поэтому прятался. Нашёл где-то спортивный костюм, возможно – прикончил гражданского, мы нашли тело задушенного местного неподалёку.

Мы этого снайпера искали давно, ведь это он стрелял нашим пацанам по ногам. Те падали и звали на помощь, а снайпер щёлкал всех, кто пытался помочь раненому. Снайперы развлекаются таким образом с давних пор, но нам-то от этого не легче.

И мы были злы.

Он отрицал это, стоял на своём, но матёрый Аверин сразу всё понял и нам показал. Вот, мол, смотрите на пальцы, как согнуты и в каких местах уплотнение на коже. На харю показывал, потому что с левой стороны лица щетина была явной, отросла, а на правой щеке, которой он прижимался к прикладу, уже подтёрта. Ну и был шрам на брови от окуляра прицела, но совсем старый, почти незаметный. Как сказал Аверин – стрелок с тех пор научился держать винтовку правильно.

Конечно, это не канает для суда, мало ли, охотником он раньше был. Да и он сам кричал, что был биатлонистом, выступал в сборной.

Но дело решилось иначе. Капитан взял его на понт, и снайпер признался. Когда он понял, что мы не купились, тогда-то дерьмо из него полезло. Мол, мочить вас надо, свиньи, так он кричал. «Мочил и буду мочить», – орал он.

За что он нас ненавидел, мы не знали, потому что чеченом он не был, лицо совсем другое, с прищуром, и волосы светлые. Да и по-русски чесал без запинки, разве что акцент был своеобразным. Ну а ещё он кричал, что живёт в Англии, в Бирмингеме.

Аверин сразу сказал одну вещь: никто нам не поверит, и если снайпер попадёт в штаб, его сразу отпустят. Мы с этим не спорили, потому что уже доводилось видеть, как наш генерал чуть ли не вприсядку танцевал перед комиссией ОБСЕ, чтобы их ублажить. Те как раз приезжали к нам на белых джипах, чтобы искать следы нарушения прав человека.

В тот день снайпер не стрелял, но оторвался на следующий.

Так что да, мы не спорили, понимали, что если он и правда иностранец, то отпустят его сразу. Иностранцам тогда был почёт на той войне, их вообще чуть ли не в жопу целовали.

В любом случае, «журналист» после своей тирады вылетел из окна пятого этажа с гранатой в штанах, и до земли не долетел. И это ещё легко отделался. Тридцать четыре зарубки на дорогой винтовке, как мы насчитали. За такое в других подразделениях обходились суровее.

Ну а потом винтовку кто-то пролюбил, как водится в армии…

* * *

На завтрак – чай и хлеб с маслом. Отец ушёл в депо, ну а мне явно надо заниматься чем-то другим, чем просто сидеть дома и смотреть телек.

Из приличного у меня только спортивный костюм-тройка: бежево-синяя куртка, жилет и штаны, ну и ветровка из кожзама. Надо что-то на зиму брать, а то замёрзнуть можно.

Царевич на работе, значит, сначала пойду к Шустрому. Надо понять, почему он тогда уехал на зону и как-то предотвратить? Парень порой ведёт себя грубо, но за любого из нас он пойдёт на всё…

– Борька, к тебе пришли, – его мать, полная женщина в платье с платком на голове, привела меня на кухню. – Ешь быстрее, давай! Мне на работу идти пора.

– Едучий случай, какие люди! – Шустрый при виде меня обрадовался. – Давай, садись, похаваем. Смотри, чё батя принёс с работы! – он показал на тарелки с колбасой.

– Получку продукцией выдали? – догадался я, усаживаясь рядом с ним.

– Ага. Теперь надо растолкать всё, пока срок годности не вышел. Да нарезай потолще, чё вы, городские, вечно экономите? Вот эту с чаем можно, а вот эту лучше не трогай. Её с картошкой надо пожарить, а то духан от неё какой-то недобрый.

Парень, одетый в вечную тельняшку и спортивные штаны, сам налил мне чай и нарезал продукты своей рукой. Шустрый утончённостью не страдал, поэтому старым ножом, явно взятым с мясокомбината, тупым, как валенок, отрезал мне огромный ломоть хлеба толщиной сантиметров пять, кусок колбасы чуть потоньше, и подвинул ко мне круглую пластиковую чашку с маслом с надписью «Rama».

– Чё почём? – спросил Шустрый с набитым ртом.

Он взял две печенюшки из вазы, намазал одну «Рамой», и сверху прикрыл другой.

– Да хочу всех пацанов повидать, – сказал я. – А то чего-то держимся по отдельности. Надо это менять.

– О, ништяк, давно пора. А то Халяву лет сто не видел, – Шустрый засмеялся. – Помнишь, как он тогда с ремнём за мной бегал?

– Ночью снилось. И этот ещё снился, «журналист» тот.

– А, не напоминай, – он махнул рукой. – А я тут утром вспоминал, как Шопен за супом ходил. Думаешь, чё его Баландой поначалу в учебке звали? Тебя же не было тогда.

– Да, приболел. Вот всё хотел спросить…

Я оживился сам, чувствуя, как во время этого разговора возвращаются воспоминания, будто и не прошло тридцать лет. И воспоминания такие, какие приятно вспоминать многие годы спустя, и обсуждать за столом.

– Да тогда помнишь, нам вместо тарелок дали миски металлические? – спросил Шустрый. – Тонкие такие ещё были, вилкой проткнуть можно. Гнулись только в путь.

– Помню.

– Вот, налили в них суп, пар валит вообще, – с жаром продолжал он. – Я их осторожно брал, через рукав, чтобы не обжечься. А тут Шопен прибежал, видит – суп стоит, полная миска. И такой: супчик-голубчик!

Боря сделал паузу, хитро смотря на меня.

– И как схватит эту миску двумя руками! – он протянул руки, изображая, как что-то берёт. – Она горячая, он руки ошпарил, миску уронил, сам облился и как давай орать: ё***ая баланда!

– Борька! – выкрикнула его мать из комнаты. – Хватит матюгаться!

– Вот даже не знал, – я усмехнулся.

– Кадр, конечно, он, – Шустрый откусил кусок хлеба. – Надо сходить к нему, пока он последние штаны не отдал.

– А ты к какой девчонке вчера ходил? – спросил я.

Пока к делу не переходил, да и нечего пока конкретно обсуждать. Просто болтали. Ощущение, будто не видел друга много лет и снова встретил. Поначалу идёт неловкость, он кажется чужим человеком. Но через какое-то время барьер тает, и ты понимаешь, что это тот самый друг, что и раньше, просто повзрослевший.

Само собой, так бывает не со всеми. Но тут иное дело. Для парней-то не было такого перерыва. Это для меня он длился почти тридцать лет. А для них ничего не изменилось.

– Да ну её, – Шустрый отмахнулся. – Ей кто-то наговорил, что у нас крыша едет после войны, и нельзя с нами встречаться. Мол, бухать буду – захлестну. С бандитами не боится ходить, а вот со мной опасно, типа.

– Это она так сказала?

– Ага. Через маму, сама даже не вышла, – парень помрачнел. – А я её даже пальцем не тронул, даже Витьке Кривому по рогам настучал, когда он ей проходу не давал. Вот так-то. И на железку не берут по зрению. В армию-то годен, в Чечню – пожалуйста, езжай! Вот тебе автомат, воюй. А вот работать взять – хрен на рыло! Не подхожу. Надо ещё с Газоном поговорить, а то бабла-то нет совсем. Надо… – он открыл рот. – Ща, погоди… ща… А-ап-ап-ап… апчх**! – нецензурно чихнул Шустрый.

– Борька! – снова выкрикнула его мать, но недоговорила – раздался звонок в дверь.

– Погоди, – сказал я, раз разговор зашёл про бандитов, чтобы он об этом не думал. – Есть у меня мысли, но надо всех собрать. Надо…

– Борька, – к нам заглянула его мать. – Это к тебе…

Этого человека я не знал, Шустрый тоже явно видел его впервые. На кухню вошёл мужик лет сорока, с синими от частого бритья щеками, в зелёной военной форме с погонами майора. Фуражку он держал под мышкой, в левой руке нёс кожаную папку с замком-молнией.

– Ну, здравствуйте, ребята, – насмешливо произнёс мужик. – Это ты Борис Шустов?

– А кто спрашивает? – Шустрый нахмурил брови.

– Майор Ерёмин, следователь военной прокуратуры, – представился офицер. Документы не показал.

– Мы так-то уж дембельнулись недавно, – сказал я. – Уже не военные.

– А это неважно, – майор подошёл ближе к столу. – Дело было в 95-м, вы тогда ещё служили, когда всё случилось. И раз случившееся могло быть совершено военнослужащим, подключаемся мы – военная прокуратура. Поэтому и опрашиваю.

– И что случилось? – спросил я, кивнув Шустрому, чтобы молчал.

– Короче, – он посмотрел на часы. – Много времени нет, поэтому и сам хожу, повесткой некогда вызывать. Международный скандал тут нарисовался, вот и приехал в командировочку. Я расследую дело об убийстве журналиста, гражданина Великобритании, уроженца Латвии. Пропал он без вести в Грозном второго февраля 1995 года, в районе, который был под контролем вашего батальона, где проводил репортаж. Скорее всего, убит. И мне бы хотелось знать детали. Что видели, что слышали, всё пригодится. В Грозный уже уехать не получится, сами понимаете.

Я пихнул ногой Шустрого под столом, а военный следователь достал из кожаной папки фото от «полароида».

Вот уже знал, кто там будет. Так и вышло. На снимке тот самый снайпер, якобы «журналист», который приехал в Чечню, вот только совсем не для репортажей.

Он приехал убивать из своей навороченной снайперской винтовки. За деньги или за идею – неважно. Стрелять он умел, замочил многих.

Не из-за этого ли тогда сел Шустрый? Может, он тогда взял вину на себя за всех?

Надо выяснять, каким образом следак дошёл до нас, что выяснил, и решить, как отбиваться.

Глава 4

– Видел такого? – спросил следак, внимательно глядя на Шустрого.

Снимок взял я и присмотрелся к мужику в костюме. Здесь он выглядит важно, в рубашке, с фотокамерой на груди и значком «Press», который болтался на синем шнурке. Тот самый, видать, значок, который он нам показывал.

– А должен? – я перевернул снимок и прочитал, что написано сзади.

«Янис Плаудис». Нам он не представлялся и вообще пытался строить из себя русского, тем более, акцент у него был не особо сильный, хоть и заметный, говорил на русском он отлично. Но когда случайно произнёс, что латыш, Самовар сразу спросил: «Латышский стрелок?»

В шутку, конечно, но нам вдруг стало не смешно, мы переглянулись и решили проверить ту сумку. Ну а дальше – дело техники. Если бы не это – стрелял бы он нас дальше.

И всё же, как следак на нас вышел? Левых рядом тогда не было, только наш взвод, а в живых из него остались только мы всемером из Тихоборска. Да, кто-то из погибших мог сказать, что нашли снайпера, а он выпрыгнул с гранатой из окна, как тогда было принято говорить в таких случаях. Ещё кто-то мог это увидеть или найти тело.

Но тут ключевое – докажи. Если будем сами стоять на своём, уедет следователь с пустыми руками. Иначе будет так, будто тот снайпер достал нас из могилы.

Поэтому надо делать так, как договорились тогда – не видели, не слышали, не знаем. Если сочинять – подловит на неточностях, вдруг кто сказал про гранату.

– А ты-то почему отвечаешь? – Ерёмин посмотрел на меня исподлобья.

– А что, мои показания не нужны? – я усмехнулся. – Я в твоём списке разве не значусь? Ну проверь – Старицкий.

Всё равно бы он ко мне пришёл, а я не хочу, чтобы он беспокоил отца. Следак нахмурился, но полез в записную книжку, а я зыркнул в сторону опавшего Шустрого.

Лишь бы ничего не сказанул. Должен понимать, чем это чревато.

Потому что, если это всплывёт, нам никогда не поверят.

– А, Старицкий, я к тебе после хотел идти, – Ерёмин засмеялся. – Ну, значит, не придётся тащиться к тебе. Остальных, может, выдернете ко мне? Ваш взвод, ну и кто с других подразделений служил и здесь живёт.

– Мы всех и не знаем, – я передал снимок Шустрому. – В курсе только, что в десанте был парень из параллельного класса, но он погиб. И ещё в пятой роте был мой сосед, но он раньше вернулся, по ранению.

– Самострел? – следак хитро посмотрел на меня.

– А мне-то откуда знать? Там пули отовсюду летели.

Вообще-то да, тот тип сам стрелял себе в ногу, чтобы его комиссовали, и это обсуждали, потому что он стрельнул не туда, куда нужно. Не суть, пусть следак сам выясняет.

– Других не знаем, там не пересекались, – продолжил я. – Так-то много кто возвращался.

– Ну, вообще-то, да, вы же махра, пехота, а остальные здесь из других родов войск, – следак посмотрел на Шустрого. – Ну? А ты видел?

– Не видел, – Шустрый вернул снимок на стол.

– Вообще, никаких иностранцев не видали? – Ерёмин закинул фотку в кожаную папку.

– Видали. Комиссии ОБСЕ постоянно крутились, – сказал я. – Там какие-то французы сидели, платочками носы закрывали. И немец был, он с нами сигаретами делился.

– Негры ещё были у дудаевцев, – вспомнил Шустрый. – Ходили с автоматами. Но это наёмники, типа, им баксами платили. Арабы были всякие, ещё какие-то афганцы приехали. Туда кто только не ездил.

– Много кто был, – подтвердил я. – А что этому журналисту дома не сиделось?

– Репортаж делал, – следователь достал пачку «Балканской звезды» из кармана и посмотрел на Шустрого. Тот кивнул и бросил ему коробок спичек. – О нарушении прав человека.

– Во как, – я хмыкнул. – Там много кто туда приезжал, расследовать это, чтобы потом по телевизору показать. Нарушение прав человека, говоришь? Вот только нас-то они за людей не считали, представь себе, майор.

– Там вообще история была – у меня тётка до войны в Грозном жила, – вспомнил Шустрый. – Квартиру продала за копейки, да и то сбежала до того, как заплатили, а то грозили убить. Сейчас в деревне живёт.

– И к чему это? – следак нахмурился и подкурил сигарету.

– Так пришла она в Москве в офис каких-то правозащитников, – он подумал и добавил с усмешкой: – левозащитников, в натуре. И типа, спрашивает, разве не полагается компенсация за это? В суд, может, подать, обещали же возместить. А те ей ответили – так это же вы на них напали, зачем вам помогать? Беженцам с Кавказа надо помогать, а не вам. Вот так-то. Будто тётка моя нападала. И будто она не беженец.

Шустрый нагло взял сигаретку из пачки следака.

Тот внимательно на нас посмотрел. Взгляд немного изменился, стал чуть спокойнее. Но всё же… что-то в нём было недоброе, хитрое, выпытывающее.

– Ну, слушайте, парни, – сказал Ерёмин спокойнее. – Давайте по чесноку. Ну, сами понимаете, спустили нам сверху разнарядку, собрали группу для расследования таких преступлений. Ну а типчик этот, – он ткнул пальцем в папку, – в Латвии при Союзе жил. Спортсмен, биатлонист, но свалил за бугор в Англию, когда сборная на соревнования выезжала. А сейчас модно стало приезжать оттуда и всех учить, как жить правильно.

– Вот по ящику показывают таких постоянно, – закивал Шустрый.

– Ну, убили его, это все понимают, – Ерёмин откинулся чуть назад, прислонившись спиной к стене. – Был я сам в Грозном весной, ещё там когда наши стояли, поспрашивал. Потом, когда вывод войск был, не до этого стало, а сейчас снова вспомнили. Но тут уж поймите, работать надо.

– Кто же спорит, – произнёс я, изучая его.

– Тут же, понимаете, никого за это подтягивать не будут, война же всё-таки шла. Может, его шальной пулей задело или осколком? Или вообще боевики расстреляли. Никто же вас не винит. Но знать надо. Может, он вообще шпионил? Тогда даже награду дадут, что такого шпиона замочили. Я же знаю, пацаны, через что вы там прошли. Сам в командировки ездил, пару раз обстреляли. И вот, вы вернулись, молодые, здоровые, вся жизнь впереди.

Ерёмин заулыбался.

– А что там было – там и осталось. Просто, чтобы совесть очистить, чтобы родственники уже похоронили его и успокоились. Ну, намекните, где там трупак его может лежать, я отпишу, что убит боевиками, и забудем на этом. Пусть англичане сами потом с Ичкерией договариваются, раз вась-вась друг с другом, чтобы тело им вернули. А я уже домой, наконец, уеду.

Говорил он так складно, спокойно, на равных, без напора, как было поначалу. Как хороший приятель, который хочет помочь.

И я бы купился, будь мне двадцать лет.

Но не сейчас.

Сейчас-то я вижу, чего он добивается – чтобы раскололились. Я наклонился вперёд и ощутимо ткнул Шустрого ногой под столом, чтобы молчал. А то по лицу видно, что он поверил и был готов сказать.

– Если бы знали – подсказали, товарищ майор, – произнёс я таким же доверительным голосом. – Но пойми – война там шла, мёртвых там немерено было. Даже те, кто Афган прошёл, охренели. И рассматривать, кто там валяется, нам было некогда. Самим бы выжить.

– Ладно, – следак полез в карман и достал пейджер, чтобы проверить сообщение. – Если что – вызову повесткой, под протокол показания дадите, – он поднялся.

– Не вопрос, – я кивнул.

Но ведь этот следователь обойдёт всех. Царевич не сдаст, Газон тем более, ну а Самовар достаточно умный, чтобы распознать такую манипуляцию. А вот Шопена или Халяву следак разговорить может.

В любом случае, я хотел всех повидать, вот и это повод хороший.

– А чё ты так, Старый, всполошился? – Шустрый потёр ногу под столом. – Пинаешься ещё.

– Да ты будто сказать ему хотел. Ты пойми, Шустрый, это он хитрил, чтобы ты сказал. Думаешь, есть им дело, снайпер он или нет? Им сверху спустили, вот и будут действовать, лишь бы крайнего найти. А за что этого «журналиста» порешили – ему вообще до лампочки. А даже если и нет – до лампочки прокурору будет и судье за компанию. Молчать надо, Борька.

– Ну, лады, – Шустрый замолчал, глядя на календарь, висящий на холодильнике. – Мляха, надо пацанов предупредить. А то разведёт, признаются.

– Да. Будем разбираться. Пошли, чего сидеть.

* * *

В городе не так много участников той войны. Всех мы не знаем, и, быть может, следак решит поговорить со всеми, раз уж приехал. И он точно подключит местных оперов, у военного следака есть такое право.

Но пусть говорит, а мы придумаем, что с этим делать.

Мы разделились. Шопена в общаге я не застал, Шустрый приходил к Самовару, но квартира была пуста, а соседи сказали, что его увезли в больницу. Зато я дозвонился до Царевича и Газона, предложил вечером пересечься, обсудить ситуацию. Ну а где жил Халява, мы не знали, но явно не с отцом.

Пока ездил, осмотрел город, нашёл свою старую школу по памяти, рынок, где кипела жизнь, увидел возводимый торговый центр неподалёку от железнодорожного общежития, и вокзал, от которого я вчера уехал. Днём потеплело, вчерашний снег размело ветром, можно было даже расстегнуть куртку.

Да, это тот самый город девяностых, из которого я уезжал. Ничего не изменилось, да и измениться не могло, я же не был здесь с 96-го сам. Но всё равно, всё вокруг выглядит в новинку, ведь другие-то города за столько лет менялись, и я к этим изменениям привык.

Здесь нет полчищ самокатов и курьеров, машинами такси управляют бомбилы или небольшие конторки, а не одна огромная фирма, работающая по всей стране.

Повсюду обменные пункты и менялы, особенно в центре. У меня картонная табличка с сегодняшним курсом валют – пять с половиной тысяч за доллар. Но здесь все цены в тысячах, деноминации ещё не было. Так что доллары надо будет брать, пока дёшево.

Заметил, что ещё нет киосков с шаурмой, но много других киосков, где можно купить шоколадку, жвачку с вкладышем или пивко. Вообще нет супермаркетов и минимаркетов, ещё не распробовали такой формат, и нужно по старинке просить продавщицу, чтобы принесла и взвесила. Много магазинов с бухлом, и многое из этого – контрафакт, который разливали по бутылкам в разных подвалах.

Машины – старые советские, новенькие «восьмёрки» и «девятки», достаточно много иномарок, среди которых доминируют японские праворульки и побитые европейки. Хотя я пару раз видел БМВ и даже «Мерс», наверняка или бандиты, или богатые коммерсанты.

Если честно, местную братву я знал не особо. Слышал какие-то имена, но никогда с ними не пересекался.

Непривычно пока здесь, но долго привыкать не придётся. Я же когда-то жил в этом времени, освоюсь быстро. Просто надо привыкнуть, что сейчас ничего не купишь с карточки. У нас и банкомат-то всего один или два в городе, нужно носить наличные. И покупать всё нужно будет по старинке, в магазине, а не в интернете, хотя что-то редкое можно выписать по почте.

Ещё одна проблема – мобильная связь очень дорогая, и сами трубки стоят от тысячи баксов, ещё и тарифы грабительские, с посекундной тарификацией. Нужно заранее обговаривать, где и когда ты будешь, чтобы не разминуться.

Надо будет купить всем хотя бы пейджеры. И жетонов нужно будет набрать для таксофонов – телефонов-автоматов в городе много, и не все работают через специальные карточки. Связь между нами важна.

* * *

Царевич пришёл к нам сразу после работы, в центр города, как мы и договорились.

– Надо к Халяве зайти, – сказал я, пожимая ему руку. Осторожно, а то мизинец правой перебинтован. – Знаешь, где его искать?

– Сейчас ещё рано, сам понимаешь. Похавать пока можно, – Царевич показал в сторону и поправил красный вязаный шарф под курткой. – Там столовка хорошая, недорогая.

Мы встретились на городской площади, недалеко от памятника Ленину. Указывал Ильич прямо на здание городской администрации, рядом с которой стояли дорогие джипы и прочие иномарки.

С другой стороны была почта и переговорный пункт, ещё дальше располагался Тихоборский ГОВД, рядом с которым стояли серые «уазики» и «жиги» с надписью «Милиция». Один экипаж только что приехал, два ППСника тащили в здание сопротивляющегося мужика, который громко что-то орал пьяным голосом.

Мимо нас прошла толпа школьников, сейчас как раз закончилась вторая смена в ближайшей школе. У одного на ранце был Король Лев и надпись «Dino», у пары человек – чёрные пакеты с книжками, а толстый пацан с красными щеками нёс старый советский дипломат.

Мы зашли в небольшую столовку, где стояли столы, покрытые липкими скатертями. Помещение просторное, а в центре пусто, чтобы вечером можно было устраивать танцы. На отдельном столике стоял двухкассетный магнитофон, из которого Буйнов пел песню про московский пустой бамбук.

– Вот как Аверин и говорил, – заметил Царевич, когда выслушал рассказ про следователя.

Мы особо не шиковали, купили несколько пирожков с капустой, по тарелке гречки с котлеткой и компот. Было ещё картофельное пюре, но его брать опасно – там часто было вчерашнее или позавчерашнее. Котлетки оказались ничего, правда, риса и хлеба в них было не меньше, чем мяса. Зато компот отличный.

– Если он ничего не найдёт, – тихо сказал я, – придётся ему уезжать.

– Но вообще… – Руслан покачал головой. – Вот тот гад снайперил, пацанов убивал, а виноваты мы можем оказаться. Вот как так?

– Вот и надо отбиваться, Руся, – я посмотрел на парней. – Ещё увидите, пацаны, справимся. Но надо всех собрать и понять, что дальше.

Мы закончили ужин, вышли на улицу и отправились туда, где можно найти Халяву. Темнело, стало холоднее, но несмотря на это в одном дворе пацаны играли в футбол. От очередного удара мяч полетел в нашу сторону.

– Ща! – Царевич оживился и побежал наперехват.

Бац! Мяч от удара ногой полетел, но не назад на поле, а наискосок, совсем не в ту сторону.

– Тьфу ты, блин! – Царевич хлопнул себя по бедру. – Это ж надо было так опрофаниться.

– Ну всё, Царёк, – Шустрый покачал головой. – Это залёт, тебя все дворовые пацаны теперь засмеют. Придётся тебе из города уезжать, чтобы не позориться.

– Да иди ты, Борька, – Руслан отмахнулся. – Достал. Чё не застёгнутый опять? Простынешь.

– Ну ты как мамка моя стал, – пробурчал Боря, застёгивая дублёнку.

Шли дальше, компанией, поэтому нас не задевали, но многие внимательно нас осматривали. Центр города достаточно криминальный, особенно в вечернее время, поэтому группки молодёжи всегда шли толпой. До одиночек могли докопаться.

Ну а впереди было одно из модных мест Тихоборска – ночной клуб «Сибиряк». Ну, ночной клуб – сказано громко, по факту это был бывший дом культуры, который раньше держал химкомбинат, но потом избавился от ненужного актива. Теперь в этих просторных помещениях устраивали танцы и пили, как не в себя.

Здесь часто бывали коммерсанты и братки, которые искали, кого можно снять на ночь, но совсем авторитеты сюда не ходили. Ну и местная золотая молодёжь иногда бывала здесь, хотя развлечений для них было предостаточно: в городе были дорогие рестораны и кабаки, ну и казино, правда, неофициальное.

Ну и сюда заглядывал Слава Халява, Владислав Бакунин, один.

Казалось бы, что у сына директора крупного химкомбината, у богатого мажора, которому с детства ни в чём не отказывали, может быть общего с простыми ребятами?

Мы с Царевичем родились в рабочих семьях, Шопен рос в детдоме, Шустрый и Газон – в колхозе и до армии жили в сельской местности.

А отец Халявы и в советское время был директором химкомбината, и в новое время тоже не потерялся, умудрившись в приватизацию оставить предприятие за собой.