Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 78 (всего у книги 241 страниц)
Вчера Саския молча вручила Тилли ком мыльных волос из стока в ванне. Хватит на парик. Саския держала его куском туалетной бумаги, словно кусачего ядовитого паука.
– Я не знаю, – сказала она, – может, вы могли бы… э-э… за собой убирать?
Да что ж такое, это ведь просто чуток волос. У людей странные заскоки. Фиби не выносила ногти на ногах – ни свои, ни чужие. Каждый месяц, как по часам, эта женщина ходила на педикюр, сама ногти никогда не стригла, ни разу! «Мне няня стригла», – сказала она, когда они еще жили в Сохо.
Тилли неохотно забрала у Саскии волосы.
– Батюшки, я, видимо, линяю, – сказала она, пытаясь сохранить остатки достоинства.
А потом вдруг Тилли увидела себя, как будто телевизор – зеркало. Жестокое, кривое зеркало. Ужасно она выглядит. Растолстевшая, чокнутая. И этот страшный парик как мочалка. Ну ясно, она смотрит «Балкера» – это она понимает. Не совсем еще умом повредилась. Пока.
На экране она вяло возилась на кухне, ставила жареное мясо с картошкой перед Винсом Балкером, говорила ему, что он плохо питается, что ему надо остепениться, жениться на хорошей девочке. Тилли в жизни мяса не жарила. «Не гунди, мам, – отвечал Винс. – Ты моя единственная любовь, сама знаешь».
Честно говоря, выглядит она неважнецки. Прозрения смертности.[554]554
Аллюзия на оду Уильяма Вордсворта «Прозрения бессмертия из воспоминаний раннего детства» (Ode: Intimations of Immortality from Recollections of Early Childhood, 1804).
[Закрыть] Крылатая мгновений колесница[555]555
Эндрю Марвелл. К стыдливой возлюбленной.
[Закрыть] и так далее. Она пока не готова умереть. Она представила, как Фиби толкает речь на похоронах, говорит о своей «драгоценной подруге» и все собравшиеся пять минут грустят. Несколько лет она продержится в сносках, а потом ничего. Никудышная загробная жизнь на «Алиби»[556]556
«Алиби» (Alibi, с 1997) – цифровой телеканал, транслируется в Великобритании и Ирландии и показывает главным образом телесериалы Би-би-си и Ай-ти-ви.
[Закрыть] и Ай-ти-ви-3. И к тому же учтите, что она, оказывается, и так вступила в ряды возможно-умерших. На днях на съемочную площадку пришла женщина, Тилли так и не поняла кто – журналистка, видимо, средних лет, словоохотливая такая, глаза распахнуты, воплощенная невинность. Когда ее познакомили с Тилли, сказала:
– Вот черт, а я думала, вы уже умерли!
Прямо так и сказала. Грубиянка.
– Не переживай, Тилл, – утешила Джулия. – Я на нее порчу наслала. Помрет задолго до тебя.
Джулия хорошая, прямо как нормальный человек. Более или менее. Умеет разговор поддержать, а не просто на тебя изливается, как все остальные. И Джулия говорит интересное, чего не скажешь о бедняжке Саскии, которая, если разобраться, интересуется только собой. «Мейл», паршивая газетенка, на той неделе пропечатала фотографию Саскии: она под руку с мужчиной – каким-то регбистом – выходила из ресторана. «Звезда „Балкера“ Саския Блай». Всем под нос сунула. Только и делает, что об этом твитит. «Твиттер»! С телефоном не расстается. Объясняет, что твитит, – «а вы?». Показала Тилли в телефоне. Слишком громадный технический шаг. Тилли даже компьютер включить не умеет – поколением не вышла, а то как же. «Твиттер» – это, судя по всему, где люди рассказывают другим людям, чем занимаются – в душ пошли, кофе варят. Да кому это интересно?
«Твиты», – говорит Саския. Точней и не скажешь. Болтовня и щебет, бу-бу-бу, твит-твит-твит. Много и шума, и страстей, но смысла нет.[557]557
Уильям Шекспир. Макбет, акт V, сц. 5. Пер. М. Лозинского.
[Закрыть] Люди больше не справляются с пустотой, все норовят заполнить ее всяким вздором, какой под руку попадется. Были времена, когда люди держали свои мысли при себе. Тилли нравились эти времена. В детстве у нее был голубой волнистый попугайчик. Твит-твит. Волнистых попугайчиков любить нелегко. Отец нечаянно на него наступил. Мать сказала, что не понимает, как это можно наступить на волнистого попугайчика. Теперь до правды-то и не докопаешься. Тилли хотела его похоронить, но отец кинул трупик в огонь. Погребальный костер. Она до сих пор так и видела попугайное тельце, перья вспыхивают. Нельзя сказать, что попугайчик ей уж очень нравился, но она переживала и некоторое время его оплакивала. Какая жалость. Тилли не хотела, чтоб ее кремировали. Бросили в огонь. Надо бы это где-нибудь записать, составить завещание, чтоб все было ясно. Она боялась огня с тех самых пор, когда в детстве бомбили Гулль. Хотя, конечно, если похоронят заживо, тоже приятного мало.
Марджори Балкер вязала, ждала, когда позвонит Винс. Оператор к вязанию не приглядывался. Тилли понятия не имела, как вязать, поэтому обильно вздыхала и клала спицы на колени. На вид убедительно – вот и хорошо. Сплошное притворство. Что уж врать-то, актерство на редкость дурацкое занятие. Нынче все дурацкое. Везде притворство. Настоящего больше не бывает. Видений зыбкая основа.[558]558
Уильям Шекспир. Буря, акт IV, сц. 1. Пер. М. Кузмина.
[Закрыть] И так далее.
Опять вздрогнула, проснулась, с трудом села и включила лампу у кровати. Выбралась из постели, влезла в шлепанцы, пошла вниз. Посидела за столом, уверена была, что ищет чего-то, но не помнила, что потеряла. На столе ваза с фруктами, тихо гниют яблоки и бананы. Саския никогда не ест, а Тилли забывает. Предложила вчера Саскии мятную конфетку, а та шарахнулась, будто Тилли героин ей всучивает.
Есть хочется. Чего-нибудь вкусненького. Даглас иногда возил ее пить чай в Дорчестер. Прелестно.
Можно ведь пустить детей и не препятствовать им? Всех-всех детей. Тилли повела бы крестовый поход, крестовый поход детей – нет, это другое, правильно? Война с неверными. До сих пор встречается, малолетние солдаты в Африке, она видела по телевизору. Раньше неверными были арабы, а теперь это мы. Она взяла яблоко, ощупала – кожура морщинистая, мягкая. Разлагается. Вот что происходит с ее мозгом. Он разлагается.
– Боже мой, Тилли, – сказала Саския. – Что вы делаете?
– Пеку, – величественно объявила Тилли. – Собственно говоря, я пеку пирог.
– Вы вся в муке, – сказала Саския. – Вся кухня в муке. Вы повытаскивали все кастрюли и сковородки. Тут что, бомба взорвалась?
– О нет, уверяю тебя, от бомб гораздо больше беспорядка, – сказала Тилли. – Я, знаешь ли, была в Гулле во время войны.
– Тилли, вы в курсе, который час?
Тилли глянула на кухонные часы.
– Три, – любезно сообщила она.
Время пить чай. Чайник свежего чая и кусочек вкуснейшего пирога, вот радость-то. Мать хорошо пекла, выпечка – объедение, замечательные бисквиты, мягкие, как облака. От кулинарных талантов Тилли у матери руки опускались. Никто тебя замуж не возьмет, если не научишься готовить. Ну что ж, Тилли ей покажет. Пригласит ее на чай и…
– Три часа ночи, Тилли! – рявкнула Саския. – Три часа ночи.
– А, – пробормотала Тилли, – то-то я смотрю, темно как. – Оказывается, по слабоумным дряхлым щекам катятся слезы. Вот оно, начало конца.
* * *
Он уснул и проснулся от кошмара. В кошмаре за ним гнался торс – безголовое, безрукое и безногое женское тело, то ли Венера Милосская, то ли портновский манекен. Но Джексон знал, что на самом деле это его сестра. Вечно его сестра. Теперь она бестелесна, но в его снах живее некуда.
Перед смертью Нив копила на манекен. Сама себя обшивала. Джексон до сих пор помнит вечернее платье, которое она шила для рождественской вечеринки на работе. Ездила в Лидс за изумрудным атласом. Платье до колен, она встала на кухонный стол в туфлях, которые собиралась надеть к платью, и велела Джексону подколоть подол. Он ходил вокруг, измерял расстояние от стола до ее коленки, гладким треугольным портновским мелком из ее корзинки с рукодельем ставил на платье крестики.
Удивительно, глубоко близкое – изумрудный атлас, ноги сестры, обтянутые тонкими чулками. Их мать, не склонная к комплиментам, поскольку никогда не получала их сама, временами роняла замечания о прекрасной фигуре и красивых ногах Нив. У матери, говорил отец Джексона, ноги были что кроватные столбики. Если б мать не умерла полугодом раньше, подол подкалывала бы она.
– Девушке нужна мать, – сказала Нив.
Она печалилась, и потому он не сказал: «Мальчику тоже». Да она и сама понимала.
– С куклой будет проще, – сказала она, крутясь на месте, пытаясь разглядеть подол.
Джексон думал, кукла – это во что дети играют. Или, может, куклы – это подруги брата.
– Нет, – засмеялась Нив. – Портновская кукла, манекен. Ты его переделываешь так, чтоб у него был твой размер.
Она не успела дошить платье – погибла, а подол так и остался приметан крупными белыми стежками. Платье висело на двери ее спальни, внутри не было тела Нив, и платье стало плоское, вяло обвисло, будто Нив внезапно стала невидимкой. Она, собственно, и стала. Брат Джексона Фрэнсис сказал:
– Жалко, что она не закончила, ей бы понравилось, если б ее похоронили в платье. – А потом сказал: – Блядь, Джексон, что я несу? Жалко? Что за бабье слово. Жалко, что она умерла, вот как. – И бросил платье в огонь.
Джексон и не думал, что оно сгорит так быстро. Выхватить его из огня он, само собой, не успел.
Джексон ходил в похоронную контору смотреть на тело Нив. На ней был саван вроде допотопной ночной сорочки. До подбородка – чтобы не было видно отметин на шее, где Нив душили. И все равно лицо было какое-то не такое, словно труп лишь притворялся его сестрой и не очень при этом старался. Она бы ни за что по доброй воле не надела саван. Нив любила изысканную старомодную одежду, высокие каблуки, мягкие свитеры, узкие юбки до колен.
У него была пара старых фотографий, на которых она тоже на себя не походила, но не была чужая, как этот труп. Неизвестно, что стало с фотографиями. Сгорели, надо полагать. В Кембридже, уже после развода с Джози, его дом взорвали. (И снова краткий пересказ интереснее подробной версии.)
В гробу Нив гораздо больше пошло бы зеленое платье. Никто бы и не увидел, что оно недошито.
Спустя несколько лет после ее смерти Джексон уехал из дому и взял с собой лишь одну ее вещь – маленький керамический колодец желаний с надписью «Целый колодец счастья из Скарборо». Нив ездила туда на день с друзьями и привезла Джексону подарок. Подарки тем драгоценнее, поскольку у них в семье были делом почти неслыханным. В Британском музее стоят целые горшки, что хранились в неприкосновенности тысячи лет, а от колодца желаний не осталось ни осколка – тоже взрыв виноват.
Он лежал, глядел в потолок, зная, что сна теперь ждать и ждать. Интересно, что сейчас делает женщина, с которой он переспал вчера. Может, опять гуляет по городу в стаде подруг или, что вероятнее, она дома, вместе с владельцем скейтборда, крепко спит, разложив обеды по коробкам и развесив школьную форму, подготовившись к новому рабочему дню. Джексона куснули угрызения совести – он с ней так и не попрощался, выскользнул, точно лис из курятника. Хотя, если вдуматься, какая разница? Ну вот правда?
С соседней кровати доносился дружелюбный собачий храп нового напарника. Не буди спящего пса, подумал Джексон.
Телефон загудел, и Джексон нащупал выключатель лампочки у кровати.
Сообщение от Надин Макмастер из завтрашнего мира: «Боже, откуда у вас это фото? Это я, сто процентов. ВЫ ЧТО-ТО ВЫЯСНИЛИ?? КТО Я??!!!!»
«Пока ничего, – немногословно ответил он. – Не волнуйтесь, наберитесь терпения». Не хотелось бы нести ответственность за преждевременные роды Надин Макмастер, спровоцированные восклицательными знаками. Не стоило, довольно запоздало сообразил он, скармливать ей новости по кусочку – с каждой загадкой ее тревога расцветала все пышнее. Лучше бы в конце предъявить ей историю целиком, обвязанную красной атласной лентой: «Поздравляю, вы оказались подлинной наследницей рода Романовых!» (И если что – нет, с клиентами Джексона ничего подобного не приключалось.) Пока дела обстояли так, что он, похоже, не мог сообщить Надин Макмастер, кто она, – только кем она не была.
* * *
– …Значит, заканчиваем сегодня поздно, завтра начинаем рано, и почти никто этого не заметит, поскольку в промежутке все будут работать. Я просто хочу ввести вас в курс дела. Для тех, кто меня не знает: я детектив-инспектор Джемма Холройд и веду это дело.
Барри привалился к стене в глубине диспетчерской и закрыл глаза. Два убийства за два дня. Способ убийства один. Ну почти. Еще две недели, и он отсюда выметается. Неохота оставлять за собой бардак. Смотаться первым. Захлопнуть дверь, кто последний – выключает свет. И до свидания, отдел убийств и тяжких преступлений.
– Значит, вкратце: Келли Энн Кросс, сорок один год, сегодня вечером около десяти была обнаружена соседкой. По предварительной оценке медиков, смерть наступила между семью и девятью, точнее выясним после вскрытия. Там, боюсь, очередь – мы еще работаем по убийству Рейчел Хардкасл, чье тело вчера вечером нашли в мусорном контейнере в Мабгите, предположительному поджогу в Ханслете и дорожному происшествию на внутреннем кольце, три машины… Однако Келли Кросс определенно была убита. Жестокое нападение, удар по голове, ножевые ранения груди и живота. Орудие нападения в доме не обнаружено. Способ убийства похож, однако не тот же самый, что у Рейчел Хардкасл, – сказала она с нажимом, что было совершенно излишне. И проверять не нужно – Барри и так знал, что она смотрит на него в упор. Нет уж, мы ее не порадуем и глаз не откроем. – Известно, что обе, Рейчел Хардкасл из контейнера в Мабгите и Келли Кросс, – проститутки. На месте убийства Келли Кросс много отпечатков, следов ДНК, мы работаем. Завтра из лаборатории должны сообщить что-нибудь полезное… Опрос соседей результатов почти не дал, видеонаблюдение в районе тоже, автомобильные номера нигде не всплыли. Предварительный отчет по форме пятен крови…
Барри отключил звук. Дело она знает, не отнять. Аккуратный костюм, аккуратная прическа, туфли как полагается, обильный макияж, не то что эти нынешние мужеподобные лесбы. Как ни странно, больше всего эта женщина напоминала его жену. Но у него с любой женщиной так. Кроме Трейси, пожалуй. Он все равно планировал дать Джемме Холройд следующее крупное дело, даже и без подсказок Трейси.
Он съездил в убогую нору Келли Кросс, второй раз за сутки посидел в фургоне. Барри помнил мать Келли Кросс – имя забыл, ирландское какое-то. Та еще штучка была, но для быстрого перепихона в темном переулке самое оно. Славные были времена. Другие времена, другой Барри. Если б ему вернули его жизнь, иногда размышлял он, если б он прожил ее в святости – это бы что-нибудь изменило? Минус алкоголь, минус табак, минус матерщина, минус ложь и аморальность, минус шлюхи. Он бы записался в публичную библиотеку, водил Барбару ужинать, покупал ей цветы. Менял бы Эми подгузники, подогревал бутылочки, старался бы каждый день вовремя приходить с работы и читал Эми на ночь. Даже помогал бы Барбаре по дому. И тогда, может быть, – есть ведь шанс? – он набрал бы столько скаутских очков, что вселенная смилостивилась бы и Эми не села в двухдверную жестянку с пьяным мужем за рулем и ребенком на заднем сиденье.
А может, надо было просто-напросто распороть себе грудь в день, когда родилась дочь, возложить свое сердце жертвоприношением на какой-нибудь алтарь. И все было бы хорошо. Ах да, еще Кэрол Брейтуэйт. О ней тоже пришлось бы сказать правду. Чтобы все исправилось. Перед уходом нужно все исправить.
Барри ртом втянул воздух. Захлебывается воздухом. Вот они, его последние дни. Империя рушится, у ворот варвары. Только они вовсе не варвары, а блистательные умники со степенями по криминологии.
– Что-нибудь конкретное эти убийства связывает? – спросил он эту Холройд.
– Обе женщины. Обе мертвы, – ответила она.
Он ей не нравился, но он мало кому нравится.
– А ваша жертва как-нибудь связана с мабгитской шлюхой? Они были знакомы?
– Мабгитская шлюха, – повторила она. – Как персонаж трагедии о мести.[559]559
Трагедия мести – драматургический жанр, популярный в Англии в конце XVI – начале XVII в.
[Закрыть]
Барри ни шиша не знал про трагедии о мести. И не стремился, большое спасибо. Зато о трагедии знал предостаточно. А месть надвигается, это он чуял. Кэрол Брейтуэйт восстает в туче костей и пепла, жаждет справедливости. Воскресили, сказала Трейси.
– Мне задают вопросы, – сказала Линда Паллистер по телефону. – Я не знала, что сказать.
– Я бы на твоем месте молчал и дальше, – сказал Барри.
Молчать и дальше. Неправильный ответ, да? Сболтни лишнего, скажи правду. Тридцать пять лет молчания, а теперь ее имя у всех на устах.
– …а она клиентов к себе водила? – спросил Гэвин Арчер. – Она разве не на улице работала?
Детектив-констебль. Худой, в очках, на работу приезжает на гоночном велосипеде, весь затянут в лайкру так, что яйцам небось тесно, хотя никаких велогонок, лишь катается между работой и тонкостенной коробкой в Муртауне, где живет с беременной женой. Еще один умник, блядь.
– Мы планируем…
Крови море. Даже по видео в полицейском фургоне было понятно. Джемма как-там-ее быстренько всех захомутала. В доме – фотограф, два офицера, два криминалиста, судмедэксперт прибудет через десять минут. Два офицера по работе с семьями ищут родственников. Ну что ж, удачи им. Все в защитных костюмах на молниях и похожи на кроликов. И все ради дохлой проститутки.
В фургоне Барри посмотрел, как биолог на экране обрисовывает пятна крови. Когда Барри только начинал работать, они бродили по месту преступления, словно в парке гуляли.
– Кто-то ее недолюбливал, – заметила Джемма.
– В этом, как правило, корень всех убийств, – ответил Барри.
– …и, короче говоря, всех жду завтра ровно в семь на летучку. Всем спасибо.
Диспетчерская опустела, мимо Барри протекла череда усталых, но окрыленных людей. Похоже, он болен – ходячий инфаркт. Надо бы выпить. С самого утра надо выпить. Всю неделю. Последние два года. Годовщина. Казалось бы, со временем должно полегчать, а становится только хуже. Сэм, когда погиб, еще лежал в коляске, сейчас уже ходил бы, может, спотыкуче пинал бы мячик с Барри. А его дочь в лимбе, потому что никому не хватает духу заикнуться об отключении системы жизнеобеспечения.
Пора дрейфовать к концу, разбирать бумаги, передавать дела, сходить на отходную попойку-другую. Что-нибудь организуется? Никаких признаков. Трейси шутила, что ничего и не будет, но это вряд ли. Сюрприз небось устроят. Хуже не придумаешь. Отходной кутеж Трейси уже вошел в легенды. Трейси всем нравилась, хотя многие предпочитали делать вид, что это не так.
– Детектив-суперинтендент Крофорд, вы что-то хотели?
– Простите, детектив-инспектор Хардкасл, задремал. Сказка на ночь затянулась.
– Холройд, шеф, Джемма Холройд. Рейчел Хардкасл – это женщина, которая погибла в среду вечером. Мабгитская шлюха, – саркастически прибавила она лично для него.
Зазвонил телефон. Стрикленд. Что ж, неудивительно. Кэрол Брейтуэйт, воскресая, всех выманивает из тайных нор.
– Барри? Как дела?
– Дела и есть дела.
– Звоню вот спросить – идешь завтра на ужин с танцами в гольф-клуб?
– Ужин с танцами в гольф-клуб, – повторил Барри, пытаясь расчислить смысл.
Всплыло смутное воспоминание о какой-то благотворительности, пятьдесят фунтов, его всей толпой заставили купить билет. Стрикленд, Ломакс – они как носороги, Лен Ломакс хуже всех. Нет сил уйти на пенсию, лишиться власти, и они торчат в благотворительных советах, комитетах по сбору средств, на заседаниях магистрата, чтоб журналисты и общество не позабыли их имен. Пользы не приносят, но не готовы признать свое бессилие. Барри согласен разве что купить мак на Поминальное воскресенье – вот и вся его благотворительность.
– Да, – терпеливо сказал Стрикленд, – ужин с танцами. Ты идешь?
Никак не уснуть. Барбара храпит, лицо вымазано кремом, в волосах бигуди. Может, позаимствовать у нее снотворного? Скажем, все, какое есть. Выбрать легкий путь, в противоположность трудному. Едва ему удалось погрузиться в неприятную дрему, зазвонил телефон. Барбара во сне застонала – тихий скулеж раненого зверька. На часах у кровати – пять тридцать. Значит, на добрые вести рассчитывать не приходится.
– Еще одно убийство, шеф, – сказала Джемма Холройд.
– Тоже рабочая лошадка? И не говорите, что все вы таковы.
– А мы таковы? Пока не опознали. Нашли в Хедингли, у входа в кинотеатр «Коттедж-роуд». Удары по голове, ножевые ранения.
– Ну знаете ведь, как говорят: один раз – невезение два – совпадение, три – серийный убийца.
– Я бы воздержалась от скоропалительных выводов, шеф.
– Чем скорее выпалим, тем скорее доберемся до конца.
– И к тому же, если убийства как-то связаны, больше похоже на массовые.
– Это все слова, убийство есть убийство.
Он дал отбой, лег и уставился в потолок. Лидс и мертвые проститутки. Не произноси слова на «П». Он повернулся к Барбаре, погладил ее по спине:
– Хочешь чаю, милая?
Без убитого женского трио он бы прекрасно обошелся. Если б женщин не было, мужчины их не убивали бы. Тоже выход.
Кэрол Брейтуэйт. Интересно, где сейчас ребятенок. Несколько недель просидел взаперти с трупом матери. Как звали, Барри забыл. Трейси талдычила про него месяцами. Майкл. Точно. Майкл Брейтуэйт.
10 апреля 1975 года
Назавтра, в детском отделении. Неуютно тут. Трейси коснулась детской ладошки, во сне вялой.
– Майкл, – тихонько сказала она.
Трейси думала принести ему плюшевого мишку, но, пожалуй, он для мягких игрушек уже слишком взрослый. Когда они вломились в квартиру в Лавелл-парке, мальчик цеплялся за бело-синюю полицейскую машинку, будто за соломинку, и Трейси купила ему пожарную машину. Сунула ему под бок. Глаза запали, щеки провалились, но во сне он такой умиротворенный. Судя по всему, провел в квартире с трупом матери почти три недели. Не мог открыть входную дверь. Никто не видел, как он вставал на стул и махал из окна на пятнадцатом этаже. Жил на продуктах, которые были в доме, – Кэрол Брейтуэйт в тот день сходила в супермаркет, в кухне стояли нераспакованные покупки. Потом вытаскивал пакеты всякой бакалеи из шкафов, пил воду из-под крана. В квартире дубак. Мальчик подкармливал счетчик монетами из материного кошелька, потом монеты закончились.
Он укрыл мать одеялом, чтоб не мерзла. Наверное, думала Трейси, поначалу он спал рядом с ней. К тому времени, когда явилась полиция, он спал в гнезде, которое соорудил себе из подушек и одеял в гостиной. «Живучий головастик», – сказал Ломакс. Может, привык сам о себе заботиться. Все это она узнала от Аркрайта.
По другую сторону кровати возникла Линда Паллистер, словно все это время шныряла поблизости.
– Опять вы, – поприветствовала она Трейси.
– Может, чаю выпьем? – спросила та. – В столовой? По-человечески?
Они пили жидкий перестоявший чай. Трейси купила большую шоколадку «Кит-Кат», а Линда предпочла кислое на вид яблоко. Чай с яблоками не сочетается, это все знают.
– А теперь что с ребятенком будет? – спросила Трейси.
Она разломила «Кит-Кат» на четыре палочки и, еще не приступив, уже оплакивала их кончину.
– В итоге выпишут, отправят в приемную семью, – сказала Линда, вгрызаясь в зеленое яблоко. – Родственников нет. – Крупные лошадиные зубы, из нее вышло бы отличное травоядное.
– А его отец? – спросила Трейси, и Линда Паллистер задрала бровь:
– Отца нет.
– С кем мне поговорить насчет ребенка? – спросила Трейси.
– Вы уже разговариваете, – сказала Линда. – Вы разговариваете со мной.
– Вы же понимаете, что он свидетель убийства матери? – (Чавк-чавк-чавк, механически жует свое яблоко.) – Он сказал мне, что мать убил его отец, – не отступала Трейси. – А управление просто отмахнулось.
– Ему четыре года, – сказала Линда. – Он не отличает сказку от правды. Дети врут – все дети врут, всегда. – Пауза: Линдины довольно поросячьи глазки изучали Трейси. – Человек, которого он считает своим отцом, – прибавила Линда, похлопав по папке на столе. – Кэрол не знала, кто отец.
Манильская папка с ярлыком в углу, на ярлыке машинописью: «Кэрол Брейтуэйт».
– Она уже была клиентом? – спросила Трейси, пальцем ткнув в папку.
Линда прихлопнула картон рукой, словно Трейси вот-вот извлечет оттуда бумаги силой взгляда.
– В социальной службе мисс Брейтуэйт знали, – чопорно ответила она.
– Почему?
– Я не могу обсуждать конкретные дела. – Линда вскочила, прижала папку к груди.
– Вы знали, что ребенок в опасности? – Трейси тоже поднялась, увидела, насколько она выше Линды Паллистер. – Может, если б вы к ней забегали, нашли бы Майкла чуток пораньше. До того, как он три недели провел под замком с трупом своей матери.
И снова перед глазами: Линда Паллистер забирает ребенка у Трейси, передает врачам со «скорой», держит его высоко на бедре и он смотрит ей через плечо, его уносят, а его глаза не отрываются от Трейси. Как будто протянул ручонку и вырвал кусок ее души. Трейси содрогнулась.
– На мне большая нагрузка! – огрызнулась Линда Паллистер. – Каждое дело оценивается индивидуально. А теперь, если вы не против, я пойду.
– Слушайте, – сказала Трейси и вынула авторучку, – давайте я оставлю вам свой телефон. – И она выхватила у Линды папку. – Я не буду внутрь заглядывать, честное слово. – Написала на папке «Констебль Трейси Уотерхаус» и телефон. – Это мой домашний номер, – пояснила она. – Если позвоните, скорее всего, подойдет моя мать, но вы не обращайте на нее внимания. Договорились? – Она дописала дату – так будет официальнее. – Просто чтобы быть на связи.
– На связи?
– Насчет ребятенка. Насчет Майкла.
– Мне пора. – Линда забрала папку. Лицо кислое, как огрызок ее яблока.
– Да, понимаю, на вас большая нагрузка, – сказала Трейси.
Когда Линда ушла, Трейси вернулась в детское отделение. Майкл по-прежнему спал, но она сидела у постели и смотрела на него, пока не пришел врач с жеманной молчаливой медсестрой.
– Что-то не так? – спросил врач.
Трейси пришла в форме – ей через полчаса на дежурство.
– Нет-нет, я только проверить, как он.
– Вы из тех людей, которые его нашли?
Трейси и Аркрайт – какие же они люди? Они полиция.
– Да, – сказала она. – Мы с напарником.
Медсестра померила мальчику пульс, на Трейси глянула пренебрежительно. Что-то записала в карту.
– Спасибо, Маргарет, – сказал врач.
Это что-то новенькое, подумала Трейси, – врач благодарит медсестру. И по имени, – может, у них служебный роман. Вечерами, когда не было бридж-клуба, мать Трейси валялась на диване, задрав ноги повыше, и читала романы «Миллз и Бун».[560]560
«Миллз и Бун» (Mills & Boon, с 1908) – британское издательство, выпускающее любовные романы.
[Закрыть]
– Иэн Уинфилд, – сказал врач. – Я здесь консультирующий педиатр.
Трейси думала, он пожмет ей руку и заговорит о состоянии Майкла, но Иэн Уинфилд сказал:
– Самочувствие у мальчика хорошее, но ему сейчас нужно отдыхать. Вам, наверное, лучше уйти.
Свободна. Непонятно, что плохого, если она просто посидит рядом. Медсестра глядела на нее, опасаясь скандала.
Выходя из больницы, Трейси вновь увидела Линду Паллистер. Да уж, большая нагрузка. Линда Паллистер отбывала из «Кладбищенской таверны» с Рэем Стриклендом, и они горячо спорили. Странная Парочка. Рэй схватил Линду за локоть, притянул ближе, что-то рявкнул. На лице у нее нарисовался ужас. Потом Рэй отпустил ее, и она нестойко зашагала прочь. Никакого, отметила Трейси, велосипеда.
– Я вчера ходила в больницу, ребятенка навестить, – сказала Трейси Кену Аркрайту за пинтой горького «Тетлиз».
– И как он?
– Спал. Встретила там эту соцработницу. Линду Паллистер.
Кен Аркрайт заворчал.
– Дело-то движется? Кого-то допрашивали?
– Не забывай, пожалуйста, – сказал Аркрайт, – что у полиции нет средств на поддержание правопорядка, на отжившую полицейскую работу. Мы можем только говно за людьми подтирать.
Он вскрыл пакет чипсов с солью и уксусом, будто это суровое силовое упражнение, и протянул Трейси. Она замялась, как полагается девушке на творожно-грейпфрутовой диете. От картофельного запаха аж засвербело в носу.
– Ну, решайся, – сказал Кен Аркрайт.
– Ладно. Говори. – Она сдалась и загребла горсть чипсов.
– Человек – сам себе худший враг, – вздохнул Кен Аркрайт. – Ну что ты будешь делать?
– Да уж, – сказала Трейси.
Они сидели в пабе на Истгите, куда частенько сбегали сотрудники Бразертон-хауса. Это незадолго до того, как управление переехало на Миллгарт. Их омывала табачная духота и зрелый запах свежего и затхлого пива. «Дабл Даймонд» творит чудеса. В 2008-м «Карлсберг» объявит о закрытии пивоварни «Тетлиз», и ее «преобразуют» в рестораны, магазины, многоквартирные дома. «Шикарный район на набережной». К тому времени Кен Аркрайт уж двадцать лет будет лежать в гробу, а в 2010-м Трейси сможет пойти на «грязевой очищающий массаж тела» в салон красоты «Водопад» по купонам, которые ей подарят на отходной.
– Ты не видел Стрикленда? Ломакса? – спросила Трейси, набив рот чипсами. – Они тебе ничего не говорили? О расследовании?
– Мне? Золотые мальчики Истмена? Ну что ты, девонька.
– Штука-то в чем, – сказала Трейси. – Квартира была заперта.
– И что?
– Я ключей не находила, а ты? Мы хорошо все осмотрели, у нас было время, Ломакс и Стрикленд не торопились. Защелка плюс врезной замок. Кто-то ушел и запер за собой дверь.
– Ты к чему ведешь? – спросил Аркрайт.
– Дверь заперли снаружи. Ну ты сам подумай, это ведь не случайный клиент, которого она на улице подобрала. У человека был ключ. Кто-то запер мальчика в квартире.
Аркрайт состроил рожу своему пиву.
– Брось ты это, девонька, ладно? В управлении знают, что делают.
– Думаешь?
Назавтра Трейси вновь пришла в больницу. Постель ребятенка пуста – ой нет, только бы не умер, пожалуйста, Господи, только бы не умер. Она разыскала медсестру, которая накануне приходила с Иэном Уинфилдом.
– Майкл Брейтуэйт, – сказала Трейси, и страх выкручивал ей нутро. – Где он?
– Кто-кто?
