Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 201 (всего у книги 241 страниц)
– У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.
– Да, да, рассказывай! – Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них – угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.
– Запирай Милле дома, – попросила Никки.
– Что сделать? – Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.
– Франк снова закинул удочки, – сказала Никки.
Выражение лица матери мгновенно изменилось. – Милле сама о себе позаботится!
– Как Беа?
Мать так и не подняла глаз.
Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома – а уж притча о блудной дочери и подавно.
Но Беа все-таки вернулась – только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.
С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.
О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал – пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.
– Позаботится о себе? Как Беа? – повторила Никки.
Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.
– Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.
Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. – Вот сама с ней и разговаривай! – прошипела она и поднялась с места.
Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.
Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.
Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. – Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! – Она закрыла глаза. – Клянусь духами предков!
Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. – Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! – Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.
Она всегда ее берегла.
Она была привезена издалека.
В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.
Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?
Вскоре в живых остались только старшие дети.
Конечным пунктом стала Батавия[971]971
Батавия – колониальное нидерландское название Джакарты, употреблявшееся до японской оккупации 1942 года.
[Закрыть]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.
Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей – мать часто повторяла эти слова.
Сейчас, тридцать пять лет спустя, ее мать, несмотря на природный ум, в глубине души оставалась все той же наивной девчонкой из диких лесов Серама. Ей было куда привычнее рассуждать о гвоздике и саговых пальмах, чем о надеждах, собственном достоинстве или планах на будущее. Она жила в своем обособленном мире, бесконечно далеком от реальности, которая неумолимо тянула ее детей на дно порока. По крайней мере, так это видела Никки.
Что же касается отца Никки, то «бог», которого он когда-то олицетворял, уже давно повернулся к семье своим копытным задом, а с того дня, как его поймали на воровстве у хозяина и выставили вон, его падение в бездну казалось бесконечным.
Они нажили четверых детей. Карманник, шлюха и шестнадцатилетняя девчонка Милле, которая со дня на день примкнет к Франку и его банде с Зейдейка и станет толкать кокс респектабельным господам в кварталах за Дамраком. Как и Беа, Милле скоро начнет наряжаться потасканной голливудской дивой, крутиться среди мужчин с зализанными назад волосами, которые привычным жестом тянутся во внутренний карман пиджака – Никки это прекрасно знала. Милле предстоит познать все злачные места и теневые стороны города задолго до того, как она повзрослеет настолько, что Франк найдет ей куда более выгодное применение в горизонтальном положении. И это случится очень скоро.
Но прежде всего у них родилась она, Никки, старшая дочь. Нескладная, странная девчонка, которая до сих пор умудрялась лишь попусту тратить время, а теперь еще, как судачили домашние, упустила свою первую настоящую работу, даже не успев к ней приступить.
Именно эти мысли о своем происхождении не давали ей покоя, пока часы отсчитывали время до рассвета. О происхождении, от которого она твердо решила сбежать любой ценой.
Поэтому эта работа должна была достаться ей.
Глава 4
– Только не вздумай сказать, что тебе не хочется. – Хелен посмотрела на себя в зеркало заднего вида и стерла помаду в уголках губ. Петер пристально смотрел на дорогу поверх руля; плотный понедельничный поток машин постепенно редел. Он ничего не ответил.
– Американские бизнесмены – мои лучшие связи, Петер, – продолжала она. – Ты прекрасно знаешь, что в моей сфере большинство поддерживает демократов. Поэтому мы должны там быть.
Впереди, в респектабельном квартале, показалось массивное здание. Это был один из тех особняков, что свидетельствовали о былом величии голландцев в Индонезии. Сейчас он сиял, словно украшенная новогодняя елка: мигающие гирлянды и рыскающие лучи прожекторов выхватывали из темноты каждую нишу и выступ. Вульгарно и помпезно. Именно так чаще всего начинали выглядеть дома, когда их прибирали к рукам американские бизнесмены той социальной категории, к которой, судя по всему, принадлежали хозяева приема.
Петеру больше всего хотелось высадить Хелен и развернуть колымагу, и она мгновенно это почувствовала. Она положила руку ему на бедро и провела выше: – Мы отпразднуем этот чертов день рождения вместе, Петер, и все пройдет по высшему разряду! Даже для тебя!
Хозяева дома с широкими улыбками вышли им навстречу еще у подножия изогнутой мраморной лестницы. Это были моложавые американцы средних лет с яркими значками с изображением широко улыбающегося президента Клинтона на груди, терявшимися среди каскада международных орденов и тщательно начищенных драгоценностей. Они встретили гостей с шумным радушием и тут же увлеклись следующими прибывшими, ни на йоту не изменив выражения лиц.
После коктейлей все нарядные гости обзавелись точно такими же портретами Билла Клинтона. По всему холлу и в прилегающих залах висели американские флаги и огромные баннеры, поздравляющие президента с пятидесятилетием. Атмосфера была непринужденной, музыка грохотала, как оркестр на школьном стадионе, и ужин мало чем отличался от этой прелюдии.
Позже, когда шампанское уже некоторое время лилось рекой, Петер оставил Хелен под предлогом того, что так она сможет спокойно заняться налаживанием связей. На самом деле он предпочел бы любую боковую комнату, где оглушительное бесчинство оркестра было бы не столь навязчивым.
Больше тридцати мужчин в воротничках-стойках, со слегка ослабленными бабочками и бокалами, которые они то и дело наполняли заново, додумались до того же самого и негромко спорили, активно жестикулируя, на липком полу перед барной стойкой. Петер взял свой коктейль «Соль и сомбра»[972]972
«Соль и сомбра» (исп. Sol y sombra – «Солнце и тень») – традиционный испанский дижестив, крепкий и сладкий коктейль, состоящий из равных частей темного бренди (символизирует тень) и прозрачного сладкого анисового ликера (символизирует солнце). Название также отсылает к делению трибун на корриде на солнечную и теневую стороны.
[Закрыть] и встал так, чтобы слышать разговор.
Тон задавал седовласый мужчина, который, если не считать его невысокого роста, был до крайности похож на виновника торжества. Его зубы были постоянно оскалены в голливудской улыбке во весь рот. – Клинтон точно победит, – вещал он. – Республиканцы – мастера совершать глупости, а Доул – их главная ошибка! – Раздались аплодисменты и одобрительный гул.
Мужчина с багровым родимым пятном на пол-лица облокотился на стойку: – Я слышу это сегодня уже раз семнадцать, но что вообще такого особенного в этом Клинтоне?
Петер улыбнулся. Этот человек явно не был ни американцем, ни демократом.
Седовласый панибратски развел руками: – Да у него шевелюра гуще, чем у кого бы то ни было! Ямочки на щеках, отличные зубы. Бабы мечтают о его тяжелых яйцах, а мужики фантазируют о крепких бедрах его заброшенной женушки. От одного ее томного взгляда почти физически веет сексом, разве не так, парни? – Несколько человек кивнули.
Петер пригубил напиток и огляделся. Все это он уже видел раньше. Вся американская действительность как на ладони. Студенческие фантазии о большой груди, волевых подбородках, умении расталкивать всех локтями, сексе, деньгах и четверых детях – все всегда сводилось именно к этому, будь то вечеринка по случаю дня рождения, работа или даже президентские выборы.
«Доул боится проиграть, потому и проиграет», – подумал он.
Шум из большого зала напомнил о поводе для праздника. Приветственные крики быстро разнеслись по дому, и люди вокруг него захлопали в ладоши. Петер посмотрел на часы. У Хелен в этой компании было полно знакомых, и она, как уже не раз бывало, устанет еще до того, как они доберутся до ухоженной окраины Харлема, где находился ее изящный таунхаус. «Спокойной ночи», – скажет она еще до того, как он припаркует машину у тротуара.
Он подумывал уйти. Ощущение дискомфорта нарастало. Возможно, сказывалось то утреннее неожиданное известие от «Лоусон и Миннивер» касательно Келли, которое все еще не выходило из головы.
Мужчина с багровым пятном отступил на шаг от барной стойки и задумчиво кивнул, разглядывая Петера. – А ведь я вас знаю, верно? – спросил он.
Петер оглядел его. Неужели они встречались? Черты лица, скрытые сигаретным дымом, не казались знакомыми.
Внезапно незнакомец просветлел. – О да! – воскликнул он. – Кажется, я понял, кто вы. – Он понимающе закивал. – Пути одного из моих деловых партнеров однажды пересеклись с вашими! Да, именно так. – Он выпятил нижнюю губу и снова кивнул. – Печальная история, в которой я никого не виню. – Теперь он улыбался слишком уж приторно. – Могильщик компаний, верно? Разве не так вас называют?
Двое стоявших рядом мужчин слегка опустили свои бокалы. Петер почувствовал, как к нему приковалось внимание, поставил стакан на край стойки и немного отступил. – И кто же был вашим другом, если позволите спросить?
– Неважно. – Мужчина протянул ему руку. – Меня зовут Франкен де Вирес. Марк Франкен де Вирес. – Улыбка казалась вполне искренней, но Петер оставался начеку.
– Петер де Бур, – представился он. Теперь его наверняка узнали почти все присутствующие. Несколько человек посмотрели на него с любопытством.
Разговор продолжил тот самый седовласый мужчина: – Так это вас на днях чуть не прикончили в Харлеме, верно?
– На меня напали перед моим домом, да.
– В вашей сфере наживаешь много врагов, не так ли?
– Их наживаешь в большинстве сфер.
Седовласый ухмыльнулся: – У нас дома он бы с этим мачете далеко не ушел.
– Вот как?
– Его бы сразу пристрелили.
Петер покачал головой. «Идиот!» – подумал он. – Если бы мы все расхаживали с огнестрельным оружием, как у вас в Штатах, он, надо полагать, выбрал бы что-то более эффективное, чем старый нож для рубки сахарного тростника, не так ли? И чем бы мне помог даже «узи» во внутреннем кармане?
– Понятно. Вы, должно быть, из тех, кто выступает против права на ношение оружия?
– Да, я против.
Седовласый рассмеялся: – Ха! В моем городе никто не ложится спать, не сняв с предохранителя пистолет в ящике туалетного столика! – Он сделал внушительный глоток из своего бокала и посмотрел на Петера мутным взором. – И что с этим поделаешь? Я вам скажу. Ни хрена.
– Так что пистолет в туалетном столике останется на своем месте? – Петер не улыбался. Вопрос был риторическим.
– Можете не сомневаться, мистер.
Петер выпрямился во весь рост и мельком заметил развевающиеся кудри Хелен в проеме, ведущем в бальный зал. Сейчас она была в своей стихии, без сомнения. Словно дафния в прогретом летним солнцем пожарном пруду[973]973
Дафнии – мелкие пресноводные ракообразные («водяные блохи»), плавающие характерными короткими скачками. Пожарные пруды (дат. branddam) исторически выкапывались в европейских поселениях на случай пожара; в летнюю жару вода в этих небольших замкнутых водоемах сильно прогревалась и застаивалась, превращаясь в идеальную среду для размножения дафний.
[Закрыть].
За гигантскими двустворчатыми дверями откуда-то сверху начали сыпаться серпантин и конфетти, оседая на широких плечах фраков и открытых декольте. Он вежливо кивнул стоявшим рядом людям.
Несмотря на то что все окна были распахнуты настежь, в бальном зале стояла невыносимая духота. Капли пота поблескивали на лбах танцующих, и лишь самые стойкие оставались в самом центре толпы. Хелен, разумеется, была среди них.
Волосы вились вокруг нее настоящим вихрем. Она бойко отпускала колкости окружившему ее плотному кольцу мужчин. Заметив приближающегося Петера, она улыбнулась ему.
– Вижу, у нас есть общие знакомые, – раздался голос сзади. Это снова был тот изуродованный мужчина.
Едва заметная искорка в уголках глаз заставила Хелен буквально просиять. Она коротко кивнула своему собеседнику. – Марк, – воодушевленно произнесла она, проскальзывая мимо Петера. Она с улыбкой подставила щеку для поцелуя. – Я искала тебя, Марк. Только что узнала, что ты здесь. – Она провела рукой в бархатной перчатке по щеке Петера. – И вы двое уже познакомились, как забавно.
– Петер де Бур. – Улыбка Марка де Виреса мгновенно изменилась. – Да, с ним мы уже пересеклись.
Петер слегка поклонился и попытался взглядом потребовать от Хелен объяснений.
– Да, мы с Марком старые друзья, – сказала она. – Уже пару лет не виделись, но раньше мы были неразлучны, правда, Марк?
Петеру очень не понравилась улыбка, которую она адресовала де Виресу.
– О да, и как только мы ухитрились так долго обходиться друг без друга? – отозвался изуродованный мужчина.
Ее смех эхом отозвался на лицах стоявших рядом людей. Смех, переливавшийся, словно гаммы во всех тональностях.
Де Вирес лукаво посмотрел на Петера: – Вы счастливец, де Бур.
Петер ответил на его кивок слишком сухо, и заметил, как Хелен обратила на это внимание.
Он огляделся по сторонам. Из-за спины официанта, который нес высоко поднятый поднос, на него пристально смотрели несколько человек. От этих враждебных взглядов стало не по себе – словно его бесцеремонно ощупывали чужие руки. Петер посмотрел на стоявшую в стороне группу людей с серьезными лицами. Похоже, они обсуждали именно его.
Он заметил, как де Вирес кивнул им.
– Я вижу, у нас есть общие знакомые, – сказал Петер.
Де Вирес кивнул.
– Это о них вы говорили раньше? О тех ваших друзьях, которым я якобы перешел дорогу?
– И о них тоже, да.
Этой короткой фразы было достаточно, чтобы включилась внутренняя тревога. Он приготовился держать удар в словесной дуэли.
– Ну полно, Петер. – Хелен взяла его под руку и слегка сжала ее. – Давай обойдемся сегодня без неприятностей, ладно?
Он пристально посмотрел на нее. Что она имела в виду? Он никогда не доставлял ей неприятностей.
Сзади него враждебные взгляды стали еще более ощутимыми, и Петер понял почему. Он узнал некоторые лица. Несколько лет назад из-за вмешательства компании «Кристи Н.В.» провинция Южная Голландия лишилась своего сталелитейного завода. Владелец воспринял это как личную трагедию. Пять поколений этой семьи владели предприятием, дававшим средства к существованию многим простым рабочим. Банкротство стало сокрушительным ударом, а анонимные угрозы, которые посыпались тогда в адрес Петера, прекратились только после вмешательства полиции. И вот теперь этот человек – тот самый, что тщетно готовился унаследовать право вершить судьбы целого сообщества по своему усмотрению, – стоял посреди праздника в честь американского младенца-переростка на президентском посту и указывал на него пальцем, с лицом, искаженным ненавистью и отвращением.
Петер отвернулся, улыбнулся Хелен, вежливо ответил на брошенную мимоходом реплику де Виреса и окончательно решил, что пора уходить.
Короткая оркестровая фанфара заставила танцующих замереть, и в то же мгновение сотни воздушных шаров с нарисованными на них разноцветными цифрами «50» посыпались из-под потолочных сводов, расплываясь под восторженные возгласы и смех гостей мириадами красок поверх дорогих причесок и платьев, созданных куда более тяжелым трудом, чем тот, к которому привыкли их обладательницы.
Опьяненная всеобщим весельем и брызгами шампанского, Хелен сияла белозубой улыбкой во весь рот, эффектно подчеркнутой яркой помадой. Петер проследил за ее взглядом и сразу понял, в чем дело.
Один из шаров упорно уворачивался от вздымающегося леса рук и в итоге зацепился за веревку баннера. Несколько молодых людей принялись подпрыгивать, пытаясь достать упрямое цветное пятно. Наконец шар сорвался вниз прямо в их толпу, и парень, которому удалось его поймать, тут же перекинул его туда, где стоял Петер.
Торжествующее лицо парня лоснилось и раскраснелось. Оно было до боли знакомым. В одну секунду Петер похолодел. Хелен повернулась к нему, заметила его оцепенение и попыталась угадать, в чем причина: – Опять заметил кого-то, с кем вел «дела»? – Она изобразила пальцами в воздухе кавычки.
– Нет.
Затем она заметила того парня с шаром, вовсю празднующего победу. – Вот тот? – спросила она. – Кто это?
– Это Рин.
– Рин! Надо же, так вот он какой. По-моему, он не выглядит опасным.
– О чем речь? – Марк де Вирес приподнялся на цыпочках, высматривая, куда они глядят.
– Петер увидел своего кузена Рина, – ответила она. – Он его на дух не переносит.
Петер пристально посмотрел на нее. – Ты ведь случайно не изучала список гостей заранее, Хелен? – спросил он. В этот момент ее безразличие показалось ему глубоко отвратительным. Безразличие, которое стирало все: ее элегантность, подавляющую красоту, чувственность и женское притяжение.
– Нет, Петер. – Она пожала плечами и взяла темнокожего мужчину под руку. – Очевидно, нет.
Еще до того, как смолкли последние аккорды «Боже, храни Америку», Петер уже сидел в машине, слушая один из струнных квартетов Гайдна. Тьма льнула к конусам света от фар, летящих ему навстречу. Он начал машинально отсчитывать такты и части, позволяя мыслям унестись прочь, чтобы унять подступившее чувство ненависти к себе.
Тоска по лучшей жизни занимала все больше места в его душе. Все чаще он чувствовал себя опустошенным и равнодушным ко всему. В последнее время его радовало лишь возвращение к давно ушедшим воспоминаниям. Угольно-черное небо, усыпанное звездами. Звучные чужеродные имена: Самаринда, Мамехак, Кихам Оданг. Царство его детства[974]974
Самаринда – административный центр провинции; Мамехак – поселение на берегу реки Махакам; Кихам Оданг – известные опасные пороги в верховьях этой же реки (слово kiham на местном наречии означает «речной порог»)
[Закрыть].
И теперь, вновь думая об этом, он почувствовал, как напряжение уходит.
В конце концов, от Амстердама до Джакарты было всего три четверти дня пути. Бурлящий котел: Джакарта, Батавия. Совсем другая жизнь! Когда он думал о Джакарте, перед глазами всегда вставали таксисты. Худощавые мужчины в рубашках из батика, терпеливо поджидающие простака, которого можно обсчитать. Но стоило вежливо отказаться, проявив к ним хоть каплю уважения, как они обычно улыбались и предлагали тебе сигарету. Самые простодушные люди в мире, эти бедняки, если только обращаться с ними по-человечески.
Петер зажмурился от света галогеновых фар проносящихся мимо машин.
Больно было заглядывать так далеко назад. Слишком много световых лет отделяло его от того панциря, в который он замуровал себя за эти годы.
С самого детства Петер возвращался в Индонезию лишь однажды. Два лихорадочных дня в Джакарте и пара дней деловой поездки на Бали. Широкие проспекты Денпасара. Шум прибоя на пляже Кута и цепочка пляжных зонтиков вдоль берега Санура, уходящая в сторону дымки, окутывавшей спящий кратер вулкана Гунунг-Агунг. Целая пропасть отделяла этот фасад от его детских воспоминаний о деревнях вдоль реки Махакам – воспоминаний, которые он так и не смог отпустить.
Люди говорили, что на индонезийских островах многое изменилось с тех пор, как оттуда выставили голландцев. Да даже за последние годы: теперь первое, что бросалось в глаза по приезде – целые поля спутниковых тарелок, устремленных вертикально вверх и напоминающих грибы. Эти глубокие «тарелки» были забиты сухими листьями и пылью, потому что на этих широтах спутники висят прямо в зените, а солнце гасит день за считаные секунды.
Когда Петер был там в последний раз, никаких тарелок не было. Ничего подобного.
И с того раза прошло уже десять лет.
Как обычно, дом Петера в самом центре Харлема был залит отблесками витрин и светом прожекторов, направленных на кафедральный собор, фасады домов и статую посреди площади.
Если бы Хелен поехала с ним, он зажег бы свет в гостиной за прихожей и сразу принялся бы смешивать вальдорфский фраппе – довольно причудливый напиток, к которому она пристрастилась за годы работы в «М-Консалт» в фешенебельных районах Багдада вдоль реки Тигр.
Сделав пару глотков, она уже оказалась бы в его объятиях.
Он поднялся по лестнице и замер на площадке второго этажа. На мгновение он подумывал свернуть в свою спальню, но затем ухватился за перила и посмотрел наверх.
Третий этаж давно требовал ремонта. Когда придет время, он раскроет все заложенные кирпичом окна, снесет перегородки и выставит на свет старые деревянные балки верхнего перекрытия. Это время скоро придет.
Он в несколько прыжков преодолел ступени, ведущие в мансарду этого старинного особняка, и прислушался у приоткрытой двери. В комнате было тихо и темно хоть глаз выколи. Характерный сладковатый, резкий запах, который не могла заглушить даже лавина парфюмерной пудры, подсказал ему, что сейчас придется приниматься за дело.
– Петер, это ты? – донесся голос из темноты. Голос звучал бодро, но слабо.
– Да. – Он зажег свет. Одеяло снова валялось на полу. Она полулежала в постели, откинув жесткие волосы на гору взбитых подушек. Инвалидное кресло стояло поодаль. Он заметил, что простыня под ней промокла насквозь, и мокрое пятно расползлось до самого края матраса.
Она заслонила глаза от яркого света. – Хелен с тобой?
Она подняла на него глаза только тогда, когда он покачал головой.
– Я пыталась терпеть, Петер. – Она безуспешно попыталась прикрыть мокрую простыню одеялом, но тут ее тело забилось в сильной дрожи.
– Это неважно, Мари! Госпожа Йонк все уберет завтра.
Вспышка произошла мгновенно, выражение ее лица менялось ежесекундно: бессилие сменялось гневом, а затем снова бессилием. Из нее вырвался нечленораздельный вопль, по лицу потекли слезы и сопли. – Я не могу так лежать всю ночь, Петер! – разрыдалась она.
Какое-то время он просто стоял и смотрел на нее. Затем наклонился и поднял ее с постели.
Какая же она была крошечная в этой влажной ночной рубашке.
С каждым месяцем она становилась все легче и легче.
