Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 77 (всего у книги 241 страниц)
Уже в школе Трейси подозревала, что хорошей женой никому не станет. Ей не давался прямой шов, она не умела приготовить даже простые макароны с сыром или по-больничному заправить постель. Зато удар правой в корпус у нее зашибись. Это выяснилось одним лихорадочным субботним вечером, полным девчачьих склок и пьяных потасовок, когда двое подозрительных парней почти заловили ее на Бор-лейн. Ее репутацию в полиции укрепило, ее женской репутации – один вред. («Эта Трейси Уотерхаус – злобный ожиревший страус».)
Когда они вернулись, постучав во все двери, в квартире никого не осталось – только Барри, одинокий полицейский, охранял дверь.
– Велено никого не впускать, – дружелюбно сообщил он. – Простите.
– Отъебись, межеумок, – отвечал Аркрайт, протискиваясь мимо него. – Я там сигареты оставил.
Трейси рассмеялась.
– Вы не могли бы сказать, что тут произошло?
– А? – сказал Аркрайт.
– Мэрилин Неттлз, репортер отдела происшествий «Йоркшир пост». – Она помахала удостоверением.
Они стояли у подъезда дома в Лавелл-парке, холод собачий, уши отмерзают; Аркрайт закуривал.
– Не май месяц, – сказал он.
Трейси заметила велик Линды Паллистер – стоял у забора. Линда Паллистер уехала на «скорой» с ребятенком. Вряд ли велосипед дождется хозяйку. На багажнике у него было детское сиденье.
Трейси припоминала какую-то Мэрилин Неттлз, но не помнила, откуда ее знает, – это потом Аркрайт сказал:
– Она просочилась на отходную Дика Хардвика.
– Просочилась? – переспросила Трейси. – Была тогда в том же пабе?
– Говорю же – просочилась. Корова пронырливая.
– А мы чем лучше?
Худощавая, лет тридцати пяти, крашеные черные волосы из предыдущего десятилетия, челка ровная – того и гляди порежешься, если чересчур близко подойдешь. Не нос, а клюв – лицо голодное. Из тех, что по трупам павших пойдут, лишь бы заполучить сюжетец.
– Боюсь, я не могу прокомментировать случившееся, – сказал ей Аркрайт. – Расследование не завершено. Я думаю, лапуль, потом будет пресс-конференция.
От этого «лапуль» Мэрилин Неттлз аж шарахнулась. Трейси видела, как хочется журналистке ответить: «Не смей произносить при мне эти снисходительные сексистские словечки, безмозглый полицейский боров!» – но та прикусила язык и сказала другое:
– Соседи говорят, это некая Кэрол Брейтуэйт?
– Не могу прокомментировать.
– Насколько я поняла, известно, что она проститутка.
– Боюсь, я ничего такого не знаю.
– Ой, да ладно вам, констебль, ну хоть что-нибудь скажите, а?
Мэрилин Неттлз сделала что-то странное – сначала губами, потом глазами. Через пару секунд Трейси догадалась, что Мэрилин Неттлз кокетничает с Аркрайтом. Да она не в своем уме. Все равно что с комодом кокетничать.
– Вам что-то в глаз попало? – невинно спросила Трейси.
Мэрилин Неттлз не обратила внимания, вот-вот в Аркрайта вцепится.
– Помогите бедной девушке, – сказала она. Показала на пальцах. – Вот совсем капельку? Ну хоть что-нибудь.
Аркрайт весьма неторопливо запустил руку в карман и вынул десятипенсовик. Великобритания перешла на десятичную систему года четыре назад, но Аркрайт по-прежнему называл это «новые деньги».
– На, девонька, держи. – Он протянул Мэрилин Неттлз монетку. – Купи себе пакет чипсов. Тебе подкормиться надо.
Она развернулась на каблуках и в негодовании зашагала к красному «воксхолл-виктору».
– Не хотел бы я с ней миловаться, – сказал Аркрайт. – Все равно что мощи обнимать. – Он поглядел на отвергнутую монетку и подкинул ее в воздух. Поймал, прихлопнул на тыле ладони. – Орел или решка? – спросил он Трейси.
– Ты нормально, девонька? – спросил Аркрайт, допив горькое и озираясь, словно ждал, что из пустоты материализуется следующее.
– Ага, – сказала Трейси.
– Еще будешь?
Она вздохнула:
– Не, я пойду. Мать ягнятину тушит.
* * *
Зато он сделал выводы – сегодня он не падет глупой жертвой скуки. Нет: он заказал невинное, судя по меню, пропитание в номер, никакого алкоголя, а когда провиант доставили, с тарелкой растянулся на постели и взял пульт от телевизора.
«Балкер». Ну само собой. Джексон вздохнул. Стоило только поверить, что включать телевизор безопасно.
Балкер – черствый, но временами чувствительный детектив-инспектор, работает в суровом северном городке («Брэдторпе») и зеленой сельской долине («Хардейле»). В поисках правды то и дело плюет на власти предержащие и в финале неизменно выходит весь в белом. Индивидуалист, но (о чем кто-нибудь сообщает минимум раз в каждой серии) «блистательный детектив». С женщинами ненадежен, однако то и дело их очаровывает. Опыт Джексона показывал, что на самом деле происходит ровно обратное: чем он ненадежнее (как правило, хотел бы отметить он, не по своей вине), тем меньше нравился женщинам.
Джулия – ты подумай, Джулия, которая «отказалась от актерства, дабы сосредоточиться на том, чтобы стать хорошей матерью и женой» (заявление, которому не поверил никто, и в особенности Джексон), – недавно получила роль в «Балкере». Джексон решил, что она сыграет труп или в лучшем случае барменшу в эпизоде, но выяснилось, что ее взяли на роль судмедэксперта.
(– Судмедэксперт? – Скрыть изумление Джексону не удалось.
– Да, Джексон, – сказала она крайне терпеливо. – Мне не нужно получать медицинскую степень или проводить вскрытия. Это называется играть.
– И все равно… – пробормотал Джексон.)
Шикарной (крутой, но справедливой, сексуальной, но знающей) подругой Винса Балкера была детектив-сержант Чарли Ламберт, актриса по имени Саския Блай. Спорила, угрожала, улещивала, бегала и изображала каратистку с первой до последней минуты каждого эпизода. Худая блондинка, большие слезливые глаза, а скулы такие, что хоть стирку развешивай (как сказала бы мать Джексона). Не в его вкусе. (У него есть вкус? И каков же он? Вчерашняя женщина? Ну уж нетушки.) Саскию Блай, пожалуй, чуть тронь – синяков понаставишь. Джексон любил, чтоб женщины были крепкие.
Балкер и Ламберт. Всего двое, Морс и Льюис,[549]549
Инспектор Морс и сержант Льюис – персонажи детективных романов английского писателя Нормана Колина Декстера (р. 1930), в телесериале «Инспектор Морс» (1987–2000) сыгранные Джоном То и Кевином Уэйтли соответственно. Имя инспектора Морса – Эндевор, потому что отец назвал его в честь судна капитана Кука.
[Закрыть] Холмс и Уотсон, двуликий дуэт, раскрывающий любое убийство в округе, лишь между делом получая пренебрежимо малую помощь от полуанонимных компьютерщиков и патрульных. Хотел бы Джексон посмотреть, как эта парочка раскроет дело в реальном мире. Судмедэксперт требовалась для создания «контраста их отношениям».
– Ты пойми, это все не о преступлениях, – сказала Джулия. – А об этих людях.
– Но они же не настоящие, – возразил Джексон.
– Я в курсе. Искусство перерабатывает реальность.
– Искусство?! – изумился Джексон, – Ты считаешь, «Балкер» – искусство? И я думал, что перерабатывают нефть.
– Ты меня понял.
Джулию взяли вместо предыдущего судмедэксперта, мужчины. У актера, который его играл, на компьютере нашли детскую порнографию – теперь он где-то в тюрьме тихонько превращался в педофила. Ирония правосудия – такую юриспруденцию Джексон любил. Мировая справедливость – это, само собой, прекрасно, однако ее шестеренки обычно не торопятся.
Некоторое время назад Винс Балкер негаданно обзавелся матерью (заботливой, но докучливой, благоразумной, но тревожной). Старая актриса, мелькает с незапамятных времен. («Это чтобы его очеловечить», – пояснила Джулия.) Джексон считал, что наличие матери не способно никого очеловечить (что бы это ни значило). Мать есть у всех – у насильников, убийц, Гитлера, Пол Пота, Маргарет Тэтчер. («Ну, вымысел страннее правды», – сказала Джулия.)
Лицо у матери Винса Балкера знакомое. Джексон попытался припомнить, но раздражительные микроскопические лилипуты, которые ныне правили его памятью (хватали и таскали папки, проверяли содержимое по картотеке, запихивали папки в коробки, а коробки отправляли на бесконечные полки серых металлических стеллажей, где их потом ни за что не найти), этот фрагмент данных потеряли, что случалось теперь довольно часто. Сей условный план работы мозга Джексон в детстве почерпнул из «Черепушек» в комиксах «Толковый малый»[550]550
«Черепушки» (The Numskulls, с 1962) – британский комикс о человечках, которые живут в мозгу у мальчика Эдда Кейса и контролируют его поступки; разные человечки отвечают за разные органы чувств, и отдельный человечек отвечает за мозг. «Толковый малый» (The Beezer, 1956–1993) – британский журнал детских комиксов компании D. С. Thomson & Со. С 1993 г. «Черепушки» выходят в журнале комиксов «Потеха» (The Beano, с 1938), принадлежащем той же компании.
[Закрыть] и с тех пор так и не придумал более продвинутой схемы.
Наверное, мозговые обитатели других людей управляют процессом, как авиадиспетчеры, всегда знают, где лежит все, за что они в ответе, никогда не отлучаются гонять чаи и не болтаются в сумрачных проходах между полками с невостребованными данными, где тайком перекуривают и жалуются на невыносимые условия труда. Само собой, в один прекрасный день они просто бросят инструменты и выйдут вон.
Очевидно, мать Винса Балкера по ошибке засунули в недоступные глубины стальных стеллажей.
Джулия звала ее Тилли Десять Дублей. Джексон заезжал к Джулии на площадку, заскочил без предупреждения, сообразив, что едет мимо тех мест, где снимают «Балкера».
– Бедняжечка, память совсем отказывает, – сказала Джулия. – О чем они думали, когда ее на роль брали? Ее скоро убьют.
– Убьют? – спросил Джексон.
– В сериале.
Они пили кофе в промозглой пристройке к кафе на колесах – коровнике, видимо, где поставили деревенские столы.
– Это не коровник, – сказала Джулия, – это амбар.
– Он настоящий или декорация?
– Все настоящее, – сказала она. – Хотя, с другой стороны, разумеется, можно сказать, что все понарошку.
Джексон постучал лбом о деревянный стол. Понарошку, само собой.
Джулия переоделась к съемкам – голубая форма, волосы узлом.
– Тебя всегда тянуло к женщинам в униформе, – сказала она.
– Возможно, но меня никогда не заводили люди, которые режут трупы.
– Никогда не говори «никогда», – ответила Джулия.
Интересно, где сейчас их сын. Оба о нем не поминали.
– А с Натаном сейчас Джонатан? – в конце концов спросил он, и Джулия этак неопределенно пожала плечами. – Либо да, либо нет. И не говори мне, что и то и другое. Мы не о параллельных вселенных беседуем.
Она тяжело вздохнула:
– Нет. Няня, местная девочка. И тебе уже поздновато беспокоиться о благополучии твоего сына.
– Ну, раньше я не беспокоился, потому что ты утверждала, будто он не мой, – разумно заметил Джексон.
– Мне пора, – сказала она. – У меня в три вскрытие.
И тут его осенило.
– Ну ты только, – сказал Джексон собаке.
Собака поглядела на него в ожидании финала. Мать Винса Балкера – это же растерянная старушка из «Меррион-центра».
– Вот знал ведь, что раньше ее видел. Меня парик запутал.
Он досмотрел «Балкера» до последней секунды. Джулия («доктор Беатрис Батлер», заботливая, но смышленая, сексуальная, но умная – эскизный набросок сложной натуры самой Джулии) появилась дважды. В первой сцене прибыла на место убийства и вычислила время наступления смерти изувеченной проститутки, а вскоре уже была в морге, где прикидывалась, будто вскрывает труп. Лучше бы Джексон смотрел программы о природе – даже на пределе кровожадности они предпочтительнее этой дребедени.
– Очень популярный сериал, – сказала Джулия. – Отличные рейтинги.
Взаправдашнее убийство омерзительно. И вонюче, и грязно, и обычно душераздирающе, неизменно бессмысленно, временами тоскливо – ничего похожего на эту опрятную, облагороженную историю. А жертвы – зачастую проститутки, одноразовые, как салфетки, и в реальной жизни, и в выдуманной.
– Да засуньте вы себе такое искусство, – буркнул Джексон собаке.
Он подождал, пока в титрах не появится имя матери Винса Балкера. Марджори Балкер в исполнении Матильды Скуайрз.
– Видишь, я угадал, – сказал он собаке; Тилли Десять Дублей.
Собака вдруг расчихалась, трижды подряд, тихонькие «фыр-фыр-фыр», которые Джексону показались странно (и необъяснимо) трогательными.
Он выключил телевизор и вернулся к старому приятелю своему «Гуглу», вбил в телефон имя Мэрилин Неттлз. Только и делает, что женщин ищет. Он уже было пал духом, но тут кое-что нашлось на сайте, «посвященном йоркширским журналистам». «Мэрилин Неттлз пишет под псевдонимом Стефани Досон. Неттлз – бывший уголовный репортер „Йоркшир пост“, живет в древнем городе Уитби». Джексон отпраздновал находку чашкой чая из «даров гостеприимства». За день горничная восполнила потери; Джексон открыл новую пачку печенья с кремом и по-братски разделил его с собакой.
– Нам повезло, – сказал он, кинув псу печенье. – Ну держись, Мэрилин Неттлз.
Он как раз подумывал вывести собаку прогуляться перед сном и пораньше залечь в койку, но тут постучали в дверь. Собака навострила уши.
– Обслуживание номеров, – громко сказали из-за двери.
– Я ничего не заказывал, – сказал Джексон собаке.
Мог бы вспомнить несколько сцен из кино, виденного за много лет, где официант вталкивает в номер тележку, покрытую белой скатертью, а под покровом таится что угодно, от пулемета до роскошной блондинки. Однако ничего такого Джексон не вспомнил, поэтому открыл дверь.
– Матерь божья, – сказал он, увидев, что приехало на тележке.
– Мне? Ну что вы, не стоило.
На тележке стояло серебристое ведерко со льдом, а в ведерке завлекательно потела холодная бутылка «Боланже». Очень высокий класс для «Бест-Вестерна». Не успел Джексон сообщить, сколь маловероятно, что бутылка предназначается ему, тележка уже вкатилась в номер. Может, его пытается соблазнить женщина? Явно не из числа тех, кого он встречал в последнее время. Официант – редеющие седые волосы, помятая серая кожа – больше смахивал на скромного серийного убийцу старого образца, чем на гостиничного сотрудника. Заметил собаку на кровати и ужасно засуетился.
– Когда был малой, у меня тоже такой жил, – ухмыльнулся он Джексону. – Бордер-терьер. Отличные псинки. Нахальные ребятки.
Этот тип чесал и щекотал собаку так, что еще чуть-чуть – и собаке конец. Пес взирал на него удивленно. У собаки, похоже, богатый ассортимент гримас. Пожалуй, репертуар побогаче Джексонова. Джексон ждал, когда же официант скажет, что собаки в гостиницу не допускаются, но тот ничего такого не сказал, оторвался наконец от пса и спросил:
– Хотите, я открою, мистер Кинг?
– А, – сказал Джексон. – Я не мистер Кинг, вы, наверное, ошиблись номером. А ведь у меня почти получилось, – прибавил он и засмеялся. Очень смешно.
– Я бы не выдал, – сказал официант. Ухмыльнулся и пальцем постучал по носу, – кажется, вне комедий «Студий Илинга» Джексон этого жеста не видал. – Чего не знаешь, то не повредит.
– Я склонен думать, что наоборот, – ответил Джексон. – Чего не знаешь, повредит еще как.
Оба засмеялись. В гостиничный номер не влезает столько душевности. Ха-ха.
– Принести вам еще чего-нибудь, сквайр? – спросил официант, с тележкой пятясь из номера.
– Нет, благодарю, – сказал Джексон.
Когда официант ушел, Джексон посмотрел на собаку. Собака посмотрела на Джексона. Джексон вздохнул и сел на кровать к собаке. Собака завиляла хвостом, но Джексон сказал:
– Сиди смирно, вот молодец, – и водил пальцем под ошейником, пока не нашел маячок. Показал собаке. – Дилетанты, – пояснил он.
* * *
И вот чего точно нельзя делать с детьми – в ночи ездить с ними по району красных фонарей и искать проститутку. Среди пустырей у перекрестка Уотер-лейн и Бридж-роуд навстречу им проехала полицейская машина без опознавательных знаков – панельных ищут. Узнали ее? Трейси степенно покатила дальше. А ребенка на заднем сиденье заметили?
Келли Кросс хотела еще денег. Тоже мне сюрприз! Непонятно только, где она раздобыла номер мобильного Трейси. («Слушь, блядь, корова жирная, ты не имела права эту девчонку забирать. Если хошь оставить, этого маловато, выкладывай еще».) Ну вот, подумала Трейси, так и расплачиваешься за то, что купила ребенка со скидкой, – она ведь подозревала, что так и случится. И сколько будет длиться это вымогательство? Пока Кортни не вырастет и сама не родит? А Келли столько протянет? Ее коллеги долгожительством не знамениты. Гораздо лучше, если б Келли Кросс умерла – неудачно разбодяженный героин, психованный клиент, – плакать по ней, прямо скажем, никто не станет. «Эту девчонку», – сказала Келли Кросс. А не «мою девчонку». Но такие матери своими детьми особо не интересуются. Так?
Ах, эти обворожительные пейзажи. Бридж-энд, Западная Свит-стрит, Бат-роуд. Пустошь. Натуральная. Закричишь – никто не услышит. Пара проституток на вечерней смене съежились под стеной. Наглые, просвещенно курят. Одну жизнь потрепала, другая вроде несовершеннолетняя, дрожит, кожа стеклянистая, на отходняке. Да уж, не «Красотка».[551]551
«Красотка» (Pretty Woman, 1990) – романтическая комедия американского режиссера Гарри Маршалла с Ричардом Гиром и Джулией Робертс в главных ролях; Джулия Робертс играет проститутку, которую успешный бизнесмен поначалу нанимает сопровождать его на приемы.
[Закрыть] Может, мать и дочь. Они на работе, а ты уже нет, напомнила себе Трейси.
Едва она затормозила, зазвонил телефон. Барри. Да что ж такое-то. Придется поговорить – иначе это никогда не кончится.
– Ты вообще где? – спросил он раздраженно – это лишнее, он же ей не муж.
– Бат-роуд, – сказала она, наблюдая, как та женщина, что помоложе, заковыляла к машине; сапоги до бедер, убийственные каблуки, короткая джинсовая юбка, майка с лямочками, на куртку глаза бы не глядели.
– Что ты там забыла? – удивился Барри.
– Ищу кое-кого. Чего тебе?
– Ты получила сообщения? Про этого Джексона?
– Да, и я понятия не имею, кто это.
– Тебе как-нибудь посодействовать? – спросил Барри. Эхом Гарри Рейнольдса.
Трейси опустила стекло, и молодая проститутка, не женщина – девочка, озадаченно на нее уставилась.
– Вы по делу? – неуверенно спросила она.
– Ага, – сказала Трейси. Помахала двадцаткой, точно приманкой. – По другому делу.
– Трейси, – сказал Барри, – ты это что удумала?
– Да ничего.
– Я не сказал, но этот Джексон непонятный спрашивал про Кэрол Брейтуэйт.
– Кэрол Брейтуэйт? Слушай, Барри, мне пора. Я тебе потом позвоню. – Она захлопнула телефон и заорала девчонке: – А ну стой! – поскольку та взяла двадцатку и намылилась линять.
Девчонка неохотно возвратилась, за ней подтянулась другая и, увидев Трейси, сказала:
– Трейс, как делишки?
– Да просто восторг, – ответила Трейси. – Тихо у вас сегодня, а?
– Спад. И крэковые на ходу подметки рвут. Полный стриптиз плюс секс за десять фунтов. Теперь не то, что прежде.
И Барри так говорил, и Гарри Рейнольдс. Может, Трейси что-то пропустила – ей-то кажется, что вокруг все то же самое. Богачи богатеют, бедняки беднеют, повсюду дети проваливаются в щели и исчезают без следа. Викторианцы этот мир тотчас бы признали. Ну, люди чаще смотрят телевизор и больше интересуются звездами, вот и вся разница.
– Да, ужасно, – сказала Трейси. – Все дешевеет. Я, вообще-то, Келли Кросс ищу.
– Мамусю? – переспросила молодая.
Боже праведный, подумала Трейси. Этот круг что, вообще не разомкнуть? Всеми нервами она ощущала, что сзади сидит Кортни. А это, значит, ее единоутробная сестра? Такая судьба грозила бы девочке, если б Трейси ее не спасла? Женщина постарше – Лиз, если память не изменяет, – вгляделась в нутро машины.
– Твоя? – спросила она Трейси, задумчиво посасывая сигарету.
– Не совсем, – ответила Трейси.
Что толку с этими двумя придуриваться? Что они сделают – побегут к ближайшему полицейскому на нее стучать?
– Красивое платьице, лапуль, – сказала Лиз, и Кортни в ответ махнула ей серебристой волшебной палочкой, словно папа римский благословением осенил.
– Вы ее раньше видели? – спросила Трейси.
Три женщины внимательно оглядели ребенка на заднем сиденье. Та уже наполовину сгрызла яблоко и теперь замерла посреди укуса. Красное яблоко, съеденное Белоснежкой. Яблоко и палочка, держава и скипетр ее суверенного королевства.
– Нет, прости, – сказала Лиз.
– Не-а, – к облегчению Трейси, поддержала молодая.
– А имя у тебя есть? – спросила ее Трейси.
– Не-а.
Трейси посмотрела на нее снова. Fille de joie,[552]552
Зд.: девица легкого поведения (фр.).
[Закрыть] вероятность насильственной смерти в сорок раз выше, чем у других представительниц ее пола. И что тут сделаешь? Да ничего.
– Нет, ну правда, – сказала Трейси. – Как тебя зовут?
– Шевонн. Ше-во-два-эн, каждый раз приходится по слогам, заебалась уже. Это ирландское.
Девчонка умеет писать, пускай только собственное безграмотное имя. Келли Кросс до того тупа, что не могла написать правильно даже «Шуван». У Келли мать ирландка. Финула. Трейси так давно работает, что на ее глазах сменилось три поколения проституток. «Черномазая как есть», – говаривал Барри. Для Барри один черт – что негры, что цыгане, что ирландцы, все одинаково плохи.
Трейси повернулась к Лиз:
– Дашь мне адрес Келли?
– Она жила в Ханслете.
– В Хэрхиллзе, – встряла Шевонн. – Но за так ничё не будет.
За адрес Келли Кросс Трейси уплатила еще двадцать фунтов.
– А теперь обе отъебитесь, – велела она.
На Бат-роуд свернул серый «авенсис», перед носом «ауди» съехал с дороги и припарковался во дворе какого-то заброшенного склада, порушенного осколка недвижимости. Чуток многовато совпадений. Трейси присмотрелась, ища розового кролика, но машина стояла слишком далеко – не разглядеть.
– Опля, – сказала Лиз, и belles de jour[553]553
Дневные красавицы (фр.).
[Закрыть] заковыляли к «авенсису».
– Вот серая машина, – услужливо сообщила Кортни.
– Да, лап, я уж вижу.
Трейси остановила машину в переулке на задах. Заглушила мотор, выбралась, отстегнула Кортни. Дом Келли Кросс – последнее место на земле, куда охота вести ребенка, но выбора нет – не оставишь ведь ее одну в машине посреди сомнительного переулка. С той минуты, когда увидела Келли Кросс в «Меррион-центре», Трейси непрерывно делала выбор – шла бесконечной чередой развилок. Рано или поздно упрется в тупик. Если еще не.
Келли – единственное, что связывает Трейси с Кортни. Избавишься от Келли – оборвется цепочка улик, которая выводит к Трейси. И останутся лишь Имоджен и ее дочка Люси. И Трейси не придется до конца дней своих оглядываться через плечо. Кокнуть Келли Кросс. Соблазнительна сама аллитерация. Сердце неприятно заколотилось. Перерезать ниточку, связывающую Келли и ребенка, Келли и Трейси. Выковать новые ужасные узы, но вычеркнуть претензии Келли Кросс. Кто подготовлен к убийству лучше полицейского?
Калитка на задний двор была открыта. Дворик маленький, мусора столько, что рискуешь приступом клаустрофобии, – старая стиральная машина, задрипанное кресло, черные мешки для мусора, внутри бог знает что. Окна замызганные, потрескавшиеся, затянуты рыхлой паутиной, в паутине мухи. На облупленной краске задней двери скотчем наклеена бумажка – полуграмотной рукой выведено «Кросс». Дверь такая, будто ее не раз вышибали ногами. Трейси вздохнула. Многие годы в полиции она стучалась в такие двери.
И не получала ответа.
Она снова постучала, громче, как положено полицейскому. Ни звука. Осторожно толкнула дверь, и та открылась. В триллерах по телевизору это всегда зловещий момент – за открытой дверью не бывает ничего хорошего, – но, по опыту Трейси, открытая дверь, как правило, означает, что кто-то позабыл запереть.
Дверь вела прямо в кухню. Трейси опасливо ступила внутрь и сказала:
– Келли?
Отчасти она ждала, что Келли вылетит из-за угла, вереща, как банши. Один шаг, другой, и тут она сообразила, что Кортни идет за ней по пятам, словно они играют в «тише едешь – дальше будешь».
– Побудь здесь, лап, хорошо? – сказала Трейси.
Еще пара шагов в кухню, девочка по-прежнему идет следом. Трейси выволокла стул из-за стола:
– Посиди. Только ничего не трогай.
Трейси включила свет. В полицейских триллерах свет не включают. Наверное, чтобы не нарушать атмосферу. Ничего, без атмосферы обойдемся. Не кухня, а угроза здоровью. Припадочная флуоресцентная лампа явила взору пищевые контейнеры из фольги, грязные кастрюли и сковородки, сгнившую еду, прокисшее молоко, и все это подернуто вонью алкоголя и табачного дыма.
– Келли? – снова сказала Трейси, выдвигаясь в коридор. По пути она включала свет. Снаружи сумерки, но сумрак в доме гуще.
Комнатушка на задах. Вся забита коробками, содержимое вываливается – главным образом одежда, только на шодди и сгодится. Дальше гостиная, если это слово уместно. Хуже и не вообразишь. Пустые сигаретные пачки, грязные тарелки, опять контейнеры навынос. Пустые бутылки и банки, из-под диванной подушки торчит шприц, все загажено, все запущено. Трейси читала о Лидсе девятнадцатого века – нищета, непередаваемые условия жизни фабричных бедняков. В нечистотах по колено. Так вот здесь примерно то же самое.
Ни малейшего признака, что в доме живет ребенок, отметила Трейси, – ни одежды, ни игрушек, ни DVD. Она неохотно поволоклась наверх по узкой крутой лестнице. Три двери на выбор, все закрыты. Как в сказке. Или в кошмаре. Перед глазами снова мелькнул Лавелл-парк, Кен Аркрайт плечом вышибает дверь. И какая вонь после этого и мухи…
От ванной тошнит. Не может быть, чтоб Келли водила сюда клиентов. Даже самый непривередливый содрогнется в этом царстве непотребства.
За второй дверью – маленькая спальня. Совершенно пустая. Вообще ничего, лишь комья пыли, грязь, обрывки фольги да редкая пенопластовая крошка, точно картофельные хлопья-альбиносы на голых половицах.
Осталась одна дверь. Трейси помялась – корежит, как представишь, что она войдет, а Келли там обслуживает одного из наименее разборчивых своих клиентов. Она громко постучала в дверь:
– Келли? Келли, это Трейси. Трейси Уотерхаус.
Ответа не последовало, и она осторожно толкнула дверь.
Везде канализационная вонь потрохов и смерти. Даже закаленный полицией мотор Трейси екнул. Келли Кросс распростерлась на постели – вместо головы кровавое месиво, живот взрезан. Одета, видимо, на работу – малюсенькая черная юбка и серебристый блескучий топ под горло. Блестки разлетелись по постели и рыбьей чешуей мерцали под яркой потолочной лампочкой.
Трейси приложила два пальца к ее шее. Пульса нет. Непонятно, зачем проверяла, – и так ослепительно ясно, что Келли мертва. Еще теплая. Трейси предпочитала похолодевшие трупы.
Келли Кросс мертва. Желание Трейси исполнилось. Мысль в мгновение ока обрела плоть, явно поработала черная магия – Трейси догадалась бы, если б хватало сил думать так быстро. Она не верила в магию. В чернейшую темноту, впрочем, верила.
На работе она видала и похуже, отчего, однако, омерзительная картина перед глазами в тошнотворности не теряла. Ладно, не время ужасаться. Кого играем полицейского или преступника? Как Трейси и подозревала, это почти одно и то же, только знаки противоположны. Она выкопала из сумки одноразовый платок и протерла все дверные ручки и косяки. Жалко, что влажных салфеток так и не купила. Наверняка оставила улики – волос, чешуйку кожи, рыбную чешую. Трек Трейси.
А Кортни что-нибудь трогала? Девочка послушно ждала в кухне. Заподозрила что-нибудь? Лицо, как обычно, непроницаемо.
– Пошли, лап, – сказала Трейси, и голос ее аж надрывался пустой бодростью. – Пора домой.
Кортни опустила палочку – властитель благословил обиталище мертвых. Она соскользнула со стула, и Трейси выпроводила ее из дома.
– Пойдем в машину, Кортни.
– Люси, – напомнила та.
Когда Трейси подъехала к дому с тыла, Кортни уже спала. Не асфальт, а щебенка, почти как в деревне. Дорожка вела к шеренге сараев под аренду – удобные гаражи, соседи пользуются. Трейси рванула дверь своего сарая, задом въехала в пустоту, как заправский каскадер, заглушила мотор и уткнулась лбом в руль. Кажется, ее сейчас вырвет.
Кортни вздрогнула, проснулась:
– Что случилось?
– Ты уснула, – сказала Трейси. – Пока спала, ничего не случилось. Мы только слегка переместились во времени и пространстве. Мы дома. Возьми еще яблоко. – (Бананы закончились.)
Поеданию яблока девочка уделяла много внимания, словно готовилась стать профессиональным едоком яблок. Трейси мутило от одной мысли о еде. Не терпелось залезть в душ и соскрести запах смерти, который приехал с ней из Хэрхиллза и обволакивал вонючей аурой.
– Ну что, пошли. – Она вздохнула и открыла дверцу.
Кортни отправилась в постель в розовом наряде феи – снимать его отказалась. Трейси было все равно – она слишком недавно изображает мать и еще не завела правил.
Девочкины сокровища лежали на одеяле – теперь Кортни убирала их в рюкзачок. Дойдя до печенья с предсказанием, уставилась на него, словно оно сломается само.
– Его надо сломать, – сказала Трейси; девочка посмотрела на нее. – Поверь мне.
Девчонка расколошматила печенье кулаком.
– Да, так тоже можно, – сказала Трейси.
Кортни вынула из горки крошек бумажку и молча протянула Трейси.
– «Ты и есть сокровище», – вслух прочла та.
Девочка погладила ее по руке.
– И ты тоже, – сказала она. Посочувствовала, что Трейси не досталось удачной судьбы.
– Что-то мне не верится, – ответила Трейси.
– Возьми себе, – сказала Кортни, и Трейси запихала бумажку в бюстгальтер – на счастье.
– Погоди, – сказала она и пошла вниз. Вернулась с обручальным кольцом Дороти Уотерхаус, которое пряталось в трюмо. – Вот, настоящее сокровище, – сказала она, подкладывая кольцо к прочим драгоценностям из рюкзачка.
– Да, – сказала Кортни. – Настоящее сокровище.
Принцесса Кортни бесстрашно отправилась на поиски новых приключений, в которых участвовали волки, топоры и любители овсянки из семейства медвежьих.
– Я не люблю волков, – сказала Кортни.
– Да я тоже, – ответила Трейси. – Но ничего, в Лидсе они запрещены.
Ах, если бы.
Когда Кортни уснула, Трейси выволокла чемоданы из чулана в прихожей, затащила их в спальню и до отказа набила новым гардеробом Кортни из «Гэпа», а также всеми своими тряпками, какие подвернулись под руку. Добавила мешок игрушек. Вынула пакеты с продуктами из багажника «ауди», сложила в багажник чемоданы, пакеты свалила на заднее сиденье. Разберет, когда приедет. Наверняка все уже несъедобно.
– Ну вот, – сказала она себе. – Все готово, с утра пораньше отбываем. – Болтает, как душевнобольная. Как ее мать, когда та собиралась в ежегодный отпуск в Бридлингтон.
Трейси заглянула к Кортни. Девочка крепко спала, тихонько похрапывая. Поросеночек, котеночек.
Пива больше не осталось – как же так? Пришлось обойтись половиной бутылки шардоне, оставшейся в холодильнике бог знает от кого. На вид вино было как моча, на вкус немногим лучше. Кислотой заплескалось в желудке. Трейси отыскала пакет чипсов, затаившийся в недрах буфета, и сжевала их, не чувствуя вкуса.
Когда она включила телевизор, как раз пошли финальные титры «Балкера».
* * *
Закемарила перед телевизором. Смотрела «В Британии есть таланты», а потом, видимо, уснула, потому что дальше проснулась от собственного храпа. Пнорр, пноррр, пноррргх! Тилли дернулась, открыла глаза, сердце подпрыгнуло. Эта вечерняя дремота ее доконает.
Она запуталась. То, что видела по телевизору, казалось настоящим, а никаким не телевидением. Саския целилась в кого-то из пистолета и кричала: «Брось, а то стреляю!» – но Тилли слышала, как Саския бродит наверху в ванной, как льется вода. Вечно долдонит, как грязно в коттедже и знает ли Тилли, что такое уборка. «Везде, – говорит, – грязь». Отчего-то Тилли чудилось, что грязь – это такой человек, мужчина в старомодном буром макинтоше, засаленном и в пятнах, а лица не видно под фетровой шляпой. Таится за углом, поджидает, вот-вот накинется и распахнет перед ней плащ. В прежние дни Тилли несколько раз встречала таких в Сохо – ошивались на задах грязных книжных лавок и стриптизных заведений. Пару раз ей даже делали непристойные предложения. Тилли не соблазнялась, даже когда крошки во рту не бывало. Точно знала, что Фиби, дейм Фиби, однажды уехала на выходные кататься на яхте с каким-то нуворишем. Рожей как лягушка. Вернулась с брильянтами. Выводы сделайте сами.
