Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 209 (всего у книги 241 страниц)
И Джалан, и Муксим передают привет. Они скучают по тебе каждый день и до сих пор не могут понять, почему ты решила нас покинуть.
Что ж, любимая, ты поступила правильно. И хотя эти два года тянулись мучительно медленно, меня греет мысль о том, что ты жива и ждешь меня.
Твой Виллем. Бату-Келау, Борнео»
Рин сложил письмо и принялся листать альбом – сначала задумчиво и грустно, потом все быстрее и быстрее. Он искал один конкретный снимок. Все фотографии были сделаны той же зимой. Нидерланды в снегу, пролетающие перед глазами черно-белые кадры полузамерзших каналов. Рин прекрасно понимал, к какому моменту семейной хроники относится эта страница.
И вот он – посреди страницы, вставленный в три пожелтевших уголка. О да, он знал этот снимок до малейших деталей. Сразу же узнал эти связанные вместе длинные, громоздкие коньки, перекинутые через плечи Яапа де Бура.
Он впился глазами в фотографию, напрягая все свои чувства.
Рядом с Яапом де Буром стояли две женщины, а чуть позади – белозубый подросток лет тринадцати-четырнадцати в шерстяной куртке. На руках у Яапа де Бура восседал маленький мальчик с большими улыбающимися глазами. У него были веселые черты лица и озорные, изогнутые брови.
Рин покачал головой и перевернул карточку. «Мари, я, Яап, Петер и Рин. Коньки нам не пригодились». Так написала мать Петера на обороте, указав дату и место.
Эймейден, 24 января 1960 года.
Как обычно, почерк его тетки был безупречным и аккуратным.
Инвалидное кресло Мари было повернуто наполовину, так что она сидела почти спиной к нему, когда Рин опустился рядом. Свет падал прямо ей в лицо, высвечивая профиль.
– Если эта карга Йонк не бросала слов на ветер, у нас мало времени до приезда полиции, – прошептала она.
Он закурил сигарету и щелчком отправил спичку за окно. – Петер вышвырнул меня, когда мне исполнилось восемнадцать, хотя я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Почему ты позволила ему так поступить?
Худые руки безжизненно лежали на подлокотниках. Она промолчала.
– Ведь это он всем заправлял, верно, мама?
Свет мягко играл на ее лице, когда он положил альбом ей на колени. Она коснулась его и прижала кончик пальца к фотографии своего веселого сына на руках у Яапа де Бура. Затем долго смотрела в пол.
– Настал момент рассказать мне все, понимаешь, мам? Прямо сейчас, пока я сам не выложил все карты. Это твой последний шанс. Говори!
Потертый желтоватый конверт перешел в ее руки. Некоторое время она держала письмо на коленях, словно не собираясь читать его, но вдруг сдалась – будто песчаная насыпь под напором прилива. Дрожь пробежала от ее запястий по всему телу. – О Господи... Где ты нашел это письмо, Рин? – прошептала она.
Он посмотрел на нее непримиримо: – Скажи правду, мама! Тебе ее больше не скрыть. Я ведь и так все знаю. Может, ты объяснишь мне, как отец в 1959 году мог писать, что вы не виделись два года, если я родился в Харлеме в 1958-м и сижу на руках на этом чертовом фото из Эймейдена от 24 января 1960 года?! Посмотри сама! Разве снимок врет? Или дата неверная? Или мое свидетельство о рождении поддельное?
Она не ответила, и это было красноречивее любых слов.
– Как тогда моим отцом может быть Виллем тен Хаген? Объясни мне! – Рин поднялся на ноги. – Почему Петер выгнал меня? Из-за этого? – Он ткнул пальцем в снимок, чувствуя, как внутри застыл крик, рвавшийся наружу тысячи дней и ночей. – Скажи мне наконец, мама, пожалуйста!
Мари тен Хаген долго смотрела на него.
Спокойствие пришло к ней не сразу. В первые минуты разговора ее голос так дрожал, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово, но по мере того, как она сбрасывала с себя бремя лжи и многолетнего молчания, речь ее становилась тверже и отчетливее.
Правда оказалась сокрушительной.
Рин давно чувствовал себя одиноким, но теперь это перестало быть просто ощущением. Он действительно остался один.
Был он – и были все остальные.
Сестры были единственными в семье, кто выжил под японскими бомбежками. С этого все и началось.
Мари была на восемь лет младше старшей сестры Кристины, но, несмотря на свои девять лет, отличалась куда большей зрелостью. Именно она расщепляла бамбуковые стебли во время интернирования в концентрационном лагере на Суматре, чтобы они могли есть скудную, кишащую насекомыми пищу с какого-то подобия тарелок и хоть как-то соблюдать приличие. Именно она умела обвести вокруг пальца японских охранников, облегчая повседневные тяготы, и именно она первой заметила Яапа де Бура в толпе измученных, грязных новоприбывших.
До конца войны оставалось всего пара месяцев, Яапу де Буру тогда было около сорока трех лет, но, несмотря на колоссальную разницу в возрасте, с самой первой минуты между ним и Мари возникла необъяснимая, редкая духовная связь.
Поэтому Мари пришла в ярость, когда несколько лет спустя Яап решил жениться на Кристине, которая больше подходила для брака по возрастающей. В самом буквальном смысле слова она раз за разом билась лбом о стену, окружавшую их бунгало, пока не упала без чувств.
Уже в следующем году Яап и Кристина обосновались в индонезийской части Борнео, ставшей позже Калимантаном, и, разумеется, им пришлось взять с собой Мари в качестве обременительного, шумного и навязчивого компаньона. Никто не умел устраивать такие многодневные сцены дикой ревности, как она, и лишь с рождением Петера ее пыл немного угас.
Когда она подросла, то завела мужа исключительно ради того, чтобы досадить Яапу де Буру, и хорошенький, простодушный Виллем тен Хаген стал легкой добычей. Здоровый голландский детина, еще почти мальчишка, хотя ростом под два метра.
Вскоре она провела этого добродушного, переросшего ребенка через всю деревню, чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, а затем, крепко ухватив за светлые волосы, уложила в постель. Она ласкала его так напористо, что он потерял голову и оказался полностью во власти ее чар как раз в тот момент, когда в дверь ворвался Яап де Бур.
Эти двое мужчин не имели ничего общего. Подобно схватке зверей разных видов, их противостояние оказалось недолгим. Окровавленный и влюбленный Виллем тен Хаген, сидя на краю постели, уверял, что его намерения чисты, а Яап де Бур исходил скрытой ревностью, которая впоследствии вылилась в жестокое обращение с работавшими на него лесорубами. Со временем он отдалился от жены и ни в чем не повинного маленького сына.
Виллем тен Хаген сдержал слово и женился на Мари, и в день ее восемнадцатилетия Яапу пришлось отпустить ее к этому длинноногому светловолосому парню.
К тому времени ненависть стала неотъемлемой частью повседневной жизни Яапа.
Позже, сырым ноябрьским днем 1956 года, примерно за два года до рождения Рина, ниже по течению реки нашли тела трех обезглавленных лесорубов, и хотя было очевидно, что Яап де Бур не имеет к этому никакого отношения, власти задержали его для многодневных допросов.
Многие бесследно исчезали в подобных ситуациях, но Яап де Бур прекрасно знал, кому давать взятки, а кому нет.
Когда он наконец вышел на свободу, то твердо решил не давать им второго шанса.
Семья узнала о его решении в ту ночь, когда по лесу разнеслись человеческие крики. Времени оставалось мало, и каждому предложили сделать выбор – бежать ли вместе с ним. Он все устроил, финансовые вопросы уже были решены. Он заверил их, что новая жизнь в Нидерландах обещает быть сытой и благополучной.
Виллем тен Хаген был единственным, кто возражал, но на его мнение никто не обратил внимания. Если он хотел жить надеждами на то, что власти вернут ему конфискованные земли, это были исключительно его проблемы.
Мари же ни секунды не сомневалась. Она собрала вещи за пару часов, и человек, чью фамилию впоследствии суждено было носить Рину, больше никогда не видел свою жену. Она повернулась к нему спиной и ушла, оставив даже скромные подарки, которые он дарил ей за эти годы.
Позже до них изредка доходили известия о бесполезной борьбе Виллема тен Хагена за свои права. Он боролся девять лет, прежде чем сдался. Но только это письмо, найденное Рином, было написано его собственной рукой.
Рин дрожал от отвращения, когда мать закончила свой рассказ.
– Яап де Бур, это чудовище!.. Значит, в конце концов ты заполучила его?
Она кивнула.
– И ты никогда не говорила мне, что он мой отец! – Он высунулся из мансардного окна, жадно глотая воздух, пока осенние испарения тяжело поднимались вверх, а пестрые крыши Харлема пеклись на палящем солнцепеке. Он пытался совладать с собой. – Получается, Петер – мой сводный брат! Мой брат, который лишил меня всего, что принадлежало мне по праву, да еще и вышвырнул меня из дома моего же отца!
Он постоял немного, пока пульс не пришел в норму. История продолжалась. Старуха позади него была просто старухой. Ему было плевать на них всех. Теперь главным было заставить мать говорить, пока не откроется абсолютно все.
Внезапно стало намного проще – бесконечно проще подчиниться требованиям Марка де Виреса.
Глава 15
Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.
С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она – потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.
Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.
Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.
Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке – там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.
Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.
Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.
Черная мусульманская шапочка-пеци[993]993
Пеци – чёрная плоская шапочка, распространённая среди индонезийских мусульман; она также стала символом индонезийской национальной идентичности.
[Закрыть] – первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний[994]994
Международный аэропорт Сукарно-Хатта в Джакарте (открыт в 1985 году) построен по проекту французского архитектора Поля Андрё и знаменит своей уникальной концепцией «аэропорта в саду». Терминалы выполнены в виде традиционных яванских павильонов, а их интерьеры украшены массивными деревянными колоннами ручной работы, несущими балками из ценных пород дерева и многочисленными резными изваяниями и скульптурами, представляющими культурное и мифологическое наследие народов Индонезийского архипелага.
[Закрыть], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.
– Селамат датанг! (Добро пожаловать!) – Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.
Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.
Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.
Уже через пять минут пути все формальности приветствия закончились. Мужчина представился Хасаном Анасом, управляющим фабрики Маде Кабибарты. Он не стал расспрашивать ни о долгой дороге, ни об усталости со сменой часовых поясов, а лишь сообщил, что его босс выделил на эту встречу весь день, и это сейчас важнее всего.
По мере движения по шумным проспектам толпа становилась все гуще, а затем улицы сузились, переходя в джакартские кампонги – раскинувшиеся бесконечным лабиринтом городские кварталы-деревни под красными черепичными крышами, у которых не было ни начала, ни конца. Города внутри городов.
Чем глубже они проникали в эти районы, тем отчаяннее вели себя мотоциклисты на ревущих байках. Наездники в красных бейсболках и сидящие позади них женщины с развевающимися подолами юбок. Повсюду хрупкие узкобедрые женщины с огромными плетеными корзинами на головах. Бамбуковые заросли на окраинах. Обилие зрительных образов будило воспоминания о чужой памяти. Силуэт матери Никки накладывался на контуры прохожих, сливаясь с ними. Образ маленькой женщины из лесов Серама, которая рисовала тилаку у себя на лбу и босиком пробивала себе путь с места на место. Здесь она когда-то была.
Никки вздохнула так глубоко, что глаза водителя забегали в зеркале заднего вида. Именно в этом городе ее мать когда-то встретила человека, который отнимет у нее жизнь. Целую вечность назад.
– В этом городе есть кварталы красных фонарей? – вдруг спросила она.
Хасан Анас покорно отвел взгляд от мелькающей панорамы за боковым стеклом, будто ожидал подобного вопроса. Водитель поправил зеркало заднего вида, и всю оставшуюся дорогу его взгляд – весьма опрометчиво – чаще задерживался на ней, нежели на угрожающем потоке грузовиков и перегруженных мопедов.
– Их здесь много, а что? – спросил Хасан Анас, изучая ее взглядом.
– Я просто хотела бы как-нибудь взглянуть на один из них.
– Большинство знает Крамат-Тунггак. Это чуть дальше на север, – безучастно проговорил он и отвернулся.
«Чуть дальше на север, мамочка, – подумала Никки. – Там ты могла бы закончить свои дни».
Владелец обувной фабрики Маде Кабибарта оказался довольно тучным мужчиной, едва достававшим ей до плеча. Он был по меньшей мере столь же уродлив, как и на фотографии, которую Никки видела накануне, однако, вопреки своей непривлекательной внешности, держался приветливо, улыбался и ничем не выказал удивления по поводу возраста и происхождения Никки. Без лишних церемоний он повел ее в сияющий белизной производственный цех, где тянулись десять ровных рядов швей, склонившихся над стрекочущими машинками, с которыми они управлялись с невероятной виртуозностью и молниеносной быстротой. Картину дополнял не то чтобы неприятный, но довольно тяжелый запах озона и свежевыделанной кожи.
Никто не поднимал глаз, пока маленькая делегация осматривала производство. Было очевидно, что Маде Кабибарта прекрасно сознает ценность своей фабрики, а стоявший рядом Хасан Анас столь же хорошо знает, как ею управлять. Никки мысленно пробежалась по тому, о чем договаривалась с Петером де Буром, и приветливо кивала рабочим, которые почти не замечали ее присутствия.
Из бокового здания с большими матовыми стеклами прямо к ним направилась небольшая группа людей. Это были мусульмане в черных пеци, точь-в-точь как у Хасана Анаса. Самый крупный из них со всей серьезностью и почтением протянул Анасу деталь обуви, похожую на заготовку верха.
Рабочие столпились кругом, следя за испытующим взглядом худощавого управляющего. Тот принялся тянуть и рвать кожаную деталь во все стороны, а затем положил ее на раскрытую ладонь. Форма осталась совершенно невредимой. Рабочие были близки к тому, чтобы улыбнуться, но сдержались. Хасан повернулся к Никки, и его темно-карие, полные торжества глаза уставились на нее сквозь узкие щелки век.
О да! Он прекрасно знал себе цену.
В целом обувная фабрика и ее работа на окраине Джакарты разительно отличались от того, как Никки все это себе представляла.
Переговоры не начинались до тех пор, пока Хасан Анас не совершил свою вторую послеполуденную молитву за невзрачными стеклами своего так называемого кабинета, расположенного на платформе над цехом.
Все это время Маде Кабибарта оставил ее одну наедине с усталостью после перелета под люминесцентными лампами в спартанском конференц-зале. Будучи индуистом, он, по-видимому, нашел себе другие занятия, помимо молитвы и гостеприимства. Во всяком случае, он ничуть не извинился за то, что заставил ее ждать, когда они с Анасом наконец вошли; однако и он, и его помощник слушали ее изложение внимательно, хоть и пассивно.
Чай в стаканах остывал. Смутное, но почти нереальное чувство собственной значимости шевельнулось в груди Никки, заставив сжаться сердце, но это волнение было мимолетным и быстро прошло.
Когда наконец дело дошло до сути переговоров, Кабибарта лишь насмешливо фыркнул: – С какой стати мне продавать свое предприятие на таких условиях и по такой цене? – Его английский был безупречен, выдавая выпускника одной из престижных школ под Лондоном. Он поправил рубашку из батика, которая так и норовила задраться на его круглом животе. – Что бы там ни пытались внушить нам в «СофтГоу», я могу добиться от партнеров в «Каказ» предложения вдвое большего! – Он поднял вверх указательный палец. – Это если я вообще захочу продавать.
– Вдвое большего? – Она покачала головой. – Все знают, что вы этого не сделаете.
Маде Кабибарта посмотрел на нее неодобрительно, но со скрытым вниманием: – Вот как? Вы так думаете? И почему же? – Он сцепил пальцы на своем упрямом животе. – «Каказ» ведь не сможет обойтись без нашей продукции, когда прекратится их сотрудничество с португальцами. Это тоже всем прекрасно известно.
Никки заглянула в свою папку и на секунду задержала взгляд на коричневом свертке, занимавшем почти все среднее отделение. Затем она запустила руку в передний карман и достала свой главный козырь: – Узнаете это?
Хасан Анас потянулся и взял ботинок. Он покрутил его в руках, взвесил на ладони, надавил на каблук, понюхал, согнул подошву и потер носок пальцем.
– Да, это наш ботинок из весенней коллекции, – с безучастным видом сказал он, возвращая его Никки.
– Неверно! – Она выдержала паузу. – Этот ботинок сшит на одной из фабрик «СофтГоу» в Польше. – Сердце ее бешено колотилось, когда она протягивала его. Это был ключевой момент. Было жизненно важно, чтобы они ей поверили. Поверили, что это не их обувь.
Хотя это была именно она.
Маде Кабибарта подался вперед, отчего его бамбуковый стул угрожающе затрещал. Он взглянул на ботинок, без спросу забрал его у Никки и передал своему управляющему, который снова повторил все те же действия.
– Да, вы взвешиваете его на руке. – Никки забрала ботинок обратно. Люди из «Кристи» проделали свою работу безупречно: Хасан Анас не заметил, что каблук был вскрыт, полым внутри и заполнен сжатым газом. – Дело в весе, верно? В остальном разницы нет вообще. Каких-то пара сотен граммов, вот и все. Но разница есть, согласитесь. Этот ботинок легче вашего.
Маде Кабибарта с беспокойством взглянул на Хасана Анаса, который пытался скрыть растерянность за суровым выражением лица. Никки почти сочувствовала ему.
– И эту разницу чувствуют усталые ноги, не говоря уже о голове на другом конце тела, которая управляет кошельком. Голова запомнит это ощущение, когда в следующий раз придет время покупать обувь.
– Я могу упечь Бенджамина Холдена за решетку за плагиат моей продукции! – прошипел Кабибарта, но его прервала женщина, которая бесшумно, точно тень, вошла в комнату с уставленным подносом в руках. От него исходил тонкий аромат благовоний. Женщина спокойно наклонилась, выбрала из груды плетеных лоточков небольшую корзиночку из банановых листьев и поставила это подношение духам предков прямо на пол посреди комнаты. Цветы в ней были свежими, а венцом этого подношения служила маленькая горка риса.
Женщину не представили, но это, без сомнения, была жена Кабибарты. Она была одета со вкусом и выглядела ровесницей своего мужа. Никки наблюдала за ее плавными движениями и на мгновение почувствовала к ней жалость. Та наверняка не подозревала, как эта встреча может перевернуть ее жизнь. Что в этот самый момент ее готовятся заменить длинноногой королевой красоты.
Никки посмотрела на Хасана Анаса: – Ботинок, который вы держите, – это всего лишь прототип, созданный исключительно для демонстрации на этой встрече. Мистеру Холдену и в голову не пришло бы копировать ваши идеи и модели. – Она заметила, как на лбу Хасана Анаса прорезались и обозначились глубокие морщины.
– Но разве другие изделия «СофтГоу» не столь же легкие? – безжалостно продолжала она. – Отлично скроенная обувь из лучших материалов, сверхлегкая и прочная, создающая ощущение, будто на вас беговые кроссовки, хотя это добротные кожаные туфли высшего качества. – Она достала из переднего отделения папки один-единственный лист бумаги и протянула его Маде Кабибарте. – Взгляните! – Она указала на цифры. – Вы утверждаете, будто «Каказ» предлагает вдвое больше нас, но посмотрите сюда. Вот как выглядит финансовое положение «Каказ» сегодня, и это совсем другая реальность. – Она выждала паузу, пока женщина не вышла из комнаты. – Вот цена, которую вы реально можете получить от «Каказ», причем заметьте: только в рассрочку и при условии, что «Каказ» сумеет убедить банк в надежности своего прогноза на полугодие. Вы ведь понимаете, Маде Кабибарта, что последнее будет практически невозможно, когда наш клиент, «СофтГоу», через несколько недель представит свою новую сверхлегкую обувь? Ни один из конкурентов «СофтГоу» не сможет удержать свои позиции на рынке после того, как этот новый концепт и дизайн поступят в продажу.
Она взяла другой лист: – А вот наше предложение. Наличными и без лишних условий. Конечно, не такое заоблачное, как то, чего вы ждете от «Каказ», но все же.
Он взял бумагу и быстро пробежал глазами. Никак не прокомментировал, просто швырнул обратно на стол. Это был плохой знак. Видимо, угроза с легкой обувью не произвела на него должного впечатления.
Некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга. «Он хочет больше», – подумала она. Так они и сидели, пока наконец она не достала из сумки листок бумаги, быстро набросала на нем несколько строк и не протянула ему.
– Мы можем внести этот пункт, если вы подпишете с нами соглашение, мистер Кабибарта, – сказала она с бьющимся сердцем. – Это обеспечит вам весьма заметные личные выгоды. – Она прикусила щеку изнутри.
Тучный мужчина дважды перечитал написанные от руки строки, отхлебнул остывшего чая и облизнул губы кончиком языка.
Никки заметила блеск в глазах Кабибарты, почувствовав, что он готов счесть это за оскорбление. Она ощутила, как наружу прорывается беспокойство Хасана Анаса.
– Могу я подробнее объяснить этот пункт, мистер Кабибарта?
Он лишь слегка приподнял брови. Его веки по-прежнему прикрывали зрачки, не выказывая ни малейшего одобрения. Она промолчала, и еще минут пять тишину нарушал лишь мерный гул кондиционера под потолком. Никки почувствовала, как в ней разливается горькое осознание проигрыша.
Закончив размышлять, он без единого слова поднялся, пожал ей руку, прищурил один глаз в едва заметной улыбке и вышел из комнаты.
Это был последний раз, когда Никки видела Маде Кабибарту.
Хасан Анас никак не комментировал дневные события по дороге к ее отелю.
– Что мне отправить по факсу на родину? – осторожно спросила она.
– Подожди и увидишь, – ответил он. – Джам Гаррат!
Никки почувствовала легкое трепетание крыльев бабочки в груди и крепко прижала к себе папку. «Джам Гаррат!» – щекотали слух эти слова. «Джам Гаррат!» Они словно витали повсюду вокруг нее. Это читалось в лицах женщин, сидевших на асфальте у корзин со спелыми диковинными плодами, которые сливались с хаосом громоздящихся позади зданий. «Джам Гаррат» – вот те самые слова. Никки все еще помнила прикосновение рук матери. Как нежно они гладили ее в тот единственный раз в жизни, когда ее утешали. В тот единственный раз много лет назад, когда Никки позволила себе расплакаться от несправедливости мира и отцовских побоев. «Джам Гаррат, детка! – утешала ее мать. – Джам Гаррат! Время – как резинка. Иногда оно тянется бесконечно, а иногда сжимается до мига. Оглянись вокруг, и, быть может, эта резинка сожмется. А потом обязательно растянется снова».
«Джам Гаррат!» Воистину, время изменчиво. Короткое или длинное, какое угодно судьбе. Ей следовало подождать с отправкой факсов.
Рукопожатие Хасана Анаса было легким как перышко. Он поспешно оставил ее у отеля под тысячеголосое эхо резких, дребезжащих призывов, несущихся из динамиков на минаретах.
В номере она выглянула из окна, поддавшись на миг очарованию звуков тропического вечера. Внизу нескончаемым потоком с ревом неслись мотоциклы, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов; деловые люди выходили из залитых неоном зданий с развевающимися занавесками и молча ели из глиняных мисок в неверном свете керосиновых ламп у лотков уличных торговцев едой.
Небо южного полушария над ней казалось темным и чужим. Тусклые звезды складывались в созвездия с неразличимыми очертаниями. Это было небо ее прошлого. Высокое, гордое и вечное, как само время. И вот одна из дочерей бабочки, на данный момент последняя, вернулась домой.
Позади нее мигнула лампа. Геккон пробежал по стене и юркнул за крепление светильника. Следом скользнула еще одна тень. Никки вдруг показалось, что папка у ее ног завибрировала. Она подняла ее и прижала к себе. Ее содержимое излучало тепло. На облупившихся стенах напротив нее проступил силуэт печального лица. Высокие скулы растаяли, уступая место новым очертаниям.
Она глубоко вдохнула теплый воздух, закрыла глаза и мысленно дорисовала лицо. Предалась воспоминаниям о человеке, который отправил ее сюда. Приняла томление плоти и проклятие влюбленности. Затем склонила голову набок у окна и предоставила миру шуметь дальше.
На следующий день она проснулась в той же позе. Затекшая шея ныла, а улицы внизу уже вовсю бурлили и грохотали жизнью.
Было почти двенадцать часов.
Хасан Анас терпеливо ждал ее у входа добрых двадцать минут, пока она наспех поглощала рис с яичницей, а затем расплачивалась на стойке регистрации.
– Хорошо спали? – спросил он, не дожидаясь ответа. – Во сколько ваш рейс? «КЛМ»?
– Нет, «Бритиш Эйрвейз». В 19:15. Рейс BA 034. А затем «КЛМ» из Куала-Лумпура. Рейс KL 880, в 06:00 по амстердамскому времени. – Никки оборвала себя. Сегодня машина была другой – явно не той, на которой возят будущих деловых партнеров. Наверное, личный автомобиль Хасана Анаса. Он убрал сумку с переднего сиденья и швырнул ее назад, где обивка давно знавала лучшие времена.
– Через Куала-Лумпур, значит, – проворчал Анас, перестав барабанить пальцами по рулю прямо перед тем, как молчание стало тягостным. – Бывали там раньше?
– Я вообще нигде не бывала до этой поездки. – Никки заставила себя улыбнуться. – Скажите, как продвигаются наши дела?
Он посмотрел на нее усталыми глазами, которые казались темными провалами на желто-коричневом лице. – Вон как, нигде не бывали. Что ж, теперь у нас есть остаток дня. Могу сказать вам, что Маде Кабибарта не отверг ваше предложение окончательно. Во всяком случае, он уполномочил меня задать вам ряд вопросов.
– Я сделаю все возможное, чтобы на них ответить.
– А пока мистер Кабибарта просил меня позаботиться о том, чтобы вы оценили его гостеприимство. – Он вдруг взглянул на нее. – Полагаю, вам было бы интересно, если бы я показал вам город. Заодно и поговорим по дороге.
Никки не сразу до конца осознала происходящее. Словно кадры киноленты, мимо неслись грязные витрины лавок, переулки и толпы людей, а деловые вопросы Хасана Анаса сыпались на нее, словно бесшумный дождь из пепла.
В этой суматохе голова Никки шла кругом. Слишком много важных вопросов, слишком запутанные варианты ответов, слишком ошеломляющие виды вокруг.
Анас припарковал машину у обочины, и к ним тут же подскочил человек из вереницы припаркованного транспорта, получив в руку купюру в тысячу рупий. Он не произнес ни слова. Теперь его задачей было охранять машину, пока они пешком ходили по узким улочкам.
– Вы хотели увидеть Крамат-Тунггак? – Уголки губ Хасана Анаса опустились. – Вот мы и на месте.
Никки подняла свою папку с пыльного коврика за водительским сиденьем и вгляделась в лабиринт улочек.
– Все выглядит очень новым, – заметила она.
– И?
– А нет чего-то подобного, но сохранившегося еще со времен войны?
Хасан Анас не подал виду, но его это явно задело.
Он молча сделал жест следовать за ним и долго не оборачивался.
Этот район словно вырастал из самой земли, будучи ее неотъемлемой частью. Дома перетекали один в другой, а навесы крыш нависали над узкими проходами, сходясь почти посередине. Здесь не было ни указателей, ни номеров домов. Сплошной дымный хаос.
– Джанган лари! (Не бегайте здесь!) – бросил он, шагая чуть впереди. – Идите спокойно, так будет лучше всего.
Повсюду копошилась детвора. Стайка ребят бежала за ними следом, потом скрылась за жестяными лачугами, внезапно выросла прямо перед ними и снова растаяла. Никки пыталась следить за ними глазами. Она оглянулась назад, но уже не могла узнать места, которые только что прошла.
– Как тут вообще ориентируются? – спросила она, разглядывая серые покосившиеся халупы.
Хасан Анас пожал плечами: – Кому надо, те находят дорогу.
– Я читала, что во время войны у японцев были огромные трудности с ориентированием в городах на Яве, это правда?
– Раз читали, значит правда.
Хасан Анас указал на нишу в стене, где на битой плитке шатался одиозный столик. Судя по всему, он собирался угостить ее здесь.
Никки выбрала напиток по выгоревшей картонной вывеске, которая держалась на одном-единственном гвозде. «Гейторейд, лимон-лайм», гласила надпись. Напиток оказался холодным – и это было главным его достоинством.
– В контракт, который вы вчера представили Маде Кабибарте, вы включили пункт о том, что он может стать консультантом совета директоров «СофтГоу» с правом беспрепятственно путешествовать по всему миру за счет компании в течение следующих десяти лет. – Желтоватые глаза Хасана Анаса изучали ее лицо. – Я правильно все понял?
– Да. Маде Кабибарта становится консультантом. Без обязанностей, но и без права голоса.
– И без каких-либо налоговых обязательств?
– Именно так, если ему это удобно, – ответила она и сделала глубокий вдох, потянув напиток через соломинку. Горячий, влажный воздух сгустился, покрывая кожу липкой пленкой. Она оттянула ворот блузки. – Нас это не касается.
– А как же я?
– А что вы? – Она посмотрела на него, а затем за его плечо, где показалась вихрастая голова улыбающегося мальчишки. «Плохой парень», – гласила надпись на его футболке.
Хасан Анас подался ближе к ней. – Мне не понравились те... – он помедлил с выбором слова, – ...скажем так, угрозы, которые вы озвучили вчера. Вы утверждаете, будто «Каказ» подыскивает себе эксклюзивного европейского поставщика, поскольку их сотрудничество с португальцами близится к концу. Но откуда вам это знать? И даже если так, почему вы думаете, что мы не сможем убедить «Каказ» доверить производство нам одним? Что вам об этом известно? – Он выдержал паузу. – Что вы вообще знаете о наших связях здесь, на Яве, Суматре или в том же Сингапуре? У нас полно друзей, готовых помочь в трудную минуту. Мы вполне способны развернуть производство, вдвое превышающее наши нынешние объемы.
