Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 241 страниц)

Глава четвертая

По дороге к причалу к нам присоединяется низенький мужчина средних лет с завитой челкой, но уже редеющими волосами. На нем желтая ветровка, за спиной вещмешок, в руке холщовая сумка с логотипом Общества изучения античности.

– Сидней? – восклицает Йен и с такой силой хлопает его по спине, что тому едва удается устоять на ногах. У меня возникает подозрение, что Йен нарочно переусердствовал: между ними в прошлый раз были какие-то нелады. Но даже если так, Йен смягчает свою выходку восторженным возгласом:

– Рад тебя видеть, парень! Прошлой зимой читал твою статью в «Нью-Йоркском книжном обозрении». Так держать!

Сидней Нортон багровеет так, будто Йен не похвалил его публикацию в престижном издании, а уличил в чем-то постыдном, но расплывается в жеманной улыбке:

– Спасибо. Жаль только, что редакторы ее обкорнали.

– Какая наглость! Никакого уважения к авторам. Но погоди… не писал ли ты сам в той статье, что автор как таковой умер?

– Я писал, что умер роман как жанр, особенно роман детективный, – поправляет Сидней, а Йен при этом ловит мой взгляд, и я невольно улыбаюсь. И как раз в тот момент, когда мы с Йеном безмолвно иронизируем над кем-то третьим – как встарь, словно минувшие пятнадцать лет испарились под безжалостным средиземноморским солнцем, – к нам неспешно приближается Аника в бело-голубой кисейной тунике, царственная, как греческая богиня. Останавливается и устремляет на меня поверх темных очков взгляд такой же первозданной силы, как у мати на носу яхты Аргоса.

– Майя, – произносит она дрогнувшим голосом, и в глазах ее блестят… неужели слезы? Неужели она сейчас принародно расплачется? И кстати, почему она оказалась на яхте раньше всех и встречает нас, как будто мы приехали к ней, а не к Аргосу?

Однако все мои подозрения на время утихают, когда Аника раскрывает объятия и прижимает меня к своей пышной груди. «Импланты, что ли, вставила?» – мелькает у меня в голове недобрая мысль.

– Я страшно рада, что ты приехала, – шепчет она мне на ухо, как будто это она меня пригласила. Можно подумать, я ради нее здесь очутилась. – Без тебя я бы не выдержала.

Она отступает на шаг и приподнимает правую руку: на запястье у нее постукивает браслет из макраме и ракушек.

– Видишь, я до сих пор его ношу. Помнишь, как мы плели эти браслеты на пляже и обещали друг другу, что непременно вернемся на остров вместе?

Пока я думаю, стоит ли сказать Анике, что свой браслет, служивший напоминанием о ней, я порвала в клочья и выбросила в море пятнадцать лет назад, возвращаясь на яхте в Волос, она принимается приветствовать, как своих собственных, остальных гостей Аргоса, для начала поцеловавшись с Оливией.

– Оливия! Как приятно снова с вами встретиться! Когда мы виделись в последний раз? На съезде авторов и поклонников фантастики памяти Энтони Буша? На торжественном собрании Гильдии писателей? Я в восторге от вашей последней книги про детектива Моро! Я купила два экземпляра: для себя и для моей мамы – она ваша большая поклонница.

Оливию коробит причисление к когорте «писателей для пожилых» (пятнадцать лет назад она называла это «поцелуем смерти»), но она возвращает Анике поцелуй и благодарит за рекламу. Столь дружеские отношения между Аникой и Оливией могли бы меня удивить – пятнадцать лет назад Аника ее терпеть не могла, – но я видела, как они лайкают посты друг друга и занимаются взаиморекламой в Сети.

С Сиднеем Аника здоровается гораздо прохладнее, загадочно комментируя некую его «последнюю иеремиаду», затем поворачивается к Йену. Посмотрим, как они поприветствуют друг друга. Тоже обнимутся и вспомнят, как весело они проводили время, встречаясь на собраниях Американской федерации писателей детективов и на мероприятиях ПЕН-клуба? А может, они виделись и в других местах? Однако с ним она сдержанна:

– Йен, я очень рада, что ты надумал приехать…

Тут она несколько раз быстро переводит взгляд с Йена на меня и обратно, словно следит за нашей партией в теннис, а потом шепчет театральным голосом:

– Я же тебе говорила, что ты не пожалеешь.

Намекает, что он приехал ради встречи со мной? Но это же абсурд: за пятнадцать лет мы с Йеном Дэвисом ни словечком не перемолвились.

От такого намека Йен даже смущается:

– А что, больше никого не будет? Мне казалось, что нас будет десять, как в романе Агаты Кристи.

– Да вроде никого… – отвечает Аника и, возглавляя наше шествие на яхту, негромко добавляет: – Капитан нашего судна плохо говорит по-английски.

– Ты хочешь сказать, что сама еще не была на острове? – спрашиваю я.

Она встряхивает головой – рыжие волосы на солнце полыхают языками костра.

– А-а, нет! Я была на Скиатосе, встречалась с одним продюсером, который готов экранизировать мою новую книгу. Аргос был так любезен, что прислал за мной яхту, но я настояла, чтобы судно сперва зашло за вами. – Аника оборачивается и одаривает меня улыбкой: – Мне хотелось вернуться на Эрис вместе со всеми!

Она так же стремительно отворачивается и возгласом «Калиспера!» окликает капитана яхты, который, лениво развалившись в шезлонге, курит сигарету. После чего Аника предлагает всем подняться на борт. Мне ее объяснение кажется несколько странным. Скиатос – это ближайший к Эрису остров в архипелаге Спорады. Зачем Анике понадобилось плыть в Волос – не ближний свет, – а потом обратно? Почему она не захотела подождать нас на острове и вместе с Аргосом приветствовать в момент прибытия? И почему она всеми командует?

Не обращая внимания на жест Аники, которым она предлагает мне разместиться в носовой части судна рядом с Оливией Нокс, я устраиваюсь на корме, рассчитывая побыть в одиночестве. Сидней Нортон спускается на нижнюю палубу; судя по тому, как он позеленел, ступив на борт, он страдает морской болезнью. А рядом со мной устраивается Йен. Когда яхта выходит из гавани, сидящая на носу Аника окидывает нас пристальным взглядом. Интересно, не сожалеет ли она о выборе места. А то я бы с ней поменялась.

– Оливия не очень-то изменилась, – произносит Йен, когда судно выходит в открытое море. – Думает, если о тебе написали хорошую статью в «Таймс», то это Аргос за ниточки подергал. Прямо лиса и виноград.

– А с чего бы ей завидовать? – спрашиваю я, невольно втягиваясь в разговор. – Она же пишет бестселлеры.

– Может быть, она устала от этого напыщенного осла Моро и хочет сочинить что-нибудь новенькое?

– Тогда почему не сочинит?

– Возможно, издатель хочет, чтобы она продолжала серию, пока та приносит прибыль, – отвечает Йен. – Мой отец пару лет назад хотел написать что-нибудь другое, но издателю эта идея не понравилась. Отец ворчал: «Мне придется сочинять детективы про Пифагора, пока я не сойду в могилу».

– А я рада, что он их до сих пор пишет. Мне они нравятся.

– Серьезно? – спрашивает Йен недоверчиво, как будто подозревает, что я его разыгрываю. – Помню, ты говорила, что они нравились твоему отцу. Кстати, прими мои соболезнования. Когда он умер, я написал тебе…

– После инсульта он не мог читать сам, – поспешно говорю я, чтобы не обсуждать письмо, которое я выбросила, не распечатав, – и мне приходилось читать ему вслух. А он хотел слушать только книги твоего отца. Они ему так нравились, что я прочла ему всю серию, а потом и сама втянулась. Думаю, последняя книга твоего папы лучше всех других! – добавляю я, получая извращенное удовольствие от расхваливания книг Клайва Дэвиса. Пятнадцать лет назад Йен признавался, что терпеть их не может: «Больше всего на свете боюсь такой участи – всю жизнь стряпать низкосортное чтиво. Уж лучше совсем ничего не писать».

– Ты знаешь… – Он замолкает, потом откашливается. – Я твою книгу тоже читал, – Йен понижает тон на октаву, и у меня по всему телу пробегает дрожь. Наверное, отдается вибрация двигателя. – Это было… – Он снова делает паузу, и я ловлю себя на том, что чуть склонилась к нему, чтобы не упустить ни слова похвалы. Надо же, как быстро я вновь поддалась его обаянию. – Сокрушительно, – заканчивает он.

Я так хохочу, что Аника с Оливией оборачиваются в нашу сторону:

– Напомни при случае, чтобы я никогда не обращалась к тебе за рекламой.

– Это я в самом хорошем смысле! Твоя книга просто убила меня. Особенно то, что произошло с влюбленными в самом конце.

– Это когда мужчина изменил женщине, переспав с ее лучшей подругой? – спрашиваю я.

– Майя, – произносит он, покраснев, – позволь объяснить…

Не успевает он пуститься в объяснения – да и как он может объяснить случившееся пятнадцать лет назад? – справа по борту голубую воду рассекает нечто вроде серебристого ятагана, да так, что у нас обоих перехватывает дыхание. В точности как в прошлый раз, когда по дороге на остров мы обогнули полуостров Пелион, выходя из Пагаситского залива в Эгейское море, возле яхты начинает резвиться пара дельфинов с блестящими, как ртуть, гладкими спинами.

– Помнишь, что ты сказала, когда мы в тот раз их увидели?

Я помню, но не хочу в угоду ему повторять сказанное.

– «Мы вступаем в страну мифов, – цитирует он мои слова, будто услышал их только вчера, а не пятнадцать лет назад, – повторяя путь греческих кораблей, плывших на завоевание Трои и возвращавшихся оттуда с добычей».

– И в этот момент та девушка… кстати, как ее звали? – вдруг вспоминаю я еще одну участницу семинара.

Она была примерно одного возраста со мной и Аникой, но казалась гораздо моложе, потому что еще училась в колледже. Она была такой робкой и необщительной, что, когда я пытаюсь представить себе ее лицо, оно расплывается, как облако морских брызг.

– Джина, – подсказывает Йен.

– Точно, Джина. Она тогда показала на часовню на вершине вон того утеса и сказала: «Смотрите! Вон там снимали “Мамма миа”. Это любимое кино моей мамы!»

– А Оливия так презрительно фыркнула, что бедная девушка все то время, что мы жили на острове, боялась рот открыть.

– Интересно, что с ней сталось и почему ее сейчас нет с нами.

Йен пожимает плечами:

– По-моему, у нее с тех пор не вышло ни одной книги. А знаешь, ты была права.

– В чем? – спрашиваю я.

– В том, что мы вступаем в страну мифов, повторяя путь богов и героев.

– Допустим, я была права. А помнишь, что случилось с Агамемноном, когда он вернулся из Трои?

– Он был зарезан в ванне своей женой Клитемнестрой, – отвечает Йен.

– Потому что Агамемнон предал ее, принеся в жертву их дочь Ифигению, да еще привез с собой Кассандру в качестве наложницы. А затем, как водится, их сын Орест должен был отомстить за отца и убить Клитемнестру. Такова уж природа предательства… – Повернувшись к Йену, я смотрю прямо в его карие глаза, которые отливают золотом в свете заходящего над Эгейским морем солнца. – Оно никогда не кончается. Оно запускает цепную реакцию, которая длится веками, разрушая все на своем пути.

После чего я отворачиваюсь и смотрю на море. Остаток пути мы проводим в молчании; яхта движется на восток, солнце садится за кормой, окрашивая море сначала в золотистый, потом в малиновый и, наконец, в фиолетовый – «виноцветное море» Гомера, – и вот на горизонте появляется темное пятно. Это остров в форме полумесяца, такой тонкий, что его можно принять за мираж, парящий между фиолетовым морем и лавандовым небом, – остров Цирцеи, скрытый за волшебной пеленой. Но потом известняковые утесы вспыхивают в свете заходящего солнца и кажется, что весь остров охватывает пламя – так сигнальные костры сторожевых башен несли Клитемнестре весть о победе над Троей.

– Эрис, – я произношу это название, как имя давно утраченного возлюбленного. Дотрагиваюсь до маминого кольца с инталией, вспоминая, что она когда-то тоже побывала здесь. Здесь познакомились мои родители, и, как я догадалась впоследствии, на этом острове была зачата я. Может быть, поэтому я, впервые ступив на Эрис, испытала такое чувство, словно вернулась домой.

Я украдкой бросаю взгляд на Йена, и он тут же отворачивается, словно разделяет эмоции, прозвучавшие в моем голосе. Я снова оборачиваюсь к острову, где уже можно разглядеть развалины древнего храма, а когда мы огибаем мыс и приближаемся к западной бухте, показывается длинный белый фасад виллы Аргоса. У меня сжимается сердце – и впрямь как при встрече с давно утраченным возлюбленным.

Длинная колоннада виллы построена по образцу колоннады здешнего храма. За ней по скалистой гряде тянется сосновая роща. Каменная лестница круто поднимается от бухты к террасе, разветвляется и ведет к маленьким выбеленным балконам – вид издалека вызывает в памяти цветущее дерево. Мой взгляд сразу же устремляется к балкону той комнаты, где я когда-то жила, а потом к балкону под ним, где под ветром колеблются жасмины и бугенвиллеи, – Гроту Муз, где я видела Йена и Анику в последнюю ночь на острове. Помимо запаха жасмина я ощущаю слабый аромат, которым нас приветствуют сосны. Остров словно встрепенулся при нашем приближении, и я чувствую, как в глубине души проснулось, ожило нечто давно забытое. Возможно, остров вновь окажет на меня свое волшебное действие, и я снова смогу писать…

Мы заходим в бухту, и вокруг смыкаются утесы – закрывается занавес, отгораживая нас от остального мира. К соленому воздуху примешивается запах серы и чего-то железистого – может быть, крови? – и зародившуюся было надежду заглушает страх. В нашу прошлую встречу этот остров изменил меня. Он дал мне писательское вдохновение, но – как за все дары античных богов: вечную жизнь без вечной молодости или дар предсказателя, которому никто не верит, – мне пришлось за него дорого заплатить. «Боги дали, боги взяли, – говаривал мой отец. – Боги подарили мне твою мать, но они же и забрали ее».

Такой взгляд на мир казался мне слишком мрачным, но после того, как Аника отбила Йена и разрушила нашу дружбу, после предательства Йена, после того, как я получила в дар от острова книгу, которую превратила в орудие мести, я поняла, что́ отец имел в виду. После всего этого я не просто утратила способность доверять подруге или любимому; я перестала верить себе самой. В конце концов, как я могла так заблуждаться на их счет? «Твою подругу Анику ждет большой успех, но в ее книгах всегда будет не хватать чего-то важного, потому что этого нет в ней самой, – сказал Аргос во время собеседования в последний вечер. – На твоем месте я бы ее остерегался».

Мне не хотелось этому верить. Я принялась искать ей оправдания – в студенческие годы у Аники был печальный опыт, и теперь она не верит людям, – но Аргос лишь постучал себе пальцем по носу и сказал: «Подожди, сама убедишься».

Ждать пришлось недолго.

Тогда я не знала, что дары Эриса сопряжены с потерями. А теперь меня интересует, что Эрис еще может мне предложить. Способность прощать? Нет. И не важно, как Йен и Аника будут пытаться объяснить свой поцелуй – да и как еще его можно объяснить? – это уже ничего не изменит. И не важно, что Аника из кожи вон лезет, притворяясь, что очень рада меня видеть. Я знаю, что это притворство. Спектакль, рассчитанный на других гостей, а в конечном счете – на Аргоса. Возможно, потому она и не хотела приезжать сюда раньше остальных. Она хотела прибыть вместе со мной, чтобы показать Аргосу, что она тут главная и что она наладила со мной отношения. Ну нет. Не для того я сюда ехала, чтобы простить Анику или Йена.

Но тогда зачем я здесь?

Яхта подходит к пристани, Аника спрыгивает первой и закрепляет швартов на кнехте. Следом сходит Йен и закрепляет кормовой швартов. Капитан так бесцеремонно скидывает наш багаж на пристань, словно торопится от нас избавиться. На палубе появляется бледный и потный Сидней Нортон. Оливия, поставив одну ногу на колеблемую волнами пристань, пронзительно вскрикивает и зависает в таком положении, не в силах пошевелиться. Йен хватает ее за локоть, поддерживает и помогает выбраться на причал. Когда я ступаю на пристань, Аника протягивает мне руку помощи, но я ее игнорирую. Хоть Аника и делает вид, что мы одна команда, но я приехала сюда не друзей заводить.

– Странно, что нас никто не встречает, – удивляется Оливия, хмуро взирая на длинный лестничный марш. Она еще пятнадцать лет назад сокрушалась, какие здесь крутые лестницы. А теперь ей, должно быть, под шестьдесят. Она что, думала, что за эти годы Аргос установит канатную дорогу? Оливия с мрачной решимостью начинает карабкаться вверх.

– Аргос будет ждать нас на террасе, – сообщает Аника, пускаясь за ней следом, потом оборачивается ко мне. – Помнишь, Майя?

В ее глазах я замечаю смесь надежды с затаенным страхом. Чего она боится? Да, она явно не хотела явиться сюда в одиночку. Я вспоминаю, как мы прибыли на остров пятнадцать лет назад. Лестницы и террасы, как и сейчас, были уставлены свечами; колеблющиеся тени играли на наших лицах и на ступенях, украшенных резным изображением лабиринта; мы поднимались по этим ступеням и шепотом обменивались впечатлениями от увиденного – как дети рождественским утром обсуждают свои подарки. Аника тогда шла впереди всех, за ней Йен – он все время за ней таскался, как я раньше не замечала? – потом я и Оливия. Кто же еще? Должно быть, с нами были Сидней, та девушка Джина… а ведь был, кажется, еще какой-то детективщик в жанре «кози»[944]944
  Cosy – «уютный» (англ.) – поджанр в ряде направлений, для которого характерно описание бытового уюта, отсутствие излишней жестокости, часто хэппи-энд.


[Закрыть]? Но всех остальных я помню очень смутно: они для меня как те бледные тени, с которыми Одиссей встречался в царстве мертвых, они не могут заговорить, пока не напьются жертвенной крови. Да и все мы тогда, наверное, вполне материализовались, лишь добравшись до террасы, где Аргос, стоя между двумя монументальными статуями греческих богинь (меня потрясло, что это античные подлинники, достойные музея Метрополитен), приветствовал нас, как вернувшихся с добычей из Трои древнегреческих воинов, вручив бронзовые кубки с красным вином.

«Калос орисес! Добро пожаловать в Лавиринтос! Если вы достаточно смелы и честны, чтобы пройти лабиринт, здесь вы наконец познаете свою истинную сущность. Но сначала вы должны пройти между дочерями Ночи, охраняющими вход в подземный мир».

Статуи и сейчас на месте, наверху лестницы, но Аргоса там нет. Аника в нерешительности останавливается перед ними. Внезапный порыв морского ветра обтягивает ее платьем, отчего она на миг становится похожа на третью богиню, еще одну дочь Ночи. Оглянувшись, она замирает на месте, при свете свечей ее лицо бледно, как мрамор, что придает ей дополнительное сходство со статуей. Она явно не хочет преодолеть последние ступени в одиночку. Ей нужна моя помощь, значит, у меня есть над ней какая-то власть. Нужно лишь догадаться, что ей от меня нужно, и тогда я смогу лишить ее этого – точно так же, как она отбила у меня Йена. Потому что я здесь именно для этого, мысленно признаюсь я себе, делая шаг в пространство между статуями. Справа от меня Эрида с золотым яблоком в руке; слева – вторая богиня, у нее в руках весы и золотой кинжал. Это Немезида, богиня мщения, самая страшная дочь Ночи. Вот для чего я сюда явилась – чтобы отомстить.

Глава пятая

Едва я успеваю поравняться с Аникой, она берет меня под руку и проводит между статуями Эриды и Немезиды. Хотя на лице ее маска спокойной уверенности, как у древней коры[945]945
  Кора – древнегреческая скульптура женщины.


[Закрыть], выходя на террасу, она вся дрожит (от страха? или от волнения?), и ее трепет передается мне. Ощущение такое, что мы выходим на сцену, обставленную для греческой трагедии. Пол террасы выложен геометрическим черно-белым узором, привлекающим взор к длинному столу, который уставлен столовыми приборами из нержавеющей стали, бронзовыми бокалами с кроваво-красным вином и белоснежной фарфоровой посудой. По столу мечутся тени от предметов: мерцают свечи в канделябрах из коралловых ветвей, колеблются огни факелов, которые горят, потрескивая, в промежутках между колоннами. Оформление террасы кажется настолько завершенным, что я не сразу замечаю отсутствие главного элемента. Здесь нет Аргоса. Рука Аники стискивает мне локоть. Она играла свою роль для пустого зала.

Впрочем, не совсем пустого. Из тени выходит строгая женщина, в черной униформе, с зачесанными назад волосами, откашливается и произносит:

– Господин Александр приветствует вас на вилле Лавиринтос и просит простить его отсутствие. Он вынужден был задержаться, но надеется присоединиться к вам завтра. А пока он оставил инструкции в целях вашего удобства и развлечения.

Она чопорно поворачивается, делая жест в сторону стола, где появляется мужчина в белой поварской одежде. Он держит в руках поднос с маленькими бокалами, отделанными золотом. Речь была произнесена на безупречном английском, с легчайшим греческим акцентом, но несколько напыщенно, как заученное наизусть стихотворение. Лицо женщины кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, откуда я ее знаю. Оливия Нокс вмешивается, не успев отдышаться.

– Вы ведь Дес… – Она быстро отказывается от попытки вспомнить непривычное греческое имя. – Секретарь? Это вы разослали приглашения?

– Мисс Утис тоже задержалась с господином Александром. Я Элени, экономка господина Александра.

– Элени, – говорю я смущенно, узнав ее наконец. – Вы же были здесь со всеми нами пятнадцать лет назад.

На ее лице появляется слабое подобие улыбки и тут же исчезает – хотя возможно, это была всего лишь игра света от факела, а лицо Элени оставалось неподвижным. Теперь я понимаю, почему не узнала ее. Раньше волосы у Элени были черными, теперь же они пепельно-серые, а лицо изборождено глубокими морщинами. Нелегко ей жилось последние пятнадцать лет. Гораздо легче узнать шеф-повара, который раздает нам бокалы. Вручая мне бокальчик с прозрачной жидкостью, он подмигивает.

– Ты ведь тоже тогда был с нами, – вспоминаю я автора кози-детективов. – Фил, кажется?

– Билл, – поправляет он. – Билл Коллинз. В тот раз я был гостем, но мистеру Александру так понравилось, как я готовлю, что в этом году он пригласил меня в качестве шеф-повара.

– От писателя до шеф-повара, – говорит Йен, поднимая бокал. – Вполне себе карьера.

Билл становится чуть румянее в свете факелов.

– Я был шеф-поваром до того, как стать писателем. Господину Александру понравились мои кулинарные детективы, и он предложил мне составить меню по мотивам одной из моих книг – «Мертвым питу не подают».

Сидней Нортон бормочет себе под нос: «Каламбуры – низшая форма юмора», а Оливия громко произносит:

– Надеюсь, никто этим не отравится.

– Что ж, давайте выясним, – говорит Йен, поднимая свой бокал.

– Стоп! – Элени выставляет руку, как будто напиток в самом деле отравлен. – По традиции в вино добавляют каплю воды. Шеф…

Билл берет со стола маленький серебряный кувшин и наливает по капле в каждый из бокалов. Прозрачная жидкость становится молочно-белой и переливается, как пойманный в сосуд лунный свет; в воздухе разносится аромат лакрицы. Вероятно, это узо[946]946
  Греческая анисовая водка.


[Закрыть] или какой-нибудь редкий эликсир, приготовленный специально для Аргоса. Помнится, у него был личный запас, к которому он обращался только по особым случаям. Когда напиток у всех преображается, Элени поднимает свой бокал.

– Господин Александр шлет вам привет, – произносит она так, словно читает по бумажке. – Калос орисес, добро пожаловать в Лавиринтос. Если вы достаточно смелы и честны, чтобы пройти лабиринт, здесь вы наконец познаете свою истинную сущность. Но перед этим вам предстоит встреча с дочерями Ночи, охраняющими вход в подземный мир. С Эридой, – Элени протягивает руку с бокалом в сторону богини раздора, – поскольку без стимула к раздору и соперничеству мы не выкладываемся в полную силу. И с Немезидой. – Когда экономка Аргоса поворачивается ко второй богине, ее рука дрожит, и серебристый напиток трепещет, как ртуть. – Ибо кто из нас творит без желания искупить причиненное нам зло и наказать злодеев?

По гостям пробегает едва заметный шорох беспокойства. Я оглядываю собравшихся: в мерцающем свете факелов их лица обнажены, как у греческого хора в конце трагедии, когда вершится суровое правосудие. Аника смотрит на меня с опаской, как будто догадывается о моем желании отомстить.

– Так добьемся же всего, что в наших силах, – заключает Элени, – не навлекая на себя ревность богов. – Она поднимает бокал к губам и одним большим глотком выпивает содержимое. Выждав секунду и убедившись, что боги ее не покарали, пьем и мы.

Нельзя сказать, что порция узо снимает напряжение, но, во всяком случае, развязывает нам языки по дороге к столу.

– Как-то страшновато пить за богиню мести, – говорит Оливия, садясь за стол.

– Кстати, я довольно много писал о роли мести как одной из главных побудительных сил искусства, – сообщает Сидней Нортон, непринужденно располагаясь во главе стола, где, помнится, всегда сидел Аргос.

– Я думаю, в тосте имелось в виду, что писатели пишут с целью исправить какие-нибудь недостатки, – говорит Йен. – Вспомним, как много Диккенс писал о сиротских приютах и богадельнях…

– Диккенс сам старался избежать богадельни, потому что в ней кончил дни его отец, – вставляет Оливия Нокс. – Я бы сказала, что движущая сила литературных амбиций – заработать на хлеб насущный.

– Есть и получше способы заработать, – возражает Йен. – Да практически любая другая профессия более надежна.

– Так почему ты пишешь, Йен? – спрашиваю я.

Я впервые обращаюсь к нему после того, как он пытался извиниться на яхте, и он смотрит на меня настороженно, как будто ощущает с моей стороны некий подвох.

– Да я, в общем-то, и не пишу больше. – Йен подчеркивает свою решимость, рывком разворачивая салфетку. – А писал скорее для того, чтобы не поддаваться мрачным мыслям. А ты, Майя?

– Я бросила это занятие.

– И очень жаль! – вмешивается Аника. – У тебя получился очень сильный роман. Мне особенно понравилась та часть в конце, где коварная лучшая подруга срывается со скалы и разбивается насмерть.

– А вам не кажется, что это было несколько мелодраматично и надрывно? – осведомляется Сидней, как будто автор обсуждаемой книги не сидит здесь же за столом. Мало того, сама формулировка кажется мне знакомой…

– Аника, а почему ты пишешь? – спрашивает Йен, возможно, чтобы не дать Сиднею дальше препарировать мой первый и единственный роман.

– Бессмертие, – произносит она, делая жест в сторону одной из мраморных статуй, охраняющих террасу. – Разве не для этого мы все пишем? Чтобы избежать смерти и обрести бессмертие? Как сказал Шекспир, «покуда дышит род людской и видят очи»…

– «…да будет жить оно и жизнь дает тебе», – заканчиваю я. – Но Шекспир имел в виду бессмертие возлюбленной, а не свое собственное.

– Так ты хочешь сказать, Майя, что писателями движет любовь? – спрашивает Йен.

Я совсем не это имела в виду, но прежде, чем я успеваю возразить, появляются Билл и Элени с подносами, на которых стоят мезе – тарелочки с оливками и козьим сыром, крошечными рыбками и маринованными фрикадельками, жареной картошкой, политой лимоном, хрустящие пикантные пирожки филло с начинкой из сыра и шпината, кусочки питы с цацики и тарамосалатой. Последнее блюдо должно разогреться при нас на медной сковороде. Билл чиркает зажигалкой, пуская в пляс голубые языки пламени.

– Опа! – восклицает он, и мы все послушно повторяем за ним.

Подавая нам горячий расплавленный сыр, Билл говорит:

– Я нечаянно подслушал вашу дискуссию. Лично я думаю, что все вы упустили из виду самый лучший стимул для написания книг – пищу.

– Я полагаю, это относится к категории заработка на жизнь, приятель, – говорит Йен, подкладывая себе на тарелку фаршированный виноградный лист.

– Я имею в виду не грубую пищу, приятель, – лукаво парирует Билл, указывая на Йена зажигалкой. В воздухе распространяется легкий аромат соперничества и жидкости для зажигалок. – Я имею в виду жажду жизни…

– Тогда это подходит под любовь, – замечает Аника.

– Или секс, – добавляю я.

– Конечно! – Билл отступает назад и обводит нас всех взглядом. – Секс, любовь, еда и прочие потребности – все, что можно вкусить, раскрыв книгу. Вы когда-нибудь читали что-нибудь такое, что пробуждало в вас аппетит? И вожделение? Или просто вызывало смех или слезы? Вот зачем я пишу – чтобы пробудить в моем читателе настоящие ощущения. Это все равно что прожить жизнь дважды.

– А это уже относится к категории бессмертия, – произносит Йен, поднимая бокал с красным вином. – Так давайте же поднимем бокалы за бессмертных богов, пусть они даруют нам долгую жизнь – хотя бы такую, чтобы мы успели написать свое лучшее произведение.

«А вдруг мы уже написали лучшее из того, что могли?» – думаю я, поднимая свой бокал. Кубок оказывается тяжелее, чем казалось. Не исключено, что Аргос пользуется настоящими древними артефактами. Нанесенный на них узор в виде лабиринта усиливает головокружение от алкоголя. Блики от полированных бронзовых кубков высвечивают на лицах собравшихся надежду на то, что мы каким-то непостижимым образом, вопреки всему, обманем смерть и действительно будем жить вечно – а если не мы, то хотя бы наши слова. На миг мне мерещится Аргос – он сидит в сторонке в тени, его бритая голова и белые зубы поблескивают в свете факелов, он наблюдает за нами из-под полуприкрытых, как у рептилии, век. Мастер-кукловод смотрит пьесу, которую сам же и поставил.

Потом я моргаю, и видение исчезает.

Тогда я вновь вспоминаю, что на нашем собрании не хватает еще одного человека.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, с нами была еще одна писательница, – говорю я. – Джина, не помню ее фамилию…

– Джина Уилсон, – подсказывает Йен. – Она была очень застенчивой.

– Не настолько застенчивой, чтобы не поинтересоваться именем моего агента, – откликается Оливия.

– Она писала какой-то пересказ Троянской войны, – говорит Аника. – Помнишь, Майя, она хотела, чтобы ты его прочитала, но ты была слишком занята работой над своим романом.

– Текст был довольно вторичный, – высказывается Сидней.

– В принципе да, если уж это пересказ «Илиады», – фыркаю я. – Но это все равно что назвать вторичной «Энеиду». Или «Улисса» Джеймса Джойса.

Сидней поднимает взгляд от своей тарелки, усеянной головами и костями мелких рыбешек, и, прежде чем ответить, вытирает рот салфеткой.

– Не думаю, что эту девушку можно сравнивать с Вергилием или Джойсом, но в твоих словах есть смысл. – Когда я бормочу, что не сравнивала Джину с этими писателями, он останавливает меня жестом и продолжает. – Все уже давно сказано. Так зачем продолжать писать романы? Как я доказал в своем эссе, жанр романа – и особенно романа детективного – умер. Я и правда не понимаю, зачем вы все продолжаете этим…

– Если бы мы этим не занимались, ты остался бы без работы, – парирует Билл. – По крайней мере, уже не печатался бы в «Серкус Викли».

Сидней краснеет, как будто стесняется того, что пишет для ведомственного журнала, а я вдруг вспоминаю, где встречала слова «надрывно» и «мелодраматично» применительно к моей книге – в том самом еженедельнике. Все ясно, рецензию писал Сидней. Вот козел. У меня горят уши, я тянусь за стаканом с водой и встречаюсь взглядом с Элени. Она стоит в двух шагах от стола, сцепив руки за спиной и застыв, как статуя, – прислуживает нам, как примерный слуга в английском поместье. Но что-то в позе, роднящей ее с мраморными статуями за ее спиной, напоминает манеру судьи, который выносит приговор. Мне вдруг становится неловко, что мы так беспощадно обсуждаем девушку, которая когда-то была одной из нас. Интересно, почему ее не пригласили? Только потому, что ее книга не была опубликована? Я вспоминаю, как в последний день она в толстовке с капюшоном и темных очках села на утренний пароход, на котором я возвращалась в Волос, и тут же спряталась на нижней палубе, потому что ее тошнило. Тогда я решила, что у нее похмелье после всего, что мы выпили во время прощального ужина, но теперь я начинаю думать, не расстроило ли ее что-нибудь в тот последний вечер.