Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 127 (всего у книги 241 страниц)

Перемена обстановки

Когда Гвендолен прибыла на Боу-стрит, дежурный сержант сообщил ей, что старший инспектор-детектив Фробишер «в данный момент занят» и примет ее вскоре. Назначена ли у нее встреча?

– Вообще-то, нет, но думаю, он меня ждет.

А по какому делу?

– Я бы предпочла не говорить, – сказала она. Такое загадочное заявление, исходящее от женщины, кажется, возбудило любопытство. Видимо, не часто у женщин бывали назначены встречи с Фробишером.

Ей указали на место напротив конторки дежурного – неудобную деревянную скамью вдоль стены. Гвендолен почувствовала себя необъяснимо виноватой.

Интересно, увидит ли она здесь констебля Кобба? Если увидит, можно будет отчитать его за побег из «Аметиста» в субботу вечером. Утро быстро двигалось к обеду – что, если спросить Фробишера, не хочет ли он пообедать с ней? В этой части Лондона ресторанчики на каждом шагу.

На скамью рядом с Гвендолен тяжело опустилась какая-то девица и спросила:

– Сигаретки не найдется?

– Простите, я не курю, – сказала Гвендолен, стараясь не звучать благочестиво. Она сочла участок на Боу-стрит неподходящим местом для благочестия. Девушка закинула ногу на ногу, ступня нервно подрагивала. Одно веко постоянно дергалось.

– Ты откудова будешь? – спросила она. Ее кокни-акцент был настолько сильным, что Гвендолен пришлось мысленно переводить. – Явно не местная, по говору.

– Нет, – согласилась Гвендолен, не местная. – Из Йоркшира.

– Осподи, – сказала девушка с легкой дрожью. Можно подумать, что Гвендолен сказала «из монгольских степей» или «из арктической тундры». – Далеконько ты забралась от дома.

– Да, – согласилась Гвендолен.

– Герти, – сказала собеседница, протягивая руку в неожиданном приступе хороших манер. – Герти Бриджес.

– Гвендолен Келлинг.

Гвендолен пожала протянутую руку. Та была грязная, но теплая, и Гвендолен вдруг прониклась симпатией к девушке. Под несвежим, грубым макияжем та была хорошенькая и моложе, чем Гвендолен сначала подумала. Девушка немного напоминала Фреду (или Фреду, какой та могла бы выглядеть сейчас). Любопытная малютка с искрой интереса в глазах. Грязные светлые кудри – такие локоны получаются, если старательно накручивать волосы на тряпочки на ночь. У Фреды были такие же.

– За что ты здесь? – спросила Герти.

Гвендолен немного подумала, прежде чем сказать:

– За обман.

– Типа аферистка?

– Что-то в этом роде. – Тут Гвендолен осенило, и она сказала: – Вообще-то, я ищу кое-кого – точнее, двоих, двух девушек. Их зовут Фреда Мёргатройд и Флоренс Ингрэм.

– Сбежали из дома, да?

– Да.

– А ты что, ихняя мамка? – Герти вдруг прониклась подозрением. – Не всегда хорошо, когда заставляют вернуться домой, знаешь ли.

Снова нервный стук ногой.

– Меня однажды вернули. Стало хуже, чем раньше.

– Сочувствую. Они хотели стать артистками.

Герти рассмеялась:

– А кто не хочет?

– Но куда бы ты пошла, если бы приехала в Лондон? – не отставала Гвендолен.

– Лондон большой, знаешь ли. Тут всякие места есть, скажешь – нет? За девушками в Лондоне не уследить. Мелькнут на минутку и – пуф! – уже нету.

– Нету? Куда же они деваются?

Герти начала что-то говорить, но ее внезапно выдернул со скамьи полицейский констебль с возгласом «Эй!», достойным Элизы Дулиттл, и подтолкнул к конторке, где сказал дежурному сержанту:

– Проституция, наркотики, воровство.

– Уведите и предъявите обвинение.

Герти повели прочь. Она оглянулась на Гвендолен и сказала:

– Удачи. – И Гвендолен ответила:

– Тебе тоже.

«Неужели это ждет и Фреду»? – подумала Гвендолен. Проституция, наркотики, воровство. Как легко пасть в Лондоне. И как низко можно пасть.

Гвендолен посмотрела на большие настенные часы. Она подозревала, что ее заставляют ждать намеренно, – может, даже не Фробишер, а дежурный сержант, поскольку, не консультируясь ни с Фробишером, ни с часами, он поднял глаза от того, чем занимался, и сказал:

– Детектив – старший инспектор сейчас вас примет, мисс.

Несмотря на раздражение из-за сержанта, сердце Гвендолен слегка подпрыгнуло при мысли о встрече с Фробишером. Она этого не ожидала.

* * *

Надежды на обед с инспектором потерпели крах, и, к сожалению, он расстался с Гвендолен довольно холодно. Он был раздражителен с ней, а она все больше сердилась на него. Она даже не была до конца уверена, в чем предмет спора. Возможно, в ее независимости от него.

* * *

Нелли послала своего шофера, Хоукера, забрать Гвендолен и отвезти в «Хрустальную чашу». Он загрузил ее вещи в багажник под неодобрительным взглядом миссис Бодли, для которой автомобили с шоферами, похоже, служили признаком распущенных нравов. Возможно, она была права.

По прибытии в «Хрустальную чашу» Хоукер отнес багаж Гвендолен наверх и вручил ей связку ключей от квартиры и клуба.

– Что-нибудь еще, мисс? – спросил он, сложив сумки в прихожей.

Гвендолен отказалась от дальнейшей помощи и попыталась дать ему три пенса, но он попятился, подняв руки и ухмыляясь:

– Нет-нет, мисс, хозяйка пустит мои кишки на подвязки, если подумает, что я беру у вас чаевые. Вы теперь наша.

(«Что бы Фробишер сказал на это?» – подумала она.)

Нелли не встретила ее на новой квартире, но на столе стояла корзина с фруктами и очень красивая ваза с гвоздиками. Розовые, подумала Гвендолен, – очень подходяще, поскольку вся обстановка в квартире была розовая, хотя Гвендолен ожидала увидеть обычные унылые зеленые и коричневые тона. К вазе с цветами была прислонена карточка. Открытка, одна из вездесущих «Достопримечательностей Лондона», что казалось совсем не в стиле Нелли. Гвендолен перевернула изображение Тауэрского моста. Добро пожаловать в ваш новый дом. С уважением, Нелли Кокер. Видимо, девиз дня был «ждите дальнейших указаний».

Вид открытки побудил Гвендолен к исполнению собственных обязанностей по переписке. Она быстро отправила «Здания Парламента» Сисси, а «Тауэр» – барышням Тейт, Роджерсон и Шоу. «В Лондоне очень интересно. Думаю, останусь чуть дольше, чтобы увидеть побольше достопримечательностей». Мистер Дженкинсон, ее поверенный в Йорке, получил изображение собора Святого Павла и извещение о смене адреса. «Я еще побуду здесь; пожалуйста, присылайте всю корреспонденцию по этому адресу. Можете ли Вы порекомендовать какой-нибудь лондонский банк?»

* * *

«Над лавкой» в «Хрустальной чаше» оказалась на удивление хорошо обставленная квартира. Входили сюда через неприметную дверь с маленькой улочки за ночным клубом. Если не знать, ни за что не догадаешься, что квартира и клуб находятся в одном здании.

За дверью поднималась крутая, освещенная газовыми рожками лестница, ведущая к собственно квартире. Гвендолен не питала особых надежд относительно этого жилья, когда, не глядя, согласилась на него.

– Примите это в качестве любезности и жеста доброй воли, – уговаривала Нелли. – Сбережете немало денег, жилье в Лондоне дорогое.

Гвендолен в полезном камуфляже скромной библиотекарши, очарованной яркими огнями столицы, поблагодарила Нелли за такую возможность сэкономить.

Учитывая неприметный внешний вид здания, интерьер оказался сюрпризом – даже потрясением. Ни один большой грязный сапог, похоже, никогда не осквернял этот розовый ковер. Ни одна неуклюжая мужская рука не касалась толстого розового бархата штор. Здесь были глубокие диваны, приглушенный свет ламп под розовыми абажурами, венецианские зеркала с фацетом. Хромированная фурнитура в новой ванной комнате и в безупречной маленькой кухоньке, где явно никогда ничего не готовили. В спальне плиссированные розовые шифоновые абажуры на прикроватных лампах, кровать уже застелена, простыни и одеяла увенчаны пышным стеганым атласным пуховым одеялом. Розовым, конечно.

Был тут и коктейльный шкаф – штуковина из орехового капа в углу, замаскированная под радиолу: Гвендолен обнаружила это, когда пошла искать вечерний концерт оркестра «Савойских орфейцев» и за створками открылось стеклянное зеркальное нутро, полностью укомплектованное сверкающими графинами и бутылками. «Что сказал бы Фробишер обо всем этом?» – подумала она. (И почему она так много времени тратит на мысли о его мнениях?) Она задумалась, нет ли тут где-нибудь радиолы, притворяющейся коктейльным шкафом. Может, и была, но найти ее не удалось.

У Гвендолен создалось впечатление, что в этой квартире никто никогда не жил. Может, ее занимал недавно уволившийся управляющий?

– Этот предатель? – сказала Нелли, неожиданно появившись вечером проверить, как устроилась Гвендолен. – Нет, мисс Келлинг, здесь никто никогда не жил. Я люблю приходить сюда и просто сидеть.

– Сидеть?

– Да, сидеть. Здесь все нетронуто. Незапятнанно. Здесь никогда ничего не происходит. Я нахожу это большим облегчением.

– А я разве не запятнаю, если буду тут жить?

– Не думаю, мисс Келлинг. – Это прозвучало как необычный комплимент.

И вдруг миссис Кокер стала воплощенной деловитостью:

– Мисс Келлинг, мой младший сын, Рамзи, заберет вас завтра вечером и проведет экскурсию по всем клубам – по нашему маленькому королевству. И по «Хрустальной чаше», конечно, Рамзи все объяснит.

Неужели одного вечера обучения будет достаточно?

– О, на самом деле тут ничего особенного знать и не нужно, – сказала Нелли. (Очень небрежно!) – Что ж, мне пора, мисс Келлинг. Приятного вечера.

Она ушла так же стремительно и неожиданно, как появилась.

Итак, подумала Гвендолен, начинается.

Неожиданный визит Нелли нес в себе что-то тревожное, и после ее ухода Гвендолен открыла маскирующийся коктейльный шкаф и налила себе небольшую лечебную порцию бренди для храбрости, а потом устроилась на розовом бархатном диване. В качестве утешительного противоядия от окружающей обстановки она достала старый экземпляр «Крэнфорда», привезенный с собой. Последний раз она перечитывала «Крэнфорд» еще в школе, и миссис Гаскелл[865]865
  «Крэнфорд» (1853) – роман Элизабет Гаскелл.


[Закрыть] показалась ей очень неуместной в модернистской квартире. Айрис Шторм из бестселлера Майкла Арлена пришлась бы здесь более ко двору, чем бедная старая мисс Мэтти.

* * *

Она вздрогнула и проснулась. Похоже, задремала над «Крэнфордом». День выдался долгий. Если бы она подошла к окну и выглянула сквозь шторы, то могла бы заметить мужчину, который прятался в тени дверного проема лавки на улице внизу. По тому, как он смотрел на освещенное окно Гвендолен, его можно было бы принять за тоскующего Ромео, которого почему-то сопровождает зоркая немецкая овчарка.

* * *

Нивен стоял на страже на случай, если Гвендолен Келлинг сделает что-нибудь интересное. Поначалу она казалась самой прямолинейной женщиной на свете; а теперь стала загадкой.

Он удивился, увидев «бентли», остановившийся на другой стороне улицы, и еще глубже вжался в темноту. Хоукер помог Нелли выйти из машины. После тюрьмы она казалась немощной, но возможно, это был спектакль, уловка, призванная обмануть ее врагов ложным чувством безопасности. (Миссис Кокер могла бы дать фору Макиавелли: у нее все было не тем, чем казалось.) Возможно, именно этой логикой она руководствовалась при найме Гвендолен Келлинг, зная с самого начала, что та работает на Аццопарди. Или Мэддокса. Нивен не мог решить, что вероятнее. В какую опасную игру играет Гвендолен!

Нелли вошла в квартиру, через полчаса вышла, и ее увезли. Нивен наблюдал, как розовые лампы в квартире гаснут одна за другой, пока не осталась только одна, бросающая полоску света сквозь шторы.

Рядом что-то зашуршало – крыса, подумал он, но увидел светящийся кончик сигареты, и Ландор вышел из темноты и ухмыльнулся Нивену, приподняв шляпу, словно они братья по оружию с одной миссией. Сторож зарычал ему вслед.

Последняя полоска света погасла. Гвендолен Келлинг легла спать. Нивен представил себе фланелевую ночную сорочку и шерстяные носки. Он поспешно убрался, пока фантазии не зашли дальше, и Сторож последовал за ним.

Пьеро

Освобожденный от оков Фробишер снова сбежал из участка на обход дешевых ювелирных лавок Сохо. Чем дольше медальон лежал в кармане, тем больше инспектор чувствовал ответственность за погибшую девушку, носившую его при жизни.

Витрины полны дешевых побрякушек, здесь вам явно не Бонд-стрит. Большинство этих лавок – еще и ломбарды. Многие выполняют и третью роль – скупщиков краденого у лондонских воров. Никто не узнал медальон. А если бы и узнали, сказали бы инспектору? Продавцы робели еще до того, как он показывал удостоверение. Они распознавали представителя закона с первого взгляда. Инспектор знал, что в этих лавках ловить нечего, но обход был конкретным действием, позволяющим поставить галочку в списке. Девушки, выловленные из реки, приносили с собой мало вещественных доказательств.

Он вошел в очередную ювелирную лавку, на Мирд-стрит. У входа стоял прилавок с разными безделушками под стеклом. Крестильный браслетик, наводящий на мысли о судьбе носившего его ребенка. Мужской перстень-печатка с выгравированными инициалами. Он мог пригодиться только человеку с такими же инициалами. (То есть не Фробишеру.) И маленькая брошка, птичка из золота и синей эмали.

– Bleu de France[866]866
  Французский синий (фр.).


[Закрыть], – сказал ювелир. – Так называют этот цвет. Она французская, fin de siècle[867]867
  Конец века (фр.), стык XIX и XX вв.


[Закрыть]. Только что поступила, продали мне пару дней назад. Я дал хорошую цену.

– Она продается?

– Это лавка, – сказал ювелир, бросив на Фробишера жалостливый взгляд, – здесь все продается.

Наверняка ведь Лотти понравится такая миленькая вещица? Лотти француженка, она восприимчива к красоте. Что-то было в этой маленькой брошке – может быть, галльское происхождение или просто шарм, и Фробишер подумал, что жена оценит ее. А может, его просто грызло чувство вины за холостяцкие мысли о Гвендолен Келлинг. Он одолжил у ювелира лупу, чтобы проверить, нет ли гравировки на обратной стороне.

– Прекрасный заделанный реверс, – сказал ювелир. – Признак качественной работы, так-то вот.

На броши была гравировка, не чье-то женское имя, а надпись крошечными буквами: «Моей любимой». Больше ни для чего не хватило места. Безразмерное признание – удобно, подумал Фробишер и спросил:

– Сколько?

– Для вас пять фунтов, сэр.

– Пять?!

– Глаз – настоящий бриллиант.

– Очень маленький.

– Так и птичка маленькая. Три.

– Как насчет двух?

– Вы меня убиваете.

– И коробочку.

Конечно, этот человек еще и ростовщик. Лишь позже, уже вручив подарок жене, Фробишер осознал, что слишком легко принял на веру слова ювелира о законном происхождении броши.

Затем он обошел оптиков, но купить очки не соблазнился. Не тот подарок, который оценила бы Лотти. У нее отличное зрение.

Никто не узнал очки мертвой девушки, но Фробишер и не ожидал этого.

Он успел в автосалон «Остин» на Оксфорд-стрит как раз перед закрытием.

– Карета подана, – сказал продавец.

* * *

Фробишер ехал со скоростью улитки: не хотелось сбить пешехода в первую же поездку, да и в любую другую тоже. До этого он водил машину только однажды – полицейский водитель преподал ему основы пару недель назад.

Свобода открытой дороги манила. Можно было бы пригласить Гвендолен Келлинг покататься с ним, совершить небольшую поездку. Они могли бы доехать до «Орла» в Амершеме и пообедать в садике при пивной, если погода будет хорошая. И дальше тоже – вместе исследовать южное побережье. Гастингс, Бродстерс, Рай, или, дальше вглубь страны, Кукэм или Райгит. Понадобится дорожный атлас и, возможно, какой-нибудь справочник шофера.

Фробишер внезапно осознал, что это нелепое мечтание загнало его в ловушку Пикадилли-Серкус. Тут шли строительные работы – расширяли станцию метро, – и он проехал по кругу несколько раз, не в силах найти выход. Эрос уже сбежал от этого хаоса на время работ. Хотя, конечно (Фробишер порадовался, что у него нет детей, которых можно пичкать ненужными фактами), это был вовсе не Эрос, а его брат Антэрос, олицетворяющий совсем другой вид любви, любовь милосердную и бескорыстную, а не страсть и вожделение Эроса. От мысли об эротической любви Фробишеру стало неловко и полегчало лишь тогда, когда он наконец вырвался из объятий площади и смог надавить на педаль газа. (Все предшествующие дни он усердно зубрил названия частей машины.)

На перекрестке Суоллоу-стрит он заметил на тротуаре шарманщика. Похоже, тот заодно торговал животными – вокруг стояли коробки и клетки. Фробишер заметил канареек, волнистых попугайчиков и выводок полосатых котят. Может, Лотти обрадуется котенку? Все женщины любят котят, правда же? Он вспомнил те тюльпаны. Может, лучше не делать выводы про всех женщин. И вообще Лотти не похожа на других.

Он подъехал к бордюру – это оказалось более сложным маневром, чем он предполагал. Шарманка наигрывала довоенную мелодию «Хочу я встретить девушку, похожую на мамочку, на мамочку мою»[868]868
  «I Want a Girl, Just Like the Girl That Married Dear Old Dad» (1911) – песня Гарри фон Тильцера и Уильяма Диллона.


[Закрыть]. Собственная мать Фробишера была доброй душой и бесконечно прощала миру его изъяны. Как бы Фробишеру жилось с такой женой? Но теперь уже поздно.

На шарманке сверху вместо обычной обезьянки сидела собачка, маленькая, вроде терьера, в неуместном костюме Пьеро, включая маленькую коническую шляпу, залихватски заломленную набок, – она удерживалась на голове резинкой. Фробишер вылез из машины. Собака бесстрастно смотрела на него. Невозможно было прочитать, что творится у нее в голове – в основном скука, подозревал Фробишер. Собаки редко обладают свободной волей, они постоянно во власти чужой прихоти. Не так уж отличаются от людей, если подумать.

Он начал день с Пьеро и, похоже закончит тоже с Пьеро. Судьба смеется над ним.

– Сколько за собаку? – спросил он у шарманщика.

– Она не продается.

– Все продается, – сказал Фробишер.

* * *

Когда он наконец добрался домой, Лотти удивила его солнечным настроением и bouillabaisse[869]869
  Буйабес, сложный рыбный суп с морепродуктами и жареными овощами, – традиционное блюдо французской кухни.


[Закрыть] на ужин. Фробишер совсем не любил рыбный суп, но очистил тарелку и попросил добавки, чтобы отблагодарить за перемену погоды в доме. Лотти уже приколола брошь к воротнику блузки.

– Un oiseau bleu[870]870
  Синяя птица (фр.).


[Закрыть], – сказала она, вжавшись лицом в его шею. Как хорошо на время освободиться от мыслей о Гвендолен Келлинг.

Фрезии

Именно запах цветов вытянул Эдит из глубин, ошарашив сильно и неприятно, как нашатырный спирт. Эдит разделяла мнение матери о цветах, но сочла необходимым отблагодарить за приношение, слабо приподняв бровь. Фрезии лежали на подушке рядом с ее головой – неужели нельзя было придумать места получше. Найди вазу, ради всего святого, подумала она.

– Это ты? – прохрипела она.

(Разумеется, это был он.) Он сел на край койки Эдит, придавив ей ногу. Эдит попыталась поднять голову и не смогла. Она была ужасно слаба, словно из нее выкачали все соки. Губы потрескались и пересохли, жирные волосы, она знала, прилипли к черепу. Было унизительно, что ее выставляют напоказ в таком виде. Вот что плохо в больницах – любой может войти в палату и глазеть на тебя, когда ты в унизительном положении, выглядишь хуже некуда. Она неловко повернула голову, пытаясь уйти от тошнотворной приторной сладости фрезий, и тихо вскрикнула от боли – раскаленные иглы запульсировали в животе.

– Милая, тебе уже лучше?

Он очень давно не говорил ей ласковых слов. Должно быть, испугался, когда она постучалась в двери смерти. Что случилось бы, если бы они открылись и она переступила порог? Несомненно, она была бы осуждена за свои грехи. Не нашлась бы что сказать в свое оправдание.

– Я в порядке, спасибо, – пробормотала она. – Тебе необязательно было приходить.

– Конечно, я не мог не прийти. Ты мне очень дорога.

Дорога? Какое неправдоподобное слово для него. Просто нелепое.

Который час? Не слышно обычного фонового гула, сопровождающего часы посещений. Что, если ее родные застанут его здесь? Они сделают выводы. И будут правы. Он держал ее за руку, едва касаясь. Это было неприятно, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не отдернуть руку, но он редко бывал нежен, поэтому она терпела. Она представила, как входит Нелли и видит их. Эта мысль вызвала у нее глубокое беспокойство. Она во многом призналась Нелли, пока они ехали в машине, но есть вещи, о которых ее мать никогда не должна узнать. Именно Эдит, а не Гвендолен Келлинг – причина падения дома Кокеров. Теперь Эдит может искупить свою вину, только предотвратив крах.

Лампы были зажжены, неприятные зеленые шторы на окнах – задернуты. Но занавески, отгородившие остальную часть палаты, раздвинуты. Любой может заглянуть. Эдит боялась, что снова появится Нелли. Да который же час? (И какой сегодня день?)

– Сейчас время посещений? – тревожно спросила она.

Нелли уже заглядывала, не придет ли она снова? Эдит надеялась, что нет.

– Нет, я заскочил по пути со службы домой. – У него есть дом и все, что с тем связано, но он редко упоминает об этом. Эдит знала, что у него недавно появился еще один ребенок. Плодовитая семья. Эдит однажды видела его жену на улице, под руку с ним, у входа в ресторан. Жена оказалась более привлекательной и менее затюканной, чем Эдит хотелось бы думать.

Как он прошел мимо старшей медсестры? Будь ты хоть самим королем, но если сейчас не время посещения больных, с трех до четырех, тебе укажут на дверь. Если только ты не Нелли, конечно.

Он рассмеялся:

– Сказал, что по служебному делу. Все равно меня тут знают. Ты была без сознания какое-то время, врачи сказали, что ты тяжело перенесла наркоз. Заражение крови. Как же это случилось?

Вот, значит, что ему сказали? Нелли, должно быть, щедро одарила персонал.

– Неизвестно, – ответила Эдит. – Может, на ржавый гвоздь наступила.

Она никогда не расскажет ему правды.

Он заметно вздохнул, она видела, как он собирается с мыслями, – это была прелюдия к вранью. Она знала его.

– Ты ведь ничего не сказала? – спросил он как бы между прочим. – Пока приходила в себя? Люди, бывает, болтают при выходе из наркоза.

Она уставилась на него. Так вот почему он здесь? Не из заботы о ней, а чтобы убедиться, что она случайно не проболталась. Ей вдруг стало холодно. От запаха цветов ее затошнило, и она махала рукой, пока мужчина не схватил эмалированный тазик и не помог ей сесть. Ее вывернуло наизнанку.

– Ну ничего, ничего, – приговаривал он, растирая ей спину.

У него уже есть дети, напомнила она себе.

Что, если бы она и впрямь его заложила? Или сказала ему, что собирается? Сказала бы, что с нее хватит его игр и она собирается его сдать? Что бы он тогда сделал? Ее мозг лихорадило. Она знала, что этот человек беспощаден, тем он ей и нравился, но что, если он обратит эту беспощадность против нее? Придется быть начеку. Эта мысль придала ей немного сил, и она сказала:

– Тебе лучше уйти.

– Скоро увидимся, Эдит. – Он клюнул ее в липкий лоб.

После его ухода ей стало легче. Вошла медсестра:

– Какие прекрасные цветы, мисс Кокер, я поставлю их в вазу.

Эдит все еще видела его в коридоре. Видела, как на него выскочила из засады одна из ночных медсестер, видела, как он включил шарм. Он не смог бы достичь своего нынешнего положения без шарма. Послышалась трель глупого смеха медсестры. Та сказала:

– А вы-то что здесь делаете? Неужели пришли нас всех арестовать, а, господин инспектор Мэддокс?

* * *

Мэддокс! Нелли так изумилась – а с ней это редко бывало, – что охнула вслух, отчего проходящая мимо медсестра спросила, всё ли в порядке.

– Вполне, спасибо, – сказала Нелли.

– Вы кого-то ищете? – настаивала медсестра.

– Уже нашла, спасибо, – сказала Нелли, глядя в конец коридора, где находилась палата Эдит. Занавески были раздернуты (надо будет поговорить об этом с кем-нибудь), и Нелли все видела совершенно отчетливо. Медсестра задержалась – время посещений давно прошло, и ее смущало присутствие Нелли, но Мэддокс не единственный, кто умеет обойти правила. По опыту Нелли, новенькая фунтовая банкнота служит билетом на вход куда угодно (и на выход тоже). У нее в кармане шубки (соболиной) лежал целый ворох таких. Несмотря на все искусство портнихи с Чандос-плейс, даже она не могла скроить шубу так, чтобы Нелли не выглядела неким гигантским млекопитающим. («Бобр или очень крупная выдра, – сказала Бетти сестре. – Когда она умрет, эти соболя будут мои». – «Если она умрет», – ответила Ширли.)

Нелли жестом отпустила медсестру. Та обнаружила, что послушно удаляется, очарованная таинственной силой Нелли.

Эдит призналась матери, когда была при смерти, на заднем сиденье «бентли».

– В грязном переулке? – сказала озадаченная Нелли. – Баба со спицей и ложкой?

А ведь на Харли-стрит прекрасные клиники, и можно было бы отвести Эдит туда. Чем она вообще думала?

Однако Эдит не призналась, кто отец.

– Кто он? – настаивала Нелли. – Он женат?

Но Эдит хранила молчание, а затем лишилась чувств, и Нелли осталась в неведении, а это было положение, в котором она не любила находиться. Мужчины никогда не увивались за Эдит. Она казалась маловероятной кандидатурой для страсти.

А вот теперь Нелли крадется на цыпочках, шпионя за собственной дочерью в надежде, что таинственный любовник покажет свое лицо. Это определенно задача не для наемного сыщика. Слишком личное.

Вот он, сидит на краю ее кровати у всех на виду. Мэддокс – Мэддокс, подумать только! – держит Эдит за руку, как обычный ухажер. Он встал, собираясь уходить, и Нелли скользнула из виду за ширму, хоть и успела увидеть, как Мэддокс наклонился и поцеловал Эдит на прощание.

Все время, пока Нелли была в Холлоуэй, Мэддокс соблазнял Эдит. Эдит была ключом к империи Кокеров – поверни ее как надо, и откроется вход. Книги, деньги, связи, все устройство. Беременность была бы для него вишенкой на торте. Он завладел бы не только их тайнами, но и ее кровью, хотя это, по сути, одно и то же.

* * *

Мэддокс соблазнил Эдит. Эдит, самую надежную из ее детей. Эдит нужно вернуть в лоно семьи и защитить от Мэддокса, который, несомненно, использует ее в своих целях. Он уже причинил ей вред, сколько еще разрушений он может принести? Эдит, им всем.

Пускай Нелли разуверилась во всем – Бог, терпение, цветы, все это уже давно выброшено на обочину, – она еще верила в верность. Она всегда знала, что Мэддокс однажды предаст ее, в нем не было ни одной надежной косточки, но того, что он сделает именно такой ход, Нелли не ожидала.

Убедившись, что он ушел, Нелли направилась к «бентли», припаркованному в переулке, подальше от любопытных глаз.

– Домой? – с надеждой спросил Хоукер. Он рассчитывал сегодня закончить работу пораньше.

– Нет, высади меня у «Аметиста», – сказала Нелли. Она стала бы бабушкой, если бы не вмешалась спица. От этой мысли ее замутило.

* * *

Прежде чем покинуть больницу, Нелли поймала молодую санитарку из ночной смены и велела ей задернуть занавески, отгораживающие Эдит.

– И фрезии эти уберите. Выбросите в мусор.

Санитарка не выполнила указания, а вместо этого в конце смены забрала цветы домой и отдала матери.

– Фрезии, – сказала та. – Какая прелесть.