Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 230 (всего у книги 241 страниц)

Рахман срочно мобилизовал людей и вскоре прибыл на место катастрофы, где царил хаос, а едкий дым застилал груды обломков.

И он сразу все понял.

Они опоздали. Кое-кто приехал раньше.

Рахман здраво рассудил, что столь быстро среагировать могли только израильтяне. Агенты Моссада[1025]1025
  «Мосса́д» (полное название – «Ведомство разведки и специальных задач») – национальная разведывательная служба Израиля. В её основные обязанности входят сбор разведывательной информации за пределами страны, проведение тайных специальных операций за рубежом и борьба с терроризмом.


[Закрыть] в аэропорту собственными глазами видели начало катастрофы. Они отслеживали траекторию падающего самолета, и сразу после взрыва со стоянки Схипхола на бешеной скорости сорвалось несколько автомобилей марки «Фольксваген» без номеров.

Но у Рахмана была и другая версия, вполне логичная при таком количестве обломков. До него дошли слухи, что ценные контейнеры и уцелевшее имущество из под завалов вытаскивали не только спасатели в герметичных защитных костюмах «Дрегер», но и обычные гражданские мародеры из числа местных жителей. Из-за этого на месте падения регулярно вспыхивали потасовки между ними и людьми в белых комбинезонах.

Вопрос заключался в том, кто были эти люди и что именно они утащили.

В этом и состояла новая задача Рахмана: отыскать тех самых гражданских мародеров, у которых осела уцелевшая в огне часть секретного химического груза.

Багдад и его союзники не слишком горевали из-за трагедии: нелегальный канал поставок израильтян был перекрыт. Несмотря на смазанный финал операции, Рахман вышел сухим из воды. Он вернулся к обычным делам, и следующие четыре года текли спокойно. До тех пор, пока в Курдистане не взяли в плен Констанда де Вере. И тогда какому-то нелепому и суетливому штабному чинуше из центрального аппарата пришла в голову мысль: пусть живущий в Голландии брат Де Вере исправит ситуацию – отыщет уцелевшую при крушении часть груза и переправит ее на Ближний Восток.

Рахман отнесся к затее со скепсисом. Как можно требовать найти то, существование чего даже не доказано? И почему они уверены, что груз все еще в Голландии?

За эти четыре года на поиски бросали лучших агентов, но безрезультатно. И кого же решили привлечь теперь? Марка де Виреса и его строптивого исполнителя Петера де Бура. Просто смешно.

Глупая, обреченная на провал затея.

Из соседней комнаты теперь доносились лишь редкие стоны. Действие побоев Аайеда постепенно проходило.

– Что делать с этими двумя кретинами? – спросил Аайед с равнодушным видом провинциального мясника, готового свернуть шею человеку с той же легкостью, с какой режут барана.

По сигналу Рахмана двое других агентов затащили избитых мужчин в кабинет. Марк де Вирес брезгливо уставился на их окровавленную обувь и грязные следы на ковре. Он поднялся, обошел пных кругом и пнул сперва мелкого по колену, а затем крупного в пах. Просто чтобы показать, кто здесь главный. Не этим двоим, корчившимся на полу, а Рахману и его команде.

– Кончить их или просто выкинуть? – спросил Рахман. Сам он склонялся к первому варианту – мелких дилеров он терпеть не мог.

– Убить? И не думай. Вышвырните их вон! – Марк де Вирес снова покосился на ковер – пачкать кабинет сильнее он явно не хотел. – Вы больше не станете лезть к Петеру де Буру, ясно? – бросил он.

Оба поспешно закивали.

– Но если хоть раз покажетесь в Валлетйес – вам конец.

Здоровяк, похоже, проникся глубже всех. Казалось, он готов был ползать на коленях и целовать ботинки де Виреса.

Они согласились бы на любые условия.

Все это время де Бур даже не шелохнулся. Хотя его тело и обмякло после ударов Рахмана, дышал он ровно.

Как только нападавших выпроводили в лифт, у Рахмана снова зазвонил телефон. Люди из Харлема сообщили, что проникли в дом Петера де Бура и нашли Рина тен Хагена, забившегося под книжный шкаф в подвале. Тот пытался целиться в них из игрушечного пистолета, обмотанного изолентой, за что был жестоко избит. Теперь его увезли и заперли в обычном месте – в звуконепроницаемой комнате.

Рахман был удовлетворен. Все складывалось отлично. Отныне никто из участников этой драмы не сможет сделать и шага без его ведома – он лично за этим проследил. С улыбкой он повернулся к Петеру де Буру, который безучастно смотрел на край стола: – Тебе просил передать привет Рин тен Хаген. Он отправился на небольшой отдых за наш счет и извиняется за беспорядок в твоем подвале. Надеется когда-нибудь вернуться и прибраться там.

Морщины на лице де Бура стали глубже.

Де Вирес потер лицо руками: – Да, надежда умирает последней. Но мы ведь его не разочаруем, правда, Петер?

Рахман знал эту процедуру. Спектакль близился к концу.

– Но это при условии, что в воскресенье мы получим отчет по «Кью-Петрол». Иначе мы убьем Рина, усек?

В глазах де Бура читалось упрямство. Пришло время де Виресу показать, кто здесь диктеует условия.

– И Никки Ландсаат вместе с ним, – добавил Рахман, заметив, как вздрогнул от этих слов де Бур. Это всегда работало. Любовь – величайшая уязвимость человека. Она ломает любую волю и плавит любые сердца.

Де Бур вскочил со стула, но Рахман вовремя отступил на шаг. Это движение он тоже просчитал заранее.

– Остынь, Петер, – послышался голос де Виреса. – Пока это лишь угрозы, но поверь, они не пустые. Прямо сейчас ты сядешь и выслушаешь суть следующего задания, которое тебе предстоит выполнить. – Де Вирес соединил кончики пальцев. Глядя на него, трудно было понять, как близко его мир подошел к краху. Как отчаянно он нуждался в том, чтобы де Бур подчинился и преуспел. Но Рахман знал это наверняка.

– Задание несложное, – продолжал де Вирес. – Нужно найти кое-что, что мы потеряли в той катастрофе, и сделать это немедленно – Багдад не намерен больше ждать. Срок тот же – воскресенье. К Никки Ландсаат у нас претензий нет, пока мы не получим желаемое. Возьми ее себе в помощники, раз уж так влюблен – она девка расторопная и толковая. Но держитесь подальше от полиции и вообще от любых союзников. И особенно – от американцев и их цепного пса Рэндольфа Фишера.

Вы одни, зарубите это себе на носу. И время пошло.

Глава 42

Она плакала, пока не иссякли силы, потом запахнула кимоно и распахнула окно, выходящее на улицу. Из водосточного желоба с шумом взлетели птицы, а пожилой мужчина в доме напротив тут же показался из своего темного укрытия за занавеской, желая быть в курсе событий.

Не обращая внимания ни на кого, она глубоко вздохнула, вытерла слезы, тихо вздохнула и замерла. Этот день забрал у нее слишком много сил, но теперь все было позади.

– Я люблю тебя, и ты любишь меня, я знаю это, – произнесла она в окно так громко, что лицо соседа напротив оцепенело.

На мгновение он обнадеживающе улыбнулся.

Почувствовав приближение сумерек, она запустила руку под кимоно и прижала ладонь к теплому обнаженному животу. «Здесь, маленькая бабочка, – подумала она. – Здесь скоро найдет покой твое дитя, и я верну ее, чтобы замкнуть этот круг».

Внутри нее все трепетало, тело мелко дрожало. В этот вечер с ней был Петер, и она прикоснулась к вечности. Она запрокинула голову, вглядываясь в серовато-белое ночное небо, отражавшее огни города.

На какое еще большее счастье может надеяться человек?

Свет фар мопеда нарушил тишину улицы задолго до того, как донесся треск его моторчика. Это был патрульный полицейский. Он снял перчатки и записал номер дома над входной дверью. Никки поняла: он идет к ней.

К ней.

– Марлен Ландсаат? – Под мышкой у него была папка, но заглядывать в нее он не стал. – Два часа назад мы задержали вашего отца. Я пришел сообщить, что он признался в убийстве вашей младшей сестры Элизабет, которую также звали Милле.

Она покачнулась и отступила назад, но успела опереться обо что-то прежде, чем полицейский подхватил ее за руку. Мир рушился.

– Мне очень жаль, но мы решили, что будет лучше сразу приехать к вам, несмотря на позднее время. Для вас это был тяжелый день, Никки Ландсаат. – Он посмотрел на нее с дежурным сочувствием. – Есть ли кто-то, кто мог бы остаться с вами на эту ночь?

Она невольно покачала головой, но тут же взяла себя в руки. – Да. Да, конечно, есть. – Ее голос задрожал, и ей пришлось прокашляться, прежде чем задать вопрос. – Вы говорите, он признался. Как именно?

У полицейского были густые, выразительные брови. Она уставилась на них, слушая, что он говорит.

– Ну, даже не знаю, как сказать, но, похоже, это несчастный случай. Ваш отец совсем расклеился, когда мы рассказали ему о случившемся.

– Несчастный случай?

– Ну, строго говоря, нет, но убивать вашу младшую сестру он точно не собирался, это факт. – Брови полицейского сошлись домиком. – Мне придется это озвучить, так что простите за прямоту. Понимаете, он хотел убить вас, госпожа Ландсаат. И он уже во всем сознался. – Он опустил глаза, и его грозный вид улетучился. – Это был попперс, который он подлил в пивные бутылки. Очень много попперса.

Взгляд Никки затуманился.

Полицейский оставался в квартире ровно столько, сколько требовалось, чтобы изложить суть допроса ее отца и убедиться, что она держится. Он и представить себе не мог, какая буря эмоций бушевала в ее душе. Но она лишь слабо улыбнулась и поблагодарила его.

Когда он ушел, она долго стояла в темном коридоре, шепчась сама с собой и невидимыми духами. Безумие подкрадывалось совсем близко, испытывая ее на прочность.

«Все мы – часть чего-то большего, чем мы сами!» – шептала она. «И некоторым людям выпадает доля быть героями историй, которые пишутся сами собой, хотят они того или нет. Так уж всё устроено». Она протянула руку в воздух и почувствовала, как ладонь становится легче, словно поддерживаемая невидимой силой. «Воды с луны не достать. Видишь, мама, я помню твою индонезийскую пословицу». Она рассмеялась и крепко сжала пальцы в воздухе – по руке отчетливо разлилось тепло. «Кто там перерезал ахилловы сухожилия пленным врагам, чтобы они не могли сбежать?» Она улыбнулась. «Сегодня ночью меч соскользнул с моего ахиллова сухожилия, не задев его. Да». Она склонила голову на плечо. «И вместо меня испытать это на себе пришлось кому-то другому».

Затем она снова успокоилась,и мысли выстроились по порядку.

Она зажгла свет на кухне и долго смотрела на приоткрытую дверь кладовой. Какая горькая ирония в том, что самое уютное и полное воспоминаний место в доме стало для Милле склепом. Никки распахнула дверь настежь, коснулась каждой фигурки, словно прощаясь с ними навсегда, а затем присела на корточки и уставилась на узорчатую напольную плитку, складывавшуюся в изображение бабочки во всей красе.

Здесь хранилось все то богатство, которое мать собирала всю свою жизнь, а теперь она собиралась бросить все это и уехать. Кому теперь все это достанется? Разве она могла отдать все это Беа или Хенку, если мать сознательно обделила их в завещании?

Вдруг ее внимание привлекла крайняя плитка в углу, прямо под дверной петлей, у самого порога. На ней был изображен крест, а стык вокруг нее казался темнее остальных, словно затирку оттуда специально выскоблили.

Она нажала на нее и заметила, что плитка слегка покачнулась, а вместе с ней шевельнулся и порог – казалось, он держался на месте лишь благодаря слою лака.

Она оглядела маленькую каморку. Каким же жалким и бедным было царство ее матери, если все в нем держалось лишь на нитях прошлого да на потеках лака и краски, скопленных за долгие годы.

Никки отпустила порожек, но он не встал на место, как она ожидала, а остался приподнятым на пару сантиметров над полом. Она сильно надавила, чтобы вернуть его в прежнее положение, но вышло наоборот: лак по краям растрескался, и порог окончательно отделился от пола.

Тогда она просунула пальцы под порог, чтобы ухватиться поудобнее, и полностью сдвинула его в сторону. С изумлением она заглянула в вековую пыльную пустоту межэтажного перекрытия.

Ниша шириной более полуметра была до отказа забита стоящими на торце книжными переплетами.

Первую книгу было труднее всего вытащить. Никки понюхала ее: затхлый запах пробудил смутные предчувствия, отчего у нее задрожали руки. Стоило ей открыть переплет, как она мгновенно поняла почему. Смотреть на это было больно, но в то же время отрадно. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы.

Это был фотоальбом, и на всех снимках были запечатлены только двое: сама Никки и ее мать. Маленькая девочка в нарядной пышной юбочке держит маму за руку. Каждая фотография говорила сама за себя, переворачивая все представления, на которых Никки строила свою жизнь. С каждой новой страницей дышать становилось все труднее. Она задержала взгляд на последнем снимке. Мать тогда еще была красивой женщиной с высокими скулами и белозубой улыбкой, ослеплявшей зрителя, несмотря на зернистость фотографий и бурые пятна времени, проступившие от долгого хранения.

Она закрыла альбом, вытащила из ниши остальные три и разложила их рядом, чтобы видеть все сразу.

На каждом переплете красовалась изящная надпись на индонезийском языке. Всего одно короткое слово. Никки не умела читать по-индонезийски, но сразу поняла, что перед ней. Один альбом для Хенка, один для Беа, один для Милле и один для нее самой. По фотоальбому на каждого ребенка. Снимки матери с каждым из них по отдельности.

На миг в ней вспыхнула ярость. Ярость из-за того, что мать скрывала существование этих альбомов. Ярость из-за ее многолетней двойной игры. Из-за любви, которой хватало лишь на период их детства. Из-за чувства вины, которое столько лет тяготило плечи Никки, и из-за того, что у матери не нашлось сил избавить ее от этого бремени.

Дукун отлично сделал свое дело.

С бьющимся сердцем она открыла альбом Милле – самый новый на вид. На этих снимках мать уже выглядела исхудавшей и бледной, но улыбка оставалась такой же сияющей. Она крепко прижимала к себе малышку, запустив тонкие пальцы в ее гладкие темные волосы. Казалось, в этих объятиях она находила сам источник жизни – с такой силой ее любовь к ребенку исходила от каждого снимка.

Ком в горле Никки мешал вздохнуть.

Она раскрыла все альбомы, переводя нежный взгляд с Милле на Хенка, с Хенка на Беа и обратно. Разве отличались эти радостные улыбки и объятия от тех, что она видела в своем альбоме? И ответ был столь же очевиден.

Разницы не было никакой. Насколько сильно мать отдалилась от них, когда они подросли, настолько же преданно она любила их в младенчестве. Эти украденные мгновения составляли всю суть жизни молукканской женщины, и в те часы, что они с фотографом запечатлели на пленке, реальности дукуна не существовало. Этим было сказано все. То, что совершил дукун, оставалось на его совести, но это не могло изменить того, что ее мать чувствовала глубоко в душе. Это принадлежало только ей. Все остальное было делом рук дукуна. В этом и заключалась правда.

Никки внимательно вглядывалась в лица на снимках. Насколько она могла судить, ни ей, ни ее братьям и сестрам на фото не было больше четырех-пяти лет. Она помнила их детство, и особенно отчетливо – Милле. Помнила ее ангельский смех, способный на миг разогнать любых демонов. Какой чудесной она была – веселой, кроткой, всегда прижимающей к себе плюшевого мишку.

Никки долго размышляла, пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль, но та не давалась. Она думала снова и снова. Думала до тех пор, пока в памяти не вспыхнул яркий свет. До тех пор, пока смутное припоминание не сменилось вихрем чувств и образов, самой сутью воспоминания. Она продолжала вызывать его в памяти, пока голова не опустела, наполнилась вновь и снова опустела, и тогда все прояснилось окончательно. Счастливый день из далекого прошлого, в каморке у индонезийского фотографа в каком-то далеком районе города.

Никки с матерью ехали на трамвае, долго шли пешком, а потом снова пересели на трамвай. Они смеялись, пели, щипали друг друга, и солнце стирало все заботы с их веселых лиц. Да, именно там они и были – в гостях у фотографа. Вот какая вспышка запечатлелась в ее памяти – яркий, неожиданный свет блица. Все происходило именно так. С разницей в несколько лет каждый из детей совершил это путешествие. Никки, Хенк, Беа и Милле. И для каждого из них это был лучший день в жизни. Для ее братьев и сестер, для нее самой. И для их матери.

Она грустно покачала головой. Как можно было забыть такое? Неужели крупицы мимолетного счастья оказались погребены под грузом последующих невзгод? Они все повзрослели, и дукун заявил свои права. Пророчество сбылось, и лишь Никки удалось спастись. Отец не смел ее тронуть. Теперь она знала, что была избранной, но той любви, которой светились эти фотографии, ей больше узнать не пришлось. Всю жизнь она считала себя нелюбимой, хотя это было неправдой. С этим осознанием к ней пришло освобождение от чувства вины.

В то мгновение она поняла, что человека и его мир невозможно постичь, глядя на них лишь под одним углом.

Глава 43

Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.

Она тоже не спала всю ночь, но ее лицо буквально светилось от счастья.

Ровно до тех пор, пока он не рассказал о случившемся.

После того как люди Марка де Виреса высадили Петера на Дворцовой площади, он поймал такси до дома. С момента исчезновения Маттейса Бергфельда прошло больше суток, и теперь Петеру во что бы то ни стало нужно было выяснить, не постигла ли Рина та же участь.

Он видел, на что они способны. Рахман спрашивал де Виреса, стоит ли прикончить Франка и Хенка – и пусть тот отказался, само упоминание об этом говорило о многом.

Когда он добрался до дома в Харлеме, окна были темны, а все двери на втором этаже плотно заперты.

Сначала он заглянул в комнату Рина: судя по царившему там привычному хаосу, в этот вечер хозяина в ней не было. Тогда он вошел к Мари.

Она рассказала обо всем с испугом в глазах. Рассказала, как слышала шум и приглушенные крики из подвала, а затем возню в прихожей. Потом захлопнулась входная дверь, и она осталась одна.

Значит, все подтвердилось. Они схватили Рина.

Он попытался успокоить ее, переводя разговор на пустяки, и просидел у ее постели полночи. Она даже не заметила его разбитого лица и усталых глаз. Бедная, наивная Мари просто искала душевного покоя и почти обрела его.

Затем он снова отправился в город. К Никки.

На неубранной постели Никки лежали четыре раскрытых фотоальбома. Она смахнула их на пол, притянула Петера к себе и, прижавшись лицом к его лицу, рассказала об аресте отца и о найденных снимках.

«Мы со всем справимся!» – подумал он, зарываясь лицом в ее пахнущие свежестью волосы. Она должна стать его навсегда, это было единственное, ради чего стоило жить.

Потом она повела его в кладовую и показала очертания бабочки на треснувших плитках пола и безделушки на стенах. Облупившиеся ритуальные куклы, висевшие повсюду, лоскуты батика, запах сушеных кокосовых волокон и трав вызвали у него щемящее чувство дежавю.

Да, этот крошечный мирок, воссозданный матерью Никки, буквально ошеломил его. Он казался бедным и одновременно невероятно богатым – совсем не похожим на то, к чему он привык.

Какое-то время они стояли в объятиях друг друга, увлеченные новыми жизненными возможностями, близостью друг друга и манящим миром кладовой. Никки почти не спрашивала о подробностях того, что произошло ночью. Вместо этого она прикладывала влажные прохладные компрессы к ссадинам и кровоподтекам на его шее и лбу и целовала его так нежно, что усталость и изнеможение почти полностью отступили. Даже рассказ Петера о том, как жестоко Рахман и его прихвостни обошлись с Франком и особенно с ее братом, казалось, мало ее задел. Лишь когда он упомянул об участи Рина, на ее лбу пролегли глубокие морщины. Она ведь и сама на собственной шкуре испытала, на что способны Рахман и его подручные. Невинных они не щадили.

Он обнимал ее какое-то время, давая выговориться о Милле, и пообещал пойти вместе с ней к гробовщику, чтобы договориться о похоронах сестры.

Затем они медленно пошли по улицам, взявшись за руки.

У гробовщика все прошло тихо, без лишних слов. Никакой пышности, скромный гроб за пятьсот двадцать гульденов и небольшой камень. Никки держалась хорошо, но вдруг показалась ему совсем юной и беззащитной.

После этого он вкратце обрисовал задачу, которую де Вирес поручил ему решить в столь сжатые сроки. Загадку катастрофы в Бейлмермере. И они принялись за дело.

Петер отлично программировал, но когда дело доходило до поиска в Интернете, на фоне Никки любой казался дилетантом. Она ввела несколько ключевых слов, за секунду проанализировала результаты, ввела новые, и меньше чем через полчаса перед ними прояснилась большая часть событий, связанных с катастрофой в Бейлмермере.

Это была самая страшная авиакатастрофа в истории Нидерландов.

Большинство людей смотрели спортивную трансляцию по телевизору, когда эфир прервали экстренным сообщением. Комментатор предположил, что погибших может быть очень много.

За считаные часы этот район наводнили журналисты со всего мира. В истории голландской прессы шире освещались разве что отречение королевы Юлианы, коронация Беатрикс и последовавшие за ней беспорядки, устроенные амстердамскими сквоттерами, требовавшими жилья вместо празднований.

Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года предстала перед ними как траурное зрелище, шквал звуков и кадров с обезумевшими от горя людьми, плачущими родственниками и паникующими добровольцами, которые тщетно пытались вызволить пострадавших из-под гор искореженной арматуры и битого бетона.

Произошло нечто совершенно немыслимое, и обычные люди падали на колени, благодаря всевышнего за то, что беда обошла их стороной.

Но, как часто бывает в подобном кошмаре, многие скрытые детали катастрофы остались без внимания. Ведь речь шла не просто об упавшем на дом самолете и множестве оборвавшихся жизней. Здесь скрывалось нечто иное.

То, о чем Петер до сегодняшнего дня даже не подозревал.

Грузовой лайнер врезался в угловую многоэтажку точно в месте стыка секций. Это был десятиэтажный дом с галереями и балконами, типичный для этого спального района. Теперь его центральную часть срезало, словно кусок торта, оставив зияющую брешь и дымящуюся десятиметровую груду бетона.

Бейлмермер нельзя назвать элитным пригородом Амстердама. Подавляющее большинство жителей района не смогли бы подтвердить свою родословную даже на пару десятилетий назад. Для нелегальных иммигрантов этот район служил убежищем, где на них никто не смотрел косо, а до промышленных зон было рукой подать. Но даже там, где железнодорожные пути пролегали сквозь хаотичные архитектурные нагромождения, чувствовалась привычная голландская аккуратность: каждый свободный клочок земли старались озеленить или приспособить под выпас животных.

В тот день этот зеленый оазис Бейлмермера перестал существовать. Обезумевшие от страха люди прыгали с балконов и галерей, спасаясь от огненного ада. Крики, боль, смерть, покрытые потом пожарные, нескончаемый поток машин скорой помощи, группы людей, оказывающих первую помощь прямо на траве, вертолеты и толпы потрясенных зевак, пытающихся осознать случившееся.

И были другие. Неизвестные спасатели в белых костюмах, которые группами беззвучно и почти незаметно собирали обломки. Они исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Ходили слухи, что они искали черный ящик, фиксирующий все параметры полета, и, судя по всему, им удалось его забрать. Во всяком случае, прибор так и не нашли, что явилось беспрецедентным случаем в долгой истории эксплуатации Боингов-747.

Позже выяснилось, что пропал не только черный ящик, но и погрузочный манифест, который один из местных жителей подобрал и передал полиции под прицелом телекамер местной студии.

На следующий день документ исчез. Кто-то очень торопился в тот проклятый день и следующую за ним ночь.

В последующие дни жители района стали жаловаться на здоровье. Врачи фиксировали необъяснимые симптомы: депрессию, хроническую усталость, боли в суставах и мышцах. Недомогание почувствовали также некоторые сотрудники авиакомпании КЛМ и пожарные. Власти списывали это на посттравматический синдром, другие винили токсичные газы от сгоревшего авиатоплива.

Объяснения звучали логично, однако диагнозы оставались размытыми, а ведь к болезни могли привести различные ядовитые компоненты. Очевидным казалось лишь одно: часть этих людей получила дозу радиоактивного облучения.

Никки и Петер переглянулись. Прочитав следующие статьи, они перестали удивляться.

Любой авиатехник знает, что обеднённый уран из-за своей высокой плотности является идеальным противовесом в хвостовом оперении больших джамбо-джетов. Уже в 1993 году, спустя несколько месяцев после катастрофы, было создано несколько комиссий для оценки рисков использования урана в качестве балласта при авариях. Результаты оказались скромными: никаких конкретных мер по запрету или ограничению использования этого опасного элемента принято не было.

Никки быстро отыскала сухие факты.

Потерпевший крушение самолет нес не менее двухсот семидесяти пяти килограммов обеднённого урана в хвостовом оперении, а в грузовых отсеках могло находиться гораздо больше подобных материалов. В конечном счете власти так и не смогли отчитаться о судьбе значительной части груза. Более двадцати тонн попросту испарились. В том самолете перевозилось немало ценного и опасного, вокруг чего и строились все последующие загадочные события. И вот теперь перед Петером стояла эта невыполнимая, навязанная де Виресом задача: найти тех самых, по всей видимости, простых обывателей, которые собирали ящики сразу после крушения.

Он посмотрел на Никки: она укладывала сумку, а затем натянула теплый свитер. Она выглядела решительной и невероятно притягательной, когда протянула ему руку.

– Пошли, – сказала она. – Нам нужно съездить в Бейлмермер и поговорить с людьми.

Район было не так-то просто отыскать. Доехать на юго-восток города до лабиринтов Бейлмермера не составило труда, но оказавшись внутри, они совершенно заблудились. Все многоэтажки были похожи друг на друга, прямые длинные улицы казались бесконечными, а дорожные указатели – совершенно бесполезными.

– Почему бы нам просто не остановиться и не спросить дорогу у этих двух липучек сзади? – Она указала назад, на белый «Опель», державшийся почти в сотне метров от них с тех пор, как они выехали из центра. Петер кивнул. Если кто и знал, где нужно искать, так это, пожалуй, люди Марка де Виреса.

– Нет, постой. Посмотри на него. – Она кивнула на седовласого суринамца, стоявшего на автобусной остановке.

Старик сквозь толстые стекла очков уставился на их дорогую машину и отвернулся, когда Никки опустила стекло.

Петер взглянул в зеркало заднего вида. – Автобус подходит, поехали. Он все равно не станет с нами разговаривать.

– Нет, проедь чуть вперед и подожди.

Никки выскочила из машины и заговорила с мужчиной, но тот лишь покачал головой.

Тогда она достала распечатку снимка разрушенного дома и показала ему. Старик снова мотнул головой, но взгляд отвести не смог. На его лице отразилось явное нежелание общаться, морщины стали глубже, и пока он переводил взгляд с ужасной фотографии на подъезжающий с шипением тормозов автобус, его губы непрерывно беззвучно шевелились, словно шепча заклинание.

– Ничего не вышло? – спросил Петер, когда она вернулась в салон, а автобус тронулся.

– Нет. Но его явно задело это фото.

– Да, я заметил.

Петер включил передачу, и вдруг автобус резко затормозил прямо перед ними посреди дороги.

– Езжайте за нами! – крикнул старик из задней двери автобуса и скрылся внутри.

– Отлично, – прошептала Никки.

Они следовали за автобусом несколько сотен метров по бульвару, повернули направо и проехали еще немного по такой же прямой асфальтированной дороге. В заднем стекле автобуса то и дело мелькали любопытные лица пассажиров, а дети весело махали им руками. Затем автобус снова притормозил. Из него вышел только старик. Пока автобус ждал его, он указал на группу многоэтажек: – Вот это комплекс «Крёйтберг». Припаркуйтесь здесь у таунхаусов, перейдите через газон вон туда, пройдите вдоль канала и поднимитесь на первый мост. В центре увидите открытую площадку. Там все и случилось. Найдете мемориал, его ни с чем не спутаешь. Если что, спросите у прохожих.

И он запрыгнул обратно в автобус, даже не попрощавшись.

– Интересно, что он сказал водителю? – улыбнулась Никки, маша рукой пассажирам, в то время как белый «Опель» позади них сдавал назад на парковку.

Им пришлось спросить дорогу у прохожего, прежде чем они вышли к площади, где бригада рабочих достраивала памятник.

Никки остановилась у мемориала. Он напоминал длинный забор или заднюю стенку автобусной остановки. Если бы не надписи на прозрачных акриловых панелях, составлявшие строфы памятного стихотворения, мемориал казался бы таким же унылым и безликим, как и большинство подобных сооружений.

Табличка, наполовину укрытая полиэтиленовым пакетом, гласила, что мемориальный парк будет открыт 4 октября 1996 года – ровно через две недели, в четвертую годовщину трагедии.

По другую сторону монумента высилась старая береза с вырезанными крупными буквами «KLV». У подножия дерева в грунте выстроились в ряд десятки горшков с цветами. К краям клумбы шурупами были прикручены стихи в пластиковых кармашках – трогательные послания живых погибшим.

Никки завороженно смотрела на стихи и на детские мягкие игрушки, оставленные у дерева и напитавшиеся влагой от сырой земли. Затем она повернулась к плитам и прочитала несколько строчек вслух:

– «...с маленькой ракушкой с побережья Суматры...»

– «...мой друг мертв – или он еще жив...»

– «...маленькая и красная, словно капля крови!»

Лицо ее помрачнело. – Это случилось прямо здесь? – спросила она рабочих.

Один из них подтвердил: да, именно здесь, а разрушенную секцию дома просто снесли.

Она посмотрела на деревья – единственное, что уцелело с тех пор. – Как печально. Вы закрываете монумент на ночь?

– Да, пока не пройдет официальное открытие.

Они стояли, закинув головы, пока в небе над домами не показался очередной заходящий на посадку самолет компании «Эль-Аль». Вокруг высились десятки таких же железобетонных блоков. Как мог летящий самолет, каким бы огромным он ни был, сдвинуть с места эти колоссальные здания?

– С чего начнем? – спросила она.

Петер кивнул в сторону мужчины средних лет, который шел по дальней дорожке среди молодых берез в сопровождении огромного дога.

Не доходя нескольких метров до них, прохожий остановился и прикрыл глаза, а пес послушно уселся рядом – это походило на отточенный ритуал. Молчаливая молитва мужчины длилась пару минут, после чего он открыл глаза и тихо заплакал.

Петер оставался стоять на месте, несмотря на то что Никки из вежливости пыталась увлечь его за собой.