Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 121 (всего у книги 241 страниц)
Утренний чай
В отличие от большинства мужчин, Фробишер всегда испытывал облегчение, когда мог отправиться на работу. На работе ему удавалось восстановиться. В Илинге он распадался на части.
Сегодня утром, когда он проснулся, его первая мысль была о мисс Келлинг, несмотря на жену, лежащую рядом в постели. Его болезненно укололо чувство вины. Иногда он жалел, что не католик: получить отпущение грехов, должно быть, очень утешительно.
Лотти еле слышно похрапывала, что не было совсем уж неприятно в красивой женщине. На влажном лбу выступили прозрачные жемчужины пота, и прядь темных волос прилипла к щеке. В некоторые (многие) дни дом в Илинге больше походил на приют для скорбных главою, а отношения Фробишера и Лотти – на отношения врача и пациента, а не мужа и жены. Он постоянно пытался придумать для нее какие-нибудь бодрящие занятия – не хочет ли она прогуляться с ним в парке? Может, вынести ее кресло в сад, чтобы она могла посидеть на солнышке и понаблюдать за птичками? Как насчет покататься на лодке в Ричмонде в его выходной? И так далее и тому подобное.
Фробишер женился сравнительно поздно и не знал, чего ожидать. Тогда ему казалось благородным поступком спасти женщину, как он спас Лотти, но позже пришлось задуматься – не была ли это просто слабость перед лицом красоты? Лотти в самом деле красива. Будь она дурнушкой, потянуло бы его к ней? Неловкий вопрос, но инспектор задавал его только самому себе. Жена была непрозрачна, как опал, и они с мужем безнадежно не понимали друг друга.
Лотти уже однажды спасли до этого. Не Фробишер поднял ее из руин Ипра, он в то время был занят на внутреннем фронте проигрышной битвой с преступностью – война, которая никогда не заканчивается. Мужчина, который привез Лотти обратно в Англию, а затем бросил, был английский майор из Королевского Хэмпширского полка.
Когда Фробишер впервые увидел Лотти, она балансировала на парапете моста Ватерлоо. Ее поза напомнила ему Нику Самофракийскую, только, в отличие от статуи, у Лотти пока была на месте голова, пусть и не в порядке. Фробишер схватил ее за талию и стащил обратно на землю. Он спас Лотти и тем самым потерял себя.
Ему, вероятно, следовало бы понять, что Лотти невозможно спасти. У нее свои подъемы и спады, как у моря, но, похоже, она предпочитает отлив приливу.
Возможно, когда он выйдет на пенсию, им стоит переехать обратно в сельскую местность ради здоровья Лотти (и его здоровья тоже). Она не любит пригороды; может быть, поля и леса оживят ее. Он нежно отвел прядь волос со щеки жены, и она пробормотала что-то по-французски. Он вздохнул.
Он принес ей чашку чая – первое и последнее прибежище английского мужа.
* * *
– Мэддокс вернулся? – спросил Фробишер, стряхивая пальто.
– Нет, сэр. Его все ждут то там, то тут. – Дежурный сержант рассмеялся.
– Черт побери, сержант, он вам Алый Первоцвет[849]849
Алый Первоцвет – герой одноименного классического приключенческого романа (1905) английской писательницы баронессы Эммы Орци. «Его все ждут то там, то тут» – строка из стихотворения, вошедшего в роман.
[Закрыть], что ли?
Мэддокс не может прятаться бесконечно. Фробишер подумал, не нанести ли внезапный визит к нему домой, в Крауч-Энд, застав его на месте преступления за копанием в саду, ремонтом крыши, или чем там еще занимаются от нечего делать отцы семейств в Крауч-Энде.
– Если он придет, скажите, что я его ищу.
– Есть, сэр. Чаю, сэр? Заварить?
Фробишер чуть было не сдался, но принять чай означало бы проявить слабость. А не завести ли в участке женщину? Видимо, немолодую, некрасивую, плотно обмотанную фартуком, с чайной тележкой. Возможно, с акцентом кокни и исходящей от нее теплой, влажной аурой сочувствия.
– Нет, спасибо, сержант, – сказал он наконец, когда сержант начал нетерпеливо выбивать дробь карандашом по стойке. Будь осторожен, чтобы не затеряться в собственных мыслях, напомнил себе Фробишер.
В «Симпсоне-на-Стрэнде»
– Позвольте представить вам говядину, сэр! – возгласил официант в ресторане Симпсона, тяжеловесно-торжественно поднимая купол большой серебряной сервировочной тележки, словно обедающие в «Великом диване»[850]850
«Великий диван» – таверна, открывшаяся в 1828 г. под названием «Великий курительный диван», в 1848 г. переименованная в «Таверну Симпсона „Великий диван“» и являющаяся частью ресторана «Симпсон-на-Стрэнде», одного из старейших лондонских ресторанов, подающих традиционную английскую кухню. Также считается местом рождения британского шахматного спорта. Традиция бесшумно подкатывать к столику большой кусок говядины на тележке и отрезать тонкие ломтики прямо перед подачей обедающим была введена впервые именно Симпсоном, чтобы не отвлекать шахматистов от игры. В этом ресторане бывали Диккенс, Дизраэли, Конан Дойл, Черчилль, нынешний король Британии Карл III и многие другие английские политики и деятели культуры.
[Закрыть] всю жизнь ждали этого откровения. В центре внимания оказался кусок говядины, сочащийся жидким розовым соком, который собирался лужицами на тяжелом серебряном подносе. Представив друг другу главных участников действа, официант отрезал два сочных ломтика и деликатно уложил на тарелку, как два перекрывающихся древесных листа, прежде чем спросить: – Хрена, сэр?
– Да, будьте добры. И еще запеченный в духовке картофель, крем из порея, отварную капусту, морковь с маслом. И налейте хорошего бордо… Château Talbot, тринадцатый год? Отлично… и оставьте соусник на столе, пожалуйста.
Бокал наполнили; красное вино колыхалось, как жидкие рубины, в свете огромных люстр.
Боже, как Аццопарди любит Англию! Любит ее помпезные здания и ее шелудивые улицы. Любит озлобленного, обанкротившегося герцога, у которого снимает дом на Итон-сквер, и в равной степени любит оборванных детей, которые бегают за ним по улице и громко оскорбляют его на национальной почве. (Почему-то они считают его турком.) Любит еду в таких местах, как это, – кровавую говядину с толстым желтым слоем жира, в который он жаждет вонзить зубы. И тяжелый ком пудинга, который должен последовать за куском говядины. Паровой с вареньем сегодня, сэр. И оставьте кувшин заварного крема на столе. Пожалуйста. Спасибо.
– Вам тоже говядину, сэр? – спросил официант, поворачиваясь к обеденному компаньону Аццопарди и держа наготове разделочный нож, как ятаган.
– Благодарю, я предпочитаю рыбу, – сказал Нивен, к явному неудовольствию официанта.
Тюрбо в зеленом соусе подали с гораздо меньшей помпой, чем говядину, и Нивену в бокал налили вуврэ. Аццопарди поднял свой бокал и заметил, что Нивен разглядывает шрам на тыльной стороне его ладони.
– Старая военная рана, – рассмеялся он.
– Вы не были на войне.
– Войны бывают разные, мистер Кокер. В любом случае ваше здоровье!
Нивен ответным движением поднял бокал:
– Ваше здоровье.
Звякнул тяжелый хрусталь.
– За будущее, – сказал Аццопарди.
Нивен приподнял бровь и пробормотал: «Будущее», хотя мало в него верил. Он был готов подыгрывать убеждению Аццопарди, что они собираются захватить империю Нелли. Мальтиец говорил об этом предприятии в терминах «репараций», словно, подобно Германии, стенал под гнетом несправедливости. Если Нивен сейчас откажет Аццопарди, то больше не будет в курсе его намерений. Нивен может спасти мать или предать ее. Ему нравилось думать, что он еще не решил, но в глубине души он знал, что родство перевесит. У Кокеров всегда так.
Аццопарди жадно осушил бокал и подал знак официанту принести еще вина.
– Я думаю, мы станем большими друзьями, – сказал он Нивену.
– Давайте пока ограничимся деловым партнерством, – сказал Нивен.
– Еще лучше, – сказал Аццопарди.
* * *
Нивен отказался от парового пудинга с вареньем.
– Вы прямо аскет, – сказал Аццопарди, уже поглядывая на сырную доску. Стилтон! Поистине великолепный сыр.
– Хочу оставить место в желудке, – сказал Нивен.
Он попросил у официанта кофе – черный.
– Больше ничего.
– Даже сливок? – спросил Аццопарди с убитым видом, болея душой за напрасные труды коровы. – Вы ведь не из этих… вегетарианцев?
Он проткнул вилкой ломтик сыра и пробормотал:
– Божественно!
На миг Нивену вспомнилась Китти. Те же странные ужимки.
– Нет, – сказал Нивен, не вдаваясь в подробности, хотя порой действительно задумывался о том, что не любит пролития крови. На войне он насмотрелся на это вдоволь. Лучше бы человеку охотиться с луком и стрелами на оленя, но сам Нивен уже безнадежно запутался в силках цивилизации.
– Мужчине нужно мясо, – упрямо заявил Аццопарди. – Красное мясо, чтобы кровь была красная.
Воплощение лицедейства – женоподобен, но притворяется, что он не такой. Нивену было все равно. Его собственный брат из таких, однако Нивен от этого любит его не меньше. Но вправду ли он любит Рамзи? Слово «любовь» звучало странно в контексте семьи Кокеров. У них любовь была диким, необузданным чувством. Нивен любил Сторожа, в этом он не сомневался. Доведись ему выбирать между жизнью и смертью брата и собаки, кого бы он выбрал? На весах его сердца чаши склонялись в пользу пса.
– Мои соболезнования, – сказал Аццопарди. – Я слышал, в одном из клубов вашей матери был пожар.
– Небольшой, – сказал Нивен.
– Она слабеет. Вы готовы совершить coup d’état?[851]851
Государственный переворот (фр.).
[Закрыть] Захватить власть. Вы присоединитесь ко мне?
Он как ястреб, выжидающий нужного момента, чтобы спикировать на добычу, подумал Нивен. Он, похоже, не понимает, что Нелли – ничья не добыча.
– Если она не вернет мне мое, я заберу у нее бизнес не мытьем, так катаньем.
– Что же она вам задолжала? – удивился Нивен.
– Лучше спросите у нее самой.
Нивен рассмеялся.
– Моей матери давать прямые ответы религия не позволяет. – И ему самому тоже, конечно. – Мне пора.
* * *
Аццопарди с удовлетворением похлопал себя по огромному животу и велел принести еще портвейна. Это лишения в тюрьме сделали его жадным. И предательство тоже, пережитое, когда он понял, что лишился состояния. Он снова разбогател, экспортируя виски из Шотландии в Америку эпохи сухого закона – из Лита в Нью-Йорк через Монреаль, в таких объемах, что мог бы собственную пароходную линию завести, – но это принесло лишь деньги, а он хотел отомстить.
Он не очень-то жаждал заполучить клубы Нелли, они были просто возмещением. За то, что ему причиталось, за то, что она у него отняла.
– Еще портвейна! – добродушно сказал он официанту. Боже, как он любит Англию.
Прослушивание
Фреда репетировала и репетировала к прослушиванию, пока сосед снизу, муниципальный клерк, не пригрозил «утопить ее, как котенка», если она не прекратит. Она подготовила новый номер – «Чай для двоих», который пела, бодро отбивая чечетку. У нее был милый голосок, тоненький и высокий.
Она тщательно выбрала наряд. После долгих раздумий остановилась на клетчатой юбке и блузке с вышивкой ришелье, а сверху любимый кардиган, вишнево-красный, затейливой ручной вязки, с крошечными перламутровыми пуговками в форме цветочков. Она уже почти выросла из него, но он был дорог по воспоминаниям, и Фреда надеялась, что он принесет удачу. Кардиган был последней вещью, которую Фреда демонстрировала для «Вязки», на выезде в Гримсби, и она видела в нем прощальный подарок от Адели, хотя Адель понятия не имела, что Фреда его присвоила. Для Фреды это ощущалось как подарок, был он таковым или нет.
На этой неделе Фреда в преддверии прослушивания приняла дополнительную ванну. Раз в неделю они с Флоренс ходили в общественные бани на Маршалл-стрит, где тратили шесть пенсов, чтобы вымыться теплой водой в номере первого класса. Девочки чередовались, кто первой садился в ванну. Ради прослушивания Фреда вчера заплатила два пенса за ванну второго класса, позволив себе роскошь помыться единолично. Возможности для мытья на Генриетта-стрит были скудны – раковина с холодной водой и ватерклозет, вечно грязный и пахнущий мочой, на лестничной площадке. Миссис Дарлинг не дружила с чистотой. Она также, казалось, не любила людей вообще, и все-таки даже на далеком чердаке девочки днем и ночью слышали стук-стук-стук демонического дверного молотка.
Мисс Шербурн наконец-то сумела устроить для Фреды настоящее прослушивание в театре «Адельфи» на Стрэнде, в кордебалет постановки под названием «Бетти в Мэйфере».
– Мне стоило больших трудов это устроить, – сказала она, – так что постарайся как следует, чтобы произвести впечатление.
«Я всегда стараюсь», – подумала Фреда.
С тех пор как она сбежала из дома, яркий свет успеха, который Фреда представляла себе в виде следующего за ней повсюду луча прожектора, понемногу угасал. Но теперь все должно было измениться, свет горел ярко – Фреда Мёргатройд идет к славе! Наконец-то!
* * *
Кардиган туго натянулся, когда Фреда попыталась застегнуть перламутровые цветочные пуговки.
– Очень красиво, – сказала Флоренс. Она все еще валялась в постели, хотя день в пансионе уже шел полным ходом. – В «Адельфи» впечатлятся.
– Спасибо. – Фреда покружилась и сделала небольшой реверанс.
Флоренс настояла, чтобы Фреда приколола к красному кардигану брошку, синюю птичку миссис Ингрэм.
– На удачу, – сказала она.
Фреда не видела, как ношение краденого может принести удачу, но подчинилась, чтобы порадовать подругу.
– Чем ты займешься, пока я буду в «Адельфи»? – спросила она у Флоренс. (Чем вообще Флоренс занимает свое время?)
– О, тем да сем, – сказала Флоренс. – Я встречу тебя после в «Лайонсе» на Ковентри-стрит, и ты расскажешь мне все-все, что было на прослушивании.
Фреду внезапно охватил озноб. Она представила, что именно так, должно быть, чувствуют себя осужденные в утро перед казнью. Момент расплаты настал. Впереди развилка. Направо лежит мощенная золотом улица, ведущая к славе и успеху. Налево – чумазый от копоти переулок, ведущий к отчаянию. Что, если Фреде придется пойти по нему? Что тогда?
– Не будь такой унылой кукушкой, – сказала Флоренс, выпутываясь из простыней. – Пойдем позавтракаем.
* * *
После еды они немного побродили, пока не начался дождь. Они расстались на Стрэнде, неподалеку от «Адельфи».
– Буду держать за тебя пальцы скрещенными на руках и ногах, – сказала Флоренс, обняв подругу. От Флоренс пахло мятными ирисками, которые она ела весь день напролет. Если не перестанет, скоро сама превратится в мятную ириску.
Фреда смотрела, как Флоренс переходит дорогу под дождем. Она ожидала, что подруга вернется на Генриетта-стрит или, скорее всего, укроется от непогоды в каком-нибудь кафе (Флоренс следовало бы иметь акции сети ресторанов «Лайонс корнер хаус»). Но Флоренс не сделала ни того ни другого, а замялась на тротуаре у паба «Угольный подвал». Подъехал автомобиль, она шагнула вперед и, кажется, завела разговор с водителем. Это был мужчина постарше, но не такой старый, как мистер Птицесвист. Фреда не видела, что произошло дальше, потому что перед ней остановился омнибус, загородив обзор. К тому времени, как омнибус набрал пассажиров и тронулся, и машина, и Флоренс исчезли. Неужели Флоренс не знает, что нельзя садиться в машину к незнакомцам? Но потом Фреда представила себе доверчивое коровье лицо подруги и поняла, что ее, пожалуй, и конфеткой можно соблазнить.
* * *
Две или три девушки – голова будущей змеящейся очереди претенденток – уже стояли у служебного входа в ожидании открытого прослушивания. Очевидно, у них не было мисс Шербурн, чтобы замолвить словечко, и они бросали завистливые взгляды в сторону Фреды, когда та прошла мимо них прямо в святая святых. Наверно, решили, что я артистка из труппы, подумала Фреда, красуясь. Служебный вход «Адельфи» был почти рядом с храмом Тела Христова; возможно, следовало попросить Флоренс поставить для нее свечу в церкви, на удачу.
– Свечи не ставят на удачу, – сказала Флоренс. – И еще их ставят за кого-то другого, не за себя.
Фреда так сильно волновалась, что не заметила отсутствия афиш «Бетти в Мэйфере» на фасаде театра.
У служебного входа Фреда нашла вахтера, втиснутого в маленькую будку.
– Отменили, – сказал он, когда она вопросом о «Бетти в Мэйфере» оторвала его от внимательного изучения «Дейли мейл» (страницы подсказок для играющих на бегах).
– Отменили?
– Да, отменили. Перенесли на Шафтсбери-авеню. Сейчас у нас идет «Зеленая шляпка», разве вы не видели афиши снаружи?
Ясно же, что нет. Впрочем, решила Фреда, одно шоу ничем не хуже другого.
– У меня письмо с приглашением на прослушивание, – сказала она.
На самом деле письма не было, мисс Шербурн договорилась о прослушивании по телефону, но это ведь, по сути, одно и то же. Привратник, похоже, был ленив; и правда, он снова уткнулся в газету и, не отрывая от нее глаз, снял трубку висящего на стене телефона и спросил, нельзя ли прислать мистера Лайонела.
– Тут девушка пришла, – добавил он.
После долгого ожидания появился мистер Лайонел. Фреде показалось, что он едва старше ее самой. Он выглядел довольно желтушным, будто ему не помешала бы хорошая доза солей для печени (Ванда считала их чудодейственным бальзамом). «Лайонел – это имя или фамилия?» – гадала Фреда. Он нетерпеливо сказал привратнику:
– Ну, Альфред, что на этот раз?
Мистер Лайонел и привратник, похоже, были на ножах из-за чего-то. Последовал обмен колкостями, предметом которых, судя по всему, был пропавший ключ. Чем больше нагнетал драму мистер Лайонел, тем лаконичнее становился привратник. Казалось, они совсем забыли о Фреде, пока она не кашлянула, напомнив о себе.
– У меня прослушивание, – сказала она, и мистер Лайонел мученически вздохнул, словно ничего более утомительного на свете не было.
– К руководству, полагаю? – спросил он ее.
– Да, к руководству, – согласилась Фреда, не совсем уверенная, что это значит в контексте «Адельфи». Ее отец был в руководстве, но ведь «Адельфи» – не кондитерская фабрика.
При слове «руководство» привратник презрительно фыркнул.
– Тогда следуйте за мной, – величественно-безразлично пригласил мистер Лайонел.
– Чрево зверя, – сказал он, ведя ее по загадочному царству – то через тесные закоулки, то через огромные, отдающиеся эхом залы.
Королевский театр в Йорке организован гораздо лучше. «Адельфи» был темным и пыльным, не говоря уже – хаотичным, и мистер Лайонел то и дело предупреждал Фреду о препятствиях, которые им приходилось преодолевать, – бухтах каната, огромных корзинах с костюмами, большом ящике с инструментами и даже маленькой собачке, равнодушно поглядевшей на Фреду.
– Это крысолов, – последовало объяснение.
Наконец они пробились в офис, где юнец передал Фреду женщине в пенсне, сидящей за столом среди вороха бумаг. Фреда подавила в себе инстинктивное желание прибраться. Женщина представилась как мисс Моллод (она не была молодой, ей было как минимум сорок, по прикидкам Фреды). Она также была чрезвычайно сердита. Интересно, думала Фреда, тут что-то произошло, отчего они обозлились, или в театрах Вест-Энда все такие?
– В «Зеленой шляпке» нет кордебалета, – сказала мисс Моллод. – Вообще никаких танцев.
– Но меня пригласили на прослушивание, – настаивала Фреда. – Может, я в списке ожидания? Вы же постоянно прослушиваете девушек.
Мисс Моллод принялась рыться в залежах на столе, наконец нашла листок бумаги и, бросив на него самый беглый взгляд, сказала, что у нее в списках нет никакой Фреды Мёргатройд.
– Такого человека нет.
– Но такой человек есть, – запротестовала Фреда. – Это я.
Волна отчаяния начала захлестывать ее. Она пойдет ко дну. Исчезнет бесследно.
– Из Академии танца Вэнбру, – настаивала она. – Меня прислала мисс Шербурн. На встречу с руководством, – добавила она по внезапному наитию.
Это слово и впрямь подействовало как «Сезам, откройся», и мисс Моллод саркастически произнесла:
– Ну, если с руководством…
Снова усталые вздохи. Будь «Адельфи» парусным судном, он бы уже преодолел полпути к мысу Горн, подгоняемый вздохами, раздающимися в его стенах.
Мисс Моллод провела Фреду по очередной порции запутанных коридоров, а затем сказала:
– Налево, вторая дверь. Мистер Вэрли, – после чего бросила ее и ретировалась.
«Оуэн Вэрли» – гласила табличка на двери. Сердце Фреды учащенно забилось. Она выпрямилась, набралась духу и решительно постучала в дверь.
Изнутри сердитый голос проревел:
– Входите, если без этого никак!
«Да, никак, – торжественно подумала Фреда. – Я открываю дверь в свое будущее». «Мы должны препоясать чресла», – говорил, бывало, Дункан перед выходом на дефиле. Фреда препоясала чресла.
За довольно небольшим столом сидел очень крупный мужчина. Как и все в здании, он выглядел сердитым, и Фреда приготовилась к очередным шумным вздохам, но лицо мужчины переменилось, когда он поднял глаза и увидел ее.
– Ах, дитя мое, – сказал он. – Не хотите ли войти?
* * *
– О, привет, вот ты где, – сказала Флоренс, когда Фреда упала на стул напротив нее в «Лайонс корнер хаус» на Ковентри-стрит. – Как все прошло в «Адельфи»? Тебя взяли?
Флоренс методично перерабатывала тарелку сдобных булочек. Она ела медленно, тщательно пережевывая, подобно корове на пастбище.
– Нет, не взяли, – сказала Фреда.
Во рту так пересохло, что она едва могла говорить. На языке до сих пор ощущался железный привкус крови. Сердце колотилось, потому что она почти всю дорогу от Стрэнда бежала, будто за ней гнался сам дьявол. Она сбросила пальто и сумку на соседний стул и стала обмахиваться салфеткой.
Жующая Флоренс не замечала состояния подруги.
– Ну, не повезло, – сказала она. – Наверняка тебе скоро предложат другое прослушивание. Съешь булочку.
У Фреды подкатило к горлу.
– Мне надо в туалет, – пробормотала она и ретировалась в сторону уборных.
Дамская комната в «Лайонс» на Ковентри-стрит была особенно великолепна, с большими мраморными раковинами, кристально прозрачными зеркалами и отделкой красным деревом тонкой работы. Мыло тоже приятно пахло, не то что карболовое в пансионе, и обычно, приходя сюда, Фреда старалась насладиться удобствами на полную катушку.
Только не сегодня. Сегодня она сразу бросилась в туалетную кабинку и исторгла содержимое желудка в унитаз.
Горячие слезы жгли глаза, но она не собиралась удостаивать Оуэна Вэрли таким драгоценным даром. Сейчас, стоя на коленях на холодном жестком кафеле дамской комнаты «Лайонса», Фреда была несчастна как никогда в жизни. Словно душу исторгли из нее вместе с содержимым желудка.
«Да было ли в самом деле это прослушивание?» – гадала она. Если и было, то точно не для пьесы. Какая же она дура! Даже мышь не бросается так беспечно в мышеловку с приманкой.
* * *
– Закрой за собой дверь, дорогая, – сказал Оуэн Вэрли.
Он спросил ее имя и возраст, на что она ответила «шестнадцать», как говорила с двенадцати лет. Она решила изобразить лоск искушенной столичной девушки. Слово «столичный» она переняла у мисс Шербурн. Противоположность отвратительному «провинциальному», очевидно. Хозяин кабинета, казалось, не заметил ее попыток изобразить светскость.
– Итак, Флора, – сказал он, – значит, ты хочешь стать актрисой?
– Вообще-то Фреда, мистер Вэрли, хотя мой сценический псевдоним – Фэй ле Монт. – (Мисс Шербурн говорила, что у каждого должен быть сценический псевдоним.) – Вообще-то я танцовщица. Мисс Шербурн устроила мне прослушивание.
– Мисс Шербурн?
– Академия танца Вэнбру.
– Да, конечно, я ее хорошо знаю. Значит… танцовщица, а? – Затем он спросил, приходилось ли ей выступать раньше, и она ответила:
– О, я довольно много выступала, мистер Вэрли. В провинции, конечно, – небрежно добавила она, решив, что лучше сразу озвучить этот конкретный недостаток.
Она достала из сумочки папку – из той самой сумочки, которой вскоре предстояло сыграть роковую роль. Фреда была казначеем в их паре и хранила в старой сумке Ванды и общие денежные запасы, и украшения миссис Ингрэм, поскольку в пансионе на Генриетта-стрит не было надежного тайника. Фреда носила сумку, перебросив длинный ремень через плечо, как партизан – патронташ. Любому желающему вырвать у нее сокровище на улице пришлось бы биться не на жизнь, а на смерть.
Папка, извлеченная из драгоценной сумки, также содержала портфолио последних сценических фотографий Фреды. Она вручила папку Оуэну Вэрли, который положил ее на стол, не взглянув. Фреда принялась перечислять некоторые постановки, в которых участвовала, но не успела дойти даже до «Гензеля и Гретель» трехлетней давности, где играла, как обычно, деревенское дитя, танцующее у майского шеста. Фреда справилась бы с ролью Гретель куда лучше выбранной актрисы. (Той было двадцать пять лет!)
Оуэн Вэрли прервал ее словами:
– Ты бойкая малышка, а?
– Разве?
– Будь добра, Флора, приподними юбку.
– Простите?
– Твои ноги, Флора. Дай мне посмотреть на твои ноги, дорогая.
Что ж, рассудила Фреда, возможно, желание увидеть ноги танцовщицы не так уж странно. У танцовщиц все крутится вокруг ног, без них не станцуешь, верно? И еще в Вест-Энде, вероятно, все не так, как в других местах. Она несколько нерешительно приподняла юбку до колена. Многие женщины в Лондоне носят юбки именно такой длины, подумала она.
– Выше, дорогая. Немного бедра, пожалуйста.
Фреда раньше как-то не задумывалась о том, что у нее есть бедра. Она воспринимала свои ноги как нечто цельное, сверху донизу.
– Отлично, Флора. Еще чуть выше. Не стесняйся, тут все свои, верно?
И, как лягушка пассивно сидит в кастрюле, пока вода нагревается, так и Фреда постепенно подтягивала юбку все выше, словно медленно поднимающийся театральный занавес. Фреде становилось все неприятней, но по ее телу хотя бы не шарили щупальцами.
– Превосходно, – пробормотал Оуэн Варли, багровея. – А теперь блузку, дорогая.
– Блузку? – Фреда решила, что ослышалась. Он же из руководства, как ему не стыдно!
– Да, блузку, то, что на тебе надето сверху. Снимай, дорогая. Мне нужно увидеть твои достоинства.
Фреда дрогнула. Столица, подумала она и расстегнула верхнюю пуговицу. Вода начинала закипать. Фреда потрогала вторую пуговицу, а затем сказала:
– Нет, простите, мистер Вэрли, я не могу.
– Не будь глупышкой. Давай же.
– Нет.
Он с усилием поднял громоздкую тушу со стула, и Фреда в ужасе ахнула при виде его расстегнутых брюк. «Висюльки» Ванды внезапно показались легкомысленно неподходящим термином для чего-то похожего на сырые бычьи потроха. Чем он занимался под прикрытием стола? Фреда повернулась, чтобы уйти, выпрыгнуть из кастрюли, но Вэрли был поразительно проворен для человека его размеров, и не успела она добраться до двери, как он перехватил ее, прижав к стене, и всей громадной тяжелой тушей придавил так, что она даже дышать не могла.
К удивлению Фреды, ее мысли неожиданно перенеслись к Маргарет Клизероу, католической мученице из Йорка, которую задавили насмерть – приплюснули дверью, а сверху навалили большие камни. Фреда знала эту историю только потому, что Ингрэмы католики. По ее опыту, никто, кроме католиков, не интересовался мучениками. Дверь мучители взяли из собственного дома Маргарет Клизероу – странная деталь, всегда интриговавшая Фреду. Она решила, что лучше бы ее придавили дверью, все равно чьей, чем слоновьей тушей Оуэна Вэрли.
– Ну давай уже, – брызгал он слюной, сражаясь с ее одеждой.
Фреда чувствовала, как толстые холодные пальцы шарят по ее телу в местах, где им совершенно нечего делать. Домогательства мистера Птицесвиста казались ничтожными по сравнению с этим. Меня подвергают поруганию, подумала Фреда. Она и не подозревала, что это слово входит в ее лексикон.
– Будь хорошей девочкой, – хрюкнул Оуэн Вэрли. Голос звучал так, будто он задыхался.
Кто-то из них двоих сейчас умрет. Либо у него случится сердечный приступ, пока он стонет и содрогается, либо Фреда задохнется от нехватки воздуха. Мученица во имя славы и удачи.
Фреда собрала все оставшиеся крохи сил и вцепилась зубами, как собака, в дряблые брыли обидчика. И, как собака, не отпускала, хотя ее чуть не стошнило от отвращения.
Оуэн Вэрли взвизгнул – насколько может взвизгнуть мужчина, когда его щека зажата в зубах девушки, – и попытался оттолкнуть ее, но Фреда все не отпускала. Если бы могла, она бы оторвала ему лицо, но в конце концов ей пришлось разжать челюсти. Оуэн Вэрли тяжело рухнул на пол и затих. Она убила его? Можно ли убить человека укусом?
Беги, подумала Фреда, беги и не оглядывайся. Беги, спасайся. Она не растерялась и схватила сумку Ванды – портфолио с фотографиями оказалось отброшено на пол, и это ее не волновало, но она не собиралась жертвовать ради Оуэна Вэрли их с Флоренс общей казной или драгоценностями миссис Ингрэм.
У Фреды не было ариадниной нити, чтобы найти путь из лабиринта. Она понятия не имела, каким чудом отыскала выход из театра, но все же отыскала. Промчалась мимо вахтера, мимо удивленной змейки свежих претенденток на Мейден-лейн. И оказалась у храма Тела Христова. Фреда знала, что в церкви можно найти убежище, но предпочла безопасную гавань «Лайонса» на Ковентри-стрит, где ее ждала Флоренс.
* * *
Фреда смотрела на себя в зеркало в дамской комнате «Лайонса». Она многократно прополоскала рот, но ей все еще чудился вкус крови Оуэна Вэрли. Выглядела она ужасно. Расческа осталась в сумке, и самое большее, что Фреда могла сделать сейчас, – это плеснуть холодной водой в лицо и пригладить волосы руками.
– Миленькая, что-нибудь случилось? – участливо спросила пожилая служительница дамской уборной.
– Нет, все отлично, спасибо, – сказала Фреда.
От слов доброй служительницы она чуть не расплакалась. Она дала бы ей на чай, но деньги, слава богу, были в безопасности в сумке, на стуле рядом с Флоренс. Какое счастье, что Фреда не бросила сумку в «Адельфи» – вернуться за ней было бы невозможно. Флоренс присмотрит за сумкой. Ведь правда? Вдруг на Фреду накатил тяжкий ужас, и в тисках жуткой паники она выбежала обратно в зал кафе, где происходила какая-то суматоха. Одна из подавальщиц кричала: «Воры!», и многие посетители повскакивали с мест, будто на спортивном матче.
Пока Фреда добралась до столика, волнение уже начало утихать. Люди вернулись по местам, к своему чаю. Пострадали не они, а кто-то другой.
– Они взяли твою сумку, – убито сказала Флоренс, увидев подругу.
– Они? Кто они?
– Воровки. Женщины.
– Почему ты их не остановила? – спросила Фреда. Она похолодела, почти заледенела от гнева. Почему Флоренс такая неосторожная и не следила за сумкой? Как можно быть такой дурой?
У Флоренс затряслась нижняя губа:
– Я не виновата. Это ты убежала и бросила сумку. Я так и знала, что ты обвинишь меня.
– Да, ты виновата! Ты тупая безмозглая корова! И совершенно зря я с тобой связалась!
