Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 241 страниц)

– Она вечно с Джошем зависала, они дружили с начальной школы. Мне он никогда особо не нравился. Гонора столько. И чересчур умный.

– Никак не могу выяснить, куда он делся, – вставил Джексон.

– Он бросил учебу. Если не ошибаюсь, он теперь диджей в Амстердаме. Лора с ним потеряла девственность.

– Ее отец думал, что она была девственницей, – заметил Джексон.

Эмма Дрейк рассмеялась:

– Все отцы так думают.

– Даже когда есть доказательства обратного?

– Особенно в таких случаях.

– А мистер Джессоп? – напомнил Джексон.

– Ой, он нам всем нравился. – Эмма задумчиво улыбнулась. – Он был красавчик, даже слишком для учителя. Лора с Кристиной были в его классе. Лора определенно была его любимицей – отличница, и все такое. Но все было невинно, у него ведь жена и ребенок.

(Как будто это когда-нибудь кого-нибудь останавливало.)

– Лора иногда сидела с их ребенком, подрабатывала, а я ходила с ней за компанию. Лоре казалось, что она не очень ладит с детьми, но с Ниной, дочкой Джессопа, у нее здорово получалось. Лоре нравилась его жена – Ким. Они даже были приятельницами. Мне это всегда казалось странным: Ким ведь такая простушка. – Эмма Дрейк в ужасе прикрыла рот рукой. – Жутко звучит, такое говорят только снобы. Но вы понимаете, что я хочу сказать, она была такая типичная вульгарная блондинка. Настоящая джорди.[80]80
  Джорди – прозвище уроженцев Ньюкасла, города на севере Англии, и его окрестностей. Джорди узнают по характерному акценту.


[Закрыть] Так, все. Я заткнулась.

Эта девушка просто кладезь информации. А полиция не удосужилась взять у нее показания. Равно как и у Ким Джессоп.

– Тогда никто и словом не обмолвился о мистере Джессопе с Лорой, – сказал Джексон.

– Ну а зачем было про него говорить, не он же ее зарезал. Послушайте, это был только слух, обычное увлечение. Мне не по себе уже оттого, что я говорю об этом.

– Влюбиться в учителя – не такая уж редкость. Уверен, Лора не стала бы возражать, что вы мне об этом рассказываете.

Лора Уайр уже ни против чего не могла возразить.

– Нет-нет, вы не так поняли, это не Лора, это мистер Джессоп в нее влюбился.

Джексон посадил Эмму Дрейк в такси и дал водителю невообразимые двадцать пять фунтов, чтобы тот отвез ее в Крауч-Энд и проводил до квартиры. Потом добрался (в разы дешевле) до вокзала Кингз-Кросс и всю дорогу домой пялился в пустоту окна.

– Вот и все, Джексон, подлечили мы вас, можете бежать. – Шерон стянула маску и улыбнулась ему, как трехлетнему ребенку. Он уже приготовился, что сейчас ему вручат значок или наклейку. – Давайте назначим время, чтобы удалить корень.

Он-то решил, что Шерон образно выражалась, говоря о корне, а оказывается, она имеет в виду настоящий корень. Тот, что у него в голове.

На улице он проверил мобильник. На автоответчике было сообщение от Джози, она просила присмотреть за Марли после обеда и сказала, что дочь ждет его в офисе. Только вот ее там не было. В офисе вообще никого не было, и дверь была не заперта. Записка на двери, написанная знакомым почерком, который, однако, не принадлежал ни Деборе, ни Марли, гласила: «Вернемся через десять минут». Через мгновение он узнал почерк Тео (Бог свидетель, за последние дни он предостаточно его начитался). На этот раз чернила были нейтрального, черного цвета. «Будем через десять минут» не имело смысла, если не знать, когда эти десять минут начались. На Джексона внезапно накатила паника: что ему на самом деле известно про Тео? Он производил впечатление хорошего, совершенно безобидного парня, но у злобных психопатов нет на лбу татуировок «Злобный психопат». С чего он решил, что Тео – хороший парень? Потому что у него умерла дочь? Разве это гарантия?

Джексон скатился по лестнице и выбежал на улицу. Где она? С Тео? С Деборой? Одна? С кем-нибудь незнакомым? Он хотел купить Марли мобильный телефон, но Джози была против (с каких это пор она стала в одиночку принимать решения, касающиеся их ребенка?). Как бы он сейчас пригодился. В поле зрения Джексона попал Тео, выходивший из бургерной дальше по улице. Не заметить такого великана было трудно. Марли была с ним. Спасибо Тебе, Господи. На ней была крошечная юбчонка и топ с голым животом; интернет ломится от фотографий девочек в таких вот нарядах.

Наплевав на приличия, Джексон растолкал толпу испанских подростков, схватил Марли за локоть и заорал: «Где ты была?» Ему хотелось вмазать Тео, он и сам не знал за что, ведь с Марли, очевидно, все в порядке. Она вовсю уплетала жареную картошку. Эта девица за любым незнакомым дядькой пойдет, помани он ее шоколадкой.

– Я работаю няней, – объяснил Тео, – а не похитителем детей.

– Верно, – сказал Джексон, – конечно. Извините, я волновался.

– Тео со мной посидел, – сообщила Марли. – И картошку мне купил. Он мне нравится.

Что и требовалось доказать.

– Твоя мать что, одну тебя там бросила? – спросил Джексон, когда они вернулись в офис.

– Меня привез Дэвид.

– Значит, Дэвид тебя бросил?

Вот гондон!

– Здесь была Дебора.

– Но сейчас ее здесь нет. – (Где она, черт бы ее драл?) – Ты оставила дверь открытой, сюда мог войти кто угодно, и ты ушла с человеком, которого совершенно не знаешь. Ты хоть понимаешь, как это опасно?

– Разве ты не знаешь Тео?

– Не в этом дело, ты его не знаешь.

У Марли задрожали губы, и она прошептала:

– Папочка, я не виновата.

И сердце у него ёкнуло от вины и раскаяния.

– Извини, малышка, ты права, это я виноват. – Он обнял ее и поцеловал в макушку. От нее пахло лимонным шампунем и бургером. – Это я напортачил, – прошептал он ей в волосы.

– Можно войти? – В дверях стояла женщина.

Джексон отпустил Марли, мученически позволявшую отцу стискивать себя до посинения.

– Я пришла назначить встречу, – сказала женщина.

Под сорок, джинсы, футболка, сандалии-шлепанцы, в хорошей форме (Джексону почему-то подумалось про кикбоксинг) – из общей картины выбивались только темные круги под глазами. Сара Коннор. Или та медсестра из «Скорой помощи»,[81]81
  «Скорая помощь» («ER», 1994–2009) – американский телесериал, придуманный писателем, сценаристом и режиссером Майклом Крайтоном.


[Закрыть] на которую все смотрели и думали: «Уж я бы с ней хорошо обращался, не то что этот идиот». (После того как распался его брак, Джексон стал много смотреть телевизор.) В ней было что-то знакомое. Обычно знакомыми ему казались исключительно преступники, но эта женщина не была похожа на преступницу.

– Хорошо, – ответил он, обводя кабинет неопределенным жестом, – мы могли бы и сейчас поговорить, если хотите.

– Нет, давайте лучше назначим другое время, – сказала женщина, взглянув на Марли.

И Джексон сразу понял, что не хочет знать того, чем она собирается с ним поделиться.

Они договорились на одиннадцать утра в среду («я как раз не в ночную»), и Джексон подумал: медсестра. Вот почему она показалась ему знакомой, медсестры и полицейские слишком много общаются по работе. Ему нравились медсестры, но не из-за сериала «Так держать!»,[82]82
  «Так держать!» («Carry 011», 1958–1978) – британский комедийный телесериал с элементами пародии и фарса.


[Закрыть] похабных открыток, порногероинь и прочих классических причин и не задастые деловитые медсестры без воображения (а таких пруд пруди), нет, ему нравились те, кто понимал и разделял чужую боль, пережив свою, медсестры с кругами под глазами, похожие на Сару Коннор. Женщины, которые понимали боль так, как Триша, Эммилу и Люсинда в своих песнях. А может, и не только в песнях, кто знает?

В ней определенно что-то было. Je ne sais quoi.[83]83
  Нечто неуловимое (фр.).


[Закрыть] Она сказала, что ее зовут Ширли, а зачем она пришла – он знал и так. Она кого-то потеряла, он читал это в ее глазах.

– Мы же домой? – с шумным вздохом спросила Марли, забираясь на заднее сиденье. – Умираю, как есть хочется.

– Ничего ты не умираешь.

– Умираю. Я же расту, – добавила она, защищаясь.

– Вот уж никогда бы не заметил.

– Папа, у тебя здесь воняет сигаретами, просто отвратительно. Не кури тут.

– Я сейчас и не курю. Не сиди за мной, отодвинься к другому окну.

– Зачем?

– А тебе трудно?

(Потому что, если по какой-то причине ремень безопасности не сработает, ты вылетишь через ветровое стекло, что на йоту безопаснее, чем врезаться в спинку моего кресла.) Марли передвинулась влево. На место принцессы Дианы. И нажала на кнопку блокиратора двери.

– Марли, не запирай дверь.

– Почему?

– Просто не запирай, и все.

(Чтобы, если машина загорится, тебе было легче выбраться.)

– Чего хотела та тетя?

– Мисс Моррисон?

(Ширли. Милое имя.)

– Ты пристегнулась?

– Ага.

– «Да», а не «ага». Я не знаю, чего хотела мисс Моррисон.

Он знал. Он прочитал это в ее глазах. Она потеряла что-то или кого-то. Значит, его забота – еще одна запись в графе «дебет» в журнале потерь и находок.

Самым интересным за много месяцев делом Джексона была Никола Спенсер (что, в общем, говорит само за себя), все остальное – нудная рутина, и вдруг всего за пару недель на него свалилось нераскрытое убийство, похищение тридцатичетырехлетней давности и еще какая-то новая беда от Ширли Моррисон.

Он взглянул на Марли, которая изогнулась на сиденье, как миниатюрный Гудини. Она нагнулась и исчезла из поля зрения.

– Что ты там делаешь? Ремень пристегнут?

– Да, я хочу достать ту штуку на полу, – пробормотала она с натугой.

– Какую штуку?

– Эту! – триумфально заявила она, вынырнув, как пловец за глотком воздуха. – Какая-то консервная банка.

Джексон посмотрел в зеркало заднего вида на предмет, который она подняла повыше, чтобы ему показать. Вот черт, прах Виктора.

– Положи это обратно, милая.

– А что там внутри? – Марли пыталась открыть уродливую металлическую урну.

Джексон обернулся и выхватил урну. Машина вильнула, и Марли взвизгнула от испуга. Он пристроил урну на полу, перед соседним креслом. Этим утром Джулия попросила его забрать прах из крематория, «потому что у вас есть машина, мистер Броуди, а у нас – нет», что не показалось Джексону особо веской причиной, учитывая, что он даже не был знаком с Виктором. «Но вы единственный, кто был на его похоронах», – заявила Джулия.

– Ты же не собираешься реветь? – спросил он в зеркало.

– Нет, – ответила она очень сердито. В гневе Марли была настоящим стихийным бедствием. – Мы чуть не разбились.

– Ничего подобного.

Джексон пошарил в бардачке в поисках конфет, но нашел только сигареты и мелочь для парковочных счетчиков. Он предложил ей мелочь.

– Что в этой банке? – упорствовала она, беря деньги. – Что-то плохое?

– Нет, там нет ничего плохого.

Почему бы и не сказать ей? Марли понимает, что такое жизнь и смерть, за свои восемь лет она похоронила немало хомячков, а в прошлом году Джози брала ее на похороны бабушки.

– Милая, – неуверенно начал он, – ты знаешь, что бывает, когда люди умирают?

– Мне скучно.

– Давай поиграем.

– Во что?

Хороший вопрос. Джексон не был силен по части игр.

– Вот. Если бы ты была собакой, то какой породы?

– Не знаю.

Мимо.

– Пап, я хочу есть. Ну, папа. – Марли заныла всерьез.

– Ага, ладно, по пути что-нибудь купим.

– Говори «да», а не «ага». По пути куда?

– В монастырь.

– Что это такое?

– Такой дом, в котором женщины сидят взаперти.

– Потому что они плохие?

– Потому что хорошие. Надеюсь.

Тоже способ оградить женщину от опасности. Ступай в монастырь.[84]84
  Фраза Гамлета, адресованная Офелии. Уильям Шекспир. «Гамлет», акт III, сцена 1. Пер. М. Лозинского.


[Закрыть] Как во всех католических церквях, где доводилось бывать Джексону, тут густо пахло ладаном и мастикой. Ему говорили: «Католик всегда остается католиком», но это неправда, Джексон уже много лет не заходил в церковь, разве что по случаю похорон (ни свадеб, ни крестин в его ежедневнике не встречалось), и не верил, ни в какого бога. Его мать, Фидельма, приложила все силы, чтобы воспитать детей в лоне Церкви, но у Джексона почему-то не срослось с религией. Иногда в его памяти всплывал давно позабытый материнский голос: Anima Christi, sanctifica me.[85]85
  Душа Христова, освяти меня (лат.) – первая строка классической молитвы, которая так и называется – «Anima Christi».


[Закрыть]

Так получилось, что его родители перебрались на север Англии, – как и почему, Джексон не знал. Отец, Роберт, был шахтером из Файфа,[86]86
  Файр – область в Шотландии.


[Закрыть] а мать – уроженкой графства Мейо.[87]87
  Мейо – графство на западе Ирландии.


[Закрыть] Этот не слишком гармоничный кельтский союз породил Джексона, его брата Фрэнсиса и сестру Нив. Фрэнсиса назвали в честь маминого отца, а самого Джексона – в честь отцовской матери. Разумеется, его бабушку не звали Джексон, это была девичья фамилия (Маргарет Джексон), и, как объяснил ему отец, того требовала шотландская традиция.

В чью (если вообще в чью-то) честь назвали Нив, Джексон не знал. Нив была на год моложе Фрэнсиса и на пять лет старше Джексона. После ее рождения мать освоила календарный метод предохранения, но Джексон оказался неожиданным пополнением, зачатым в том самом эрширском пансионе. Младшенький.

– Папа, о чем ты думаешь?

– Ни о чем, милая.

Они говорили шепотом, несмотря на то что сестра Михаил, толстуха, увлекшая их за собой, рокотала басом на весь коридор. От Амелии с Джулией он знал, что сестра Михаил – экстерн. В монастыре было шесть экстернов, которые общались с окружающим миром от лица интернов – тех, кто никогда не покидал монастырских стен, проводя день за днем, до самой смерти, в молитве и созерцании. Сильвия была интерном.

Марли от всего происходящего была в полном восторге:

– Почему сестру Михаил зовут, как мужчину?

– Ее назвали в честь святого Михаила.

Интересно, зачем «Маркс-и-Спенсер» придумали марку «Святой Михаил»?[88]88
  Крупнейшая британская торговая сеть (осн. 1884) «Маркс-и-Спенсер» с 1928 г. и до недавнего времени продавала товары под маркой «St. Michael» (в честь Майкла Маркса, одного из основателей).


[Закрыть] Чтобы не так по-еврейски звучало? Вдруг сестра Михаил знает? Но не спрашивать же ее, в самом деле. Еще Джексон знал, что святой Михаил – покровитель воздушных десантников. Из-за крыльев, что ли? С другой стороны, у всех ангелов есть крылья. (Хотя Джексон, понятно, в ангелов не верил.) В коридоре, за поворотом которого оказался еще один, а потом еще один, то и дело попадались статуи и картины – святой Франциск и, само собой, святая Клара, а также многочисленные истекающие кровью распятые Иисусы с глазами Бэмби. Corpus Christi, salva me.[89]89
  Тело Христово, спаси меня (лат.). (Из вышеупомянутой молитвы «Anima Christi».)


[Закрыть]

Черт, он и забыл, сколько у них тут физиологии. Или, цитируя язвительную Амелию, «садомазохистского гомоэротического бреда». И что она все время на взводе? К Оливии это явно не имеет отношения. И к смерти отца тоже. Это, конечно, дико неполиткорректно, и, Бог свидетель, он бы никогда не сказал этого вслух, ни в жизнь, но правду не спрячешь: Амелии Ленд необходим перепих.

– А это Дева Мария Краковская, – объясняла Марли сестра Михаил, указывая на статуэтку за стеклом. – Один священник вывез ее из Польши во время войны. Когда страна в опасности, она плачет.

Лучше бы он вместо куска гипса пару евреев оттуда вывез.

– Плачет? – Марли была поражена.

– Да, у нее по щекам катятся слезы.

«Это бред собачий, Марли, не слушай ее», – хотелось сказать Джексону, но тут сестра Михаил обернулась и посмотрела на него. Лицо у нее было веселое и круглое, а глаза – монахини. Джексон знал, что монахини сразу видят, что там у тебя в голове, поэтому с уважением кивнул в сторону статуэтки. Sangius Christi, inebria me.[90]90
  Кровь Христова, утоли жажду мою (лат.). (Оттуда же.)


[Закрыть]

Сообщив, что сестра Мария Лука их ожидает, сестра Михаил, шелестя облачением, энергично двинулась вперед, уводя их все дальше по лабиринту монастырских коридоров. Джексон вспомнил, что у монахинь особая манера передвигаться – очень быстро, но не бегом, словно на колесах (возможно, их этому специально учат). Странно, что преступники редко переодеваются монашками, идеальный же способ остаться незамеченным: никто не запомнит твоего лица, только сутану. Взять тех же свидетелей убийства Лоры – все, как один, увидели только желтый свитер для гольфа.

Джексон был уверен, что Джулия назвала сестру «борзой», но, по всей видимости, она сказала, что у Сильвии есть борзая, ибо так оно и оказалось. Собака спокойно сидела подле нее. От сестры Марии Луки их отделяла решетка, что напомнило Джексону тюремную камеру и еще почему-то гарем (и откуда у него в голове взялся гарем?). Он подумал, что в Сильвии действительно есть что-то от борзой, она высокая и худая, но совсем не симпампушка, как сказал бы его отец, – очкастая и зубы торчат. Борзая же, холеное пятнистое создание, как будто сошла со средневекового полотна, где сопровождала на охоте знатную даму. И этот образ тоже стал для Джексона неожиданностью. Может, просто в монастырях есть что-то средневековое, вот и. Когда они вошли, собака встала и осторожно лизнула Марли руку сквозь решетку.

Они же францисканки, вспомнил Джексон. «Хиппарский такой орден, – говорила Джулия. – Летом расхаживают босиком, а на зиму сами шьют себе сандалии, держат домашних животных, и все, ясное дело, вегетарианки». Амелия с Джулией рассказали ему о монастыре во всех подробностях; похоже, они искренне презирали призвание Сильвии. «Не ведитесь на показушную святость, – предупреждала Джулия, – под этим пингвиньим маскарадом она – все та же Сильвия». – «Это просто форма эскапизма, – небрежно добавила Амелия. – Ей не нужно оплачивать счета, думать, на что купить еду, и ей никогда не приходится быть одной». Не потому ли Амелия столько хмурилась, не от одиночества ли? Но Джулия вроде упоминала какого-то Генри? Трудно представить Амелию в мужских объятиях. Кем бы ни был тот Генри, толку от него ноль. (Когда это он перестал называть ее «мисс Ленд» и перешел на «Амелию»?)

Амелия сказала, что почти не навещает Сильвию, но они изредка переписываются, по мере необходимости. «Хотя о чем Сильвии писать – молитвы, молитвы и снова молитвы, – ну и еще всякая работа по дому, так скажем, – они пекут облатки, крахмалят и гладят разное там облачение, в таком духе. Еще она много работает в саду и вяжет вещи для бедных», – пренебрежительно добавила она. А Джулия сказала: «Про вязание она выдумывает», – а Амелия сказала: «Нет, не выдумываю», – а Джулия сказала: «Выдумываешь, я к ней, знаешь ли, почаще езжу», – а Амелия сказала: «Ты ездила, когда у тебя было прослушивание на роль монашки в „Звуках музыки“», – а Джулия сказала: «Ничего подобного». – «Вы замолчите когда-нибудь, а?» – устало сказал Джексон. И они обе уставились на него, словно впервые увидели. «Вы бы на себя со стороны посмотрели», – укорил он, а сам подумал: когда это я начал говорить, как моя мать?

– Интересно там было, да? – бросил Джексон дочке в зеркало заднего вида.

Марли совсем засыпала. После того как она познакомилась с борзой сестры Марии Луки (пес был из приюта, звали его Джокер, – видимо, прежде он участвовал в собачьих бегах), сестра Михаил увела Марли с собой, чтобы накормить. Сестры-интерны столпились вокруг девочки, будто никогда раньше не видели детей, а она с вполне довольным видом уминала тост с фасолью, кекс и мороженое, которые они откуда-то тут же ей принесли. За картошку фри она, вероятно, осталась бы у них послушницей.

– Не говори маме, что я брал тебя с собой в монастырь.

На самом деле не так уж было интересно. Сильвия знала о его приходе. Амелия заранее ей позвонила, объяснила, что Джексон занимается исчезновением Оливии, но не сказала, что послужило тому причиной. Когда сестра Михаил увела Марли, Джексон вытащил скомканного голубого мышонка, затворенного в кармане, и показал Сильвии. Он хотел вызвать шок. Джулия говорила, что Амелия упала в обморок, увидев игрушку, а за ней этого не водилось. Сильвия взглянула на голубого мышонка, ее тонкие сухие губы плотно сжались, маленькие глазки цвета тины уставились не мигая. Через несколько секунд она произнесла: «Голубой Мышонок» – и потянулась к решетке. Джексон поднес голубого мышонка поближе, и она одним пальцем осторожно коснулась его старого рыхлого тельца. По ее щеке скатилась скупая слеза. Но нет, она не видела мышонка с того дня, как пропала Оливия, и даже представить не может, почему он оказался среди вещей отца. «Мы с папой никогда не были близки», – сказала она.

– Кекс был вкусный, – сонно промямлила Марли.

У Джексона зазвонил телефон. Он взглянул на номер – Амелия с Джулией – и простонал. Он предоставил вызов автоответчику, но, прослушав сообщение, так встревожился, что съехал на обочину и прослушал еще раз. Амелия захлебывалась в рыданиях, полных глубочайшей скорби, горестных, грубых и безудержных. Джексон подумал, что умерла Джулия. Ничего не оставалось, как перезвонить.

– Амелия, дышите, ради бога, – сказал он. – Что случилось? Что-то с Джулией?

Но она лишь повторяла: «Пожалуйста, Джексон. (Джексон? Раньше она его так не называла. Слишком интимно, ему это не понравилось.) Пожалуйста, Джексон, приезжайте, вы мне нужны». А потом звонок оборвался, или, скорее, она сама положила трубку, не иначе чтобы ему пришлось ехать на Оулстон-роуд и выяснять, в чем дело. (С Джулией ведь все в порядке?)

– Папа, что случилось?

– Ничего, милая, сделаем крюк по пути домой.

Иногда Джексону казалось, что вся его жизнь – один большой крюк.

– Мы были в монастыре! – завопила Марли с порога.

– В монастыре? – рассмеялся Дэвид Ластингем.

Когда Марли пробегала мимо, он подхватил ее, подбросил в воздух, а потом прижал к себе, обнимая. «Поставь ее на землю, и я тебе так вмажу», – думал Джексон, но тут из кухни вышла Джози. В фартуке. Мать честная, Джексон никогда не видел ее в фартуке.

– В монастыре? – эхом повторила она. – Что вы там делали?

– У них был кекс, – сообщила Марли.

Джози взглянула на Джексона, ожидая объяснений, но он только пожал плечами:

– Кекс действительно был.

– И собака умерла, – сказала Марли, тут же скиснув.

– Что за собака? – резко спросила Джози. – Джексон, вы сбили собаку?

– Нет, мамочка, та собака была старая, и теперь ей хорошо в раю, – объяснила Марли. – С другими мертвыми собаками.

Марли снова засобиралась плакать (сегодня слез было предостаточно), и Джексон напомнил ей, что они видели и живого пса.

– Джокера, – просияла она. – Он был в тюрьме вместе с монахиней, а еще у них есть статуя, которая плачет, а у папы в машине лежит банка с мертвецом.

Джози с отвращением посмотрела на Джексона:

– Обязательно так ее перевозбуждать все время? – И прежде чем он успел ответить, она повернулась к Дэвиду. – Дорогой, отведи, пожалуйста, ее наверх, и пусть залезает в ванну.

Джексон дождался, пока Марли с Дэвидом – узурпатором его жизни, мужчиной, который теперь укладывал спать его дочь и трахал его жену, – поднимутся наверх, и сказал:

– Ты считаешь, это разумно?

– Разумно? Ты о чем?

– О том, что ты оставляешь незнамо кого наедине со своей голой дочерью. Нашей голой дочерью. И кстати, ты считаешь, это нормально – позволять ей одеваться, как малолетней проститутке?

Она ударила его кулаком в лицо, отреагировав с быстротой кобры. Он пошатнулся, больше от изумления, чем от боли, – удар был девчачий, – потому что за все годы, прожитые вместе, они никогда не проявляли по отношению друг к другу физической жестокости.

– Черт, а это еще за что?

– За то, что ты омерзителен, Джексон. Это мужчина, с которым я живу и которого люблю. Ты правда считаешь, что я стала бы жить с тем, кому не могу доверить свою дочь?

– Ты бы очень удивилась, узнав, сколько раз я слышал подобные заявления.

На ругань по лестнице сбежал Дэвид Ластингем с криком: «Что ты с ней делаешь?» – что показалось Джексону забавным.

– Он считает, ты пристаешь к Марли, – услужливо заявила Джози.

– Пристает? – усмехнулся Джексон. – Значит, у среднего класса это так называется?

И в ту же секунду Дэвид Ластингем, одолев последнюю ступеньку, нацелил на него небрежный, но яростный правый хук, которого Джексон никак не ожидая, но который определенно почувствовал. По правде говоря, он мог бы поклясться, что слышал, как у него хрустнула скула. Ну все, подумал Джексон, теперь я точно его убью, но тут наверху лестницы появилась Марли:

– Папочка?

Джози плюнула ему в лицо:

– Убирайся из нашего дома к едрёне матери, Джексон, и да, кстати, я же тебе не сказала: мы переезжаем в Новую Зеландию. Хотела сообщить тебе за чаем, проявить сострадание, так сказать, но ты этого не заслуживаешь. Дэвиду предложили работу в Веллингтоне, и он согласился, и мы едем с ним. Как тебе новость, а, Джексон?

Джексон припарковал «альфу» в арендованном гараже в начале переулка, ощутив обычный укол вины за шум выхлопной трубы. Он думал о Сильвии, которая отказалась от жизни, заперев себя в монастыре. Она знала больше, чем говорила, тут никаких сомнений. Но сейчас он не хотел думать о Сильвии, он хотел думать о горячей ванне и холодном пиве. Он был в ярости, что позволил Дэвиду Ластингему себя ударить. Казалось, еще больше этот день невозможно испортить, хотя по опыту Джексон знал, что любой день можно портить до бесконечности, и, чтобы доказать этот тезис, из-за гаража выскользнула темная фигура и ударила его по голове чем-то, что до боли напомнило ему рукоять пистолета.

– Да, но видела бы ты того парня, – слабо пошутил Джексон, но Джози не засмеялась.

От нее пахло фруктами и солнцем, и он вспомнил про запланированный поход за ягодами. Ее загорелые руки все были в царапинах, словно она подралась с кошками.

– Кусты крыжовника, – сказала она, когда он поинтересовался.

– Извини, они нашли мою донорскую карточку, ты там указана ближайшей родственницей. У меня всего-навсего легкое сотрясение, зря они тебя выдернули.

– Джексон, ты пролежал там всю ночь. Тебе повезло, что сейчас так тепло, представь, что было бы зимой.

Она скорее отчитывала его, а не сочувствовала, как будто он сам был виноват в том, что на него напали. На самом деле ему действительно хотелось бы увидеть того парня, потому что он был совершенно уверен, что подпортил тому физиономию. Джексону повезло: у него была хорошая реакция, и, увидев направлявшуюся к нему фигуру, он интуитивно отпрянул – в результате удар вызвал сотрясение мозга, а не расколол череп всмятку. И он успел нанести ответный удар – не четкий правый хук, не с разворота, не один из изящных приемов, которым он в свое время обучился, нет, это был автоматический грубый ответ мужика, взбесившегося в разгар субботней попойки: Джексон ударил нападавшего головой в лицо. У него до сих пор в ушах стоял шмяк, раздавшийся при соприкосновении его лба с чужим носом. Повторная травма головы не пошла на пользу, и тут он, видимо, и вырубился. Следующее, что он помнил, – это молочник, уже почти на рассвете пытавшийся привести его в чувство.

Джози отвезла его домой.

– Врач велел, чтобы со мной кто-нибудь остался на сутки, – сказал он сконфуженно, – на тот случай, если я снова потеряю сознание.

– Придется тебе найти кого-нибудь другого, – ответила она, тормозя у обочины в начале переулка.

Осознав, что все еще ждет сочувствия, в котором ему было отказано, он неуклюже выбрался с пассажирского сиденья «вольво». Такое ощущение было, что черепные кости смещаются и наезжают друг на друга, как тектонические плиты. Каждое движение болью отдавалось в мозгу. Он был серьезно не в форме.

Джози опустила стекло. На секунду ему показалось, что она вот-вот высунется и поцелует его на прощание или предложит остаться и присмотреть за ним, но вместо этого она сказала:

– Пора тебе завести нового ближайшего родственника, Джексон.

Добравшись домой, Джексон усадил Голубого Мышонка на каминной полке. Так он и знал, что рано или поздно начнет называть эту мышь по имени. Поставил урну с прахом Виктора (которую позабыл отдать Амелии с Джулией из-за всего этого дурдома) между Голубым Мышонком и единственным украшением каминной полки – керамической безделушкой с надписью «С наилучшими пожеланиями из Скарборо». После развода супружеское имущество было поделено так, как Джози сочла справедливым: Джексон взял свое «дерьмо» (то есть диски с кантри и сувенир с наилучшими пожеланиями), а Джози взяла все остальное. Может, Голубой Мышонок за ним присмотрит, раз больше некому. Джексон проглотил две таблетки ко-кодамола,[91]91
  Ко-кодамол – обезболивающее, комбинация парацетамола и кодеина.


[Закрыть] который ему дали в больнице (хотя он хотел морфин), лег на диван и включил «Из Болдера в Бирмингем», но такую боль не под силу было унять даже Эммилу.