Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 203 (всего у книги 241 страниц)
Глава 7
Петер был дитя радости. Он был зачат в лагере для интернированных в Бирме в тот самый момент, когда японские оккупанты ослабили свою хватку на Востоке. Он стал самым непосредственным последствием взрыва ядерного гриба над Нагасаки, какое только можно себе представить. Событие крайне иррациональное – не в последнюю очередь потому, что это зачатие стало первым эротическим опытом для матери Петера.
Позже выяснилось, что Петер так и остался единственным ребенком, которого его родители решились завести.
Муссонный ветер наносил горы ила в устье дельты, когда они огибали индонезийскую часть Борнео, где родился Петер. В ту пору громогласные речи Сукарно, партизаны ТНИ[978]978
ТНИ (Tentara Nasional Indonesia) – Национальные вооружённые силы Индонезии. Индонезийское merdeka означает «свобода» или «независимость» и стало лозунгом борьбы против колониального господства.
[Закрыть] и боевые кличи «Мердека!» за свободную Индонезию еще не успели достичь деревень в верховьях реки Махакам. Именно там, на ее берегах, и затерялись деревушки, ставшие декорациями для детства Петера.
Яап де Бур, отец Петера, обожал сладковатый запах денег, когда джунгли вырубали под ценные породы древесины, а подлесок предавали огню. Если не считать военных лет, он всегда был «тимберменом» – как любили называть себя расхитители дождевых лесов, – с тех самых пор, как сбежал из дома в поисках счастья. Потом пришла война, а после ее окончания он снова сделался тимберменом.
Голландские хозяева предпочитали доверять ему, да у них и выбора не было. Дело в том, что после капитуляции японцев квалифицированная белая рабочая сила в этих краях оказалась в дефиците. Это наглядно подтверждала газета «Явабоде» – одно из голландскоязычных изданий Явы, пестрившее объявлениями о поиске белых специалистов, готовых пойти на риск.
В итоге Яап де Бур рубил лес сколько мог и сдавал отчетность, которая с грехом пополам соответствовала действительности.
Деревьев вокруг хватало, а рубить их так или иначе было нужно.
Никто не расспрашивал Яапа де Бура о том, чем он занимался на оккупированной Яве до того дня, как японцы начали покушаться на его жизнь, и никто не интересовался, почему он в конце концов добровольно и под чужим именем решил сдаться в лагерь для интернированных вместе с теми голландцами, кто не успел вовремя покинуть Индонезию.
Словом, лесозаготовительная компания приняла его с распростертыми объятиями, без лишних условий и расспросов, и вверила ему полное руководство районом к северу от Лонг-Блуэ, где в одной из соседних деревень семью уже ждал благоустроенный дом.
Из этого дома и брал свое начало мир Петера.
Низкие, легкие, как перышки, облака на аквамариновом небе. Тусклые отблески костров сквозь щели внешних стен длинных домов. Невысокие безбородые мужчины с цепким взглядом. В сумерках, пока характерный гул генератора не возвестил о наступлении вечера и не зажегся искусственный свет, их жилеты из древесной коры[979]979
Жилеты из древесной коры – традиционная мужская одежда коренных народов Индонезии и Малайзии (в частности, альфуров и даяков). Их изготавливают из луба (мягкого внутреннего слоя коры) дикой шелковицы или хлебного дерева, который долго отбивают колотушками до состояния мягкого и прочного материала, напоминающего замшу (барклота). Такой материал имеет естественный светлый (кремовый или бежевый) оттенок и хорошо заметен в темноте.
[Закрыть] мерцали в темноте почти так же ярко, как белая рубашка отца.
Когда Петер подрос, он с удивлением заметил, что ползучие гады водятся только в соседних деревнях, а в его родной их нет и в помине. Но лишь тогда, когда он по-настоящему осознал, что причиной тому – обереги и заклинания их деревни, бригадир его отца взял его с собой на праздник мертвых.
Все даяки[980]980
Даяки – собирательное название многочисленных коренных народов внутренних районов Борнео (индонезийская часть острова называется Калимантаном).
[Закрыть] нарядились в пестрые зубчатые одежды, а посреди толпы уже лежало, дожидаясь своего часа, забальзамированное тело. Весело переговариваясь, они затащили Петера во временную душевую плотницкой артели – прямо к баку-манди[981]981
Бак ма́нди (индонез. bak mandi, дословно – «бак для купания») – традиционный индонезийский резервуар для холодной воды в ванной комнате, обычно выложенный кирпичом или плиткой. Омывение происходит так: человек стоит на полу рядом с баком, зачерпывает воду специальным ковшом (гаюнгом) и обливает себя. Мыться или забираться внутрь самого бака в индонезийской культуре категорически запрещено, так как вода в нём всегда должна оставаться чистой для последующего использования.
[Закрыть] – и окатили ледяной водой из кастрюли.Затем его облачили в праздничные одежды, под оглушительный шум обезглавили быка и разделили мясо между собой.
– Теперь бык может следовать за покойным, – затянул речитатив почти нагой старик.
– В прежние времена мы бы вместо быка зарезали вождя соседнего племени, – ухмыльнулся бригадир, пока кровь брызгала им на лица. – Да только миссионеры давно положили этому конец. – Он оскалил свои подпиленные зубы и весело расхохотался: – Этим пройдохам удалось вбить нам в голову, что наши враги – куда более опасные попутчики для мертвеца, чем бык. Вот и приходится теперь резать быков.
Спустя пару дней, на очередном празднике мертвых, проходившем так же непринужденно, он впервые увидел дочь бригадира. Она была года на два моложе него и сидела в траве, держа на коленях усохший череп деда. Это была поразительная, незабываемая картина: темная, словно нереальная мертвая голова, частично обернутая грубой красноватой тканью, и девочка, нежно тетешкавшая двух маленьких растрепанных кукол, которых смастерила сама. На ее лице не было видно слез по усопшему, но по припорошенной цветочной пыльцой коже пролегли темные дорожки. Этого Петер никогда не сможет забыть.
И вдруг девочка улыбнулась, подняла кукол и по очереди поцеловала их.
Ее глаза засияли, когда ее взгляд встретился с его взглядом.
Ах, да... В тот самый миг он познал еще одну грань жизни! Первая любовь. Такое не забывается никогда.
Это была Лея, дочь бригадира. Лея, в которой уже угадывалась будущая женщина! Чувства медленно пробуждались в нем, чтобы уже никогда не угаснуть. Именно в тот день все и случилось. В тот день тоска навсегда поселилась в его душе, в тот день он осознал, что жизнь в этой дикарской деревушке на Калимантане – как теперь называют эти места – затянула его навсегда.
Эти ослепительно белые зубы, крошечные ладони и семенящие шажки. Лея, дочь бригадира.
Счастливое время.
Он попросил их подытожить вопросы, разобранные за последний час. Бледный парень у окна объяснил порядок расчетов и ведения бухгалтерии в «Кристи», а сидевший посередине монотонно изложил принципы взаимодействия фирмы с руководством клиентов, членами совета директоров и мажоритарными акционерами.
Точь-в-точь как было на лекции.
Затем пришла очередь девушки. Он указал на нее.
– Должно быть, чертовски трудно найти тех, кто окажется достаточно хорош для роли нашего клиента! – сухо заметила она, и складка на лбу отнюдь ее не украсила. – Ну а затем мы оцениваем налогооблагаемую базу обеих компаний и проверяем, не задействованы ли там средства ЕЭС? – Она покачала головой: – На это, должно быть, уходит уйма времени!
Это было все, что она сочла нужным сказать по делу. Петер попытался выдавить ответную улыбку, но безуспешно: – И что дальше, Груневельд?
– Затем наш аналитический отдел изучает профили компании-клиента и конкурента, а также сегмент рынка, на котором они работают.
– Ван Лон.
Мужчина, сидевший посередине, откинулся на спинку кресла. – После этого технические специалисты из отдела Карин ван Дам анализируют, способен ли клиент на самом деле занять долю рынка конкурента и действительно ли их продукция одинаково хороша. Одновременно с этим наши юристы оценивают, соблюдают ли обе стороны правила охраны труда и экологические нормы?
– Ландсаат.
– Следом мы анализируем контракты компаний с торговыми сетями, если таковые имеются. То есть не «мы», а вы сами это делаете, господин де Бур!
Она произносила его имя не так, как остальные. С особым ударением, словно ее голос пытался расписать каждую букву звуковыми плоскостями, что действовало на него крайне отвлекающе.
Он сильно сомневался, что она задержится в этой группе.
Она продолжала, ускоряя темп: – Пиарщики Магды Баккер проверяют, нет ли у клиента ненадежных покупателей, а также изучают возможных недобросовестных субподрядчиков, в то время как отдел Ханса Блока берется за связи с дистрибьюторами и оптовиками. Если в компании есть крупные акционеры, на них составляется досье, а на миноритариев с пакетом акций менее двадцати процентов можно просто наплевать.
Петер не помнил, чтобы сам когда-либо употреблял это выражение.
Он указал на Груневельда.
– Затем мы оцениваем продукт, из-за которого разгорелась конкурентная борьба.
– Что скажешь по этому поводу, Никки Ландсаат?
– Хороши ли продукты нашего клиента и его соперника? Если это полная дрянь, могут ли они причинить вред? Работают ли они как надо? Есть ли у нас предложения по модернизации и улучшению продукта нашего клиента?
– Какой это отдел, ван Лон?
– Технический, отдел Карин ван Дам.
– Верно. – Он взглянул на часы. – На следующем занятии мы среди прочего разберем выявление возможных нарушений в руководстве, откаты, инсайдерские сделки и махинации с бюджетом! Но сейчас у нас, кажется, осталось еще пять минут. Разберем структуру управления конкурента? – Он начал собирать свои бумаги.
– Все это напоминает мне о том, что на Земле прямо сейчас бушует около тысячи восьмисот гроз в самых разных местах. Разве это не удивительно?
Петер посмотрел на девушку. В отличие от остальных в аудитории, она казалась абсолютно невозмутимой.
– Да. И каждую секунду в землю ударяет около ста молний.
– И к чему это клонится? – Единственная причина, по которой Петер лично проводил вводные лекции для стажеров, заключается в том, что в дальнейшем он вряд ли пересечется с ними по работе, а потому впоследствии ему было бы трудно отличить собственных сотрудников от людей клиента.
Но в случае с Никки Ландсаат подобные трудности ему явно не грозили.
– Да ни к чему. Просто Земля – довольно опасное место для жизни, вам не кажется? С одной стороны – молнии, а с другой – «Кристи». – Она негромко рассмеялась. – Жаль несчастную планету, и жаль тех, кто попал в поле зрения «Кристи».
Бледный поспешил взять слово, явно смущенный дерзостью девушки: – Мы оцениваем руководство конкурирующей фирмы, а следовательно, и личные расходы каждого топ-менеджера, выявляя любые признаки того, что кто-то из них может быть склонен к получению взяток.
– Ван Лон.
– Мы ищем доказательства компрометирующего поведения ключевых сотрудников и выясняем степень уязвимости каждого руководителя.
– Ландсаат.
– Ничего особенного. Если у противника есть яйца, мы берем его за них. А если они слишком сильно отвисли, выставляем их на всеобщее обозрение.
– Не думаю, что методическое руководство предписывает нечто подобное.
– Нет, но именно это там и подразумевается.
Он посмотрел на нее: – Нет, Никки Ландсаат, не совсем так. – Он снова бросил взгляд на часы и подвел итог: – Что ж! На основе подобных изысканий составляется подробный отчет, что и станет вашей основной задачей, после чего он передается Томасу Клейну и мне лично.
Петер ненадолго замолчал. За последние годы он нанял более тридцати сотрудников – молодых и перспективных талантов, отобранных из сотен кандидатов. И за исключением одного-единственного бедолаги, который поддался искушению обзавестись семьей и так и не вернул былую хватку, все они до сих пор трудились под его началом.
Абсолютное большинство знало внутренние регламенты фирмы назубок. Каждый из них умел разработать такую рыночную стратегию, которая могла в корне переломить показатели доходов и производства любой компании, а на работу они являлись с такой точностью, что часы в офисе становились излишней роскошью.
Единственный подвох заключался в том, что подобные профессионалы всегда могли сговориться и в один миг разрушить дело всей его жизни. Для этого требовалось лишь желание. Он посмотрел на троих новичков. Каждый раз, когда приходила новая группа стажеров, в ней непременно находился хотя бы один человек, в ком угадывался потенциал для цареубийства.
На этот раз это была женщина.
– Вы усердно вели записи, господа, – произнес он, глядя на внушительные стопки исписанных черновиков на столах перед обоими юношами. – А вот ты, Никки Ландсаат, не очень.
– У меня хорошая память. Мне это ни к чему.
– И все же полстранички ты исписала, насколько я вижу.
– Это я набросала во время одного из перерывов.
– Вот как? Главные тезисы?
– Тезисы? – Она улыбнулась с легким превосходством. – Да нет. Это просто список из пятидесяти семи брендов зубной пасты, которые я смогла вспомнить и которые сейчас продаются на рынке!
Глава 8
Прошло почти две недели, в течение которых она не видела Петера де Бура, и это были бесконечно долгие две недели. Точно так же, как в предвкушении рождественского подарка, припрятанного на дне шкафа в спальне, или выдачи табелей успеваемости, или первого толчка при езде на велосипеде, она чувствовала трепет во всем теле – навязчивый, непреодолимый и упоительный, словно весенние ароматы и победный танец новой жизни, тянущейся к небу.
То, чего Никки так ждала, наконец случилось в тот понедельник.
Он пришел. Без всякого предупреждения он покинул загадочную обитель второго этажа и вошел в учебный класс. Он коротко кивнул немногочисленной группе, а затем передал поручение Магде Баккер, восседавшей у маркерной доски.
Толстуха покраснела. Пустяк, казалось бы, но, несмотря на далеко не привлекательную внешность Магды Баккер, Никки почему-то встревожилась. В голове промелькнуло слово «товарищ по несчастью».
На какую-то долю секунды де Бур посмотрел прямо на Никки. Он выглядел обеспокоенным.
– Ох... – едва слышно выдохнула она. Именно это она чувствовала, удерживая перед глазами образ его сурового лица. Больше в тот день в «Кристи» ничего не произошло. Он пришел, и она снова его увидела. Дальше уроки слились в одно целое, как и пустая болтовня в столовой о работе и погоде. Даже споры об иракских бомбардировках курдских территорий ее не особенно волновали, а чуждые, звучащие на арабский манер названия городов пролетали мимо, не задерживаясь в мыслях.
Домой она вернулась позже обычного. Беа еще не покинула свою дневную обитель. Сонная, в помятой ночной рубашке, она пыталась настроиться на ночные случайные ласки за деньги. При виде Никки она скорчила недовольную гримасу.
– Можешь даже не начинать, Беа. У меня есть дела поважнее, чем ругаться с тобой.
Из угла угрюмо косился отец. Его майка-алкоголичка была щедро украшена пятнами от очередной пролитой бутылки спиртного. У его ног стояла почти опустевшая бутылка дешевого пойла. На экране телевизора беззвучно сменяли друг друга кадры со спутникового канала: курды, грозящие кулаками в сторону Багдада. Человеческое горе и массовые казни на улицах Арбиля.
«Человеческое горе», – подумала она и направилась прямиком в кухню. Как будто человеческое горе могло волновать ее отца.
Дверь в чулан была приоткрыта, и там, в душном тесном помещении, сидела ее мать, ссутулившись над рукоделием.
Она не подняла глаз. – Ты поздно, Никки, – сказала она. – Пришлось отправить Милле за продуктами.
Никки пожала плечами. Отец прекрасно мог напиться до беспамятства и без ее участия. Она наклонилась к хрупкой фигуре матери и прижалась щекой к ее тонким темным волосам. Лоскут ткани выскользнул из рук матери и упал на стол, а ее ладонь нежно сжала плечо Никки. – Ты вздыхаешь.
Никки улыбнулась: – Сегодня он посмотрел мне прямо в глаза, мама.
– Кто?
– Мой шеф, Петер де Бур! Он посмотрел мне в глаза, и я никак не могу выкинуть это из головы.
Хрупкое тело под ней вздрогнуло. Мать отпустила её плечо. Платок-батик, к которому она льнула, как дитя в поисках утешения, её талисман и защита от всех невзгод – снова оказался у нее в руках. Слово «влюбленность», да и любые намеки на нее, никогда прежде не звучали в этом чулане.
– Он твой ровесник? – судя по тону, она и сама знала ответ.
– Нет, старше, но пятидесяти еще нет.
Только тогда мать подняла на нее глаза. Никки никогда не любила этот взгляд. Именно он обычно выводил отца из себя, заставляя бить ее – бить и бить, пока осуждающее лицо матери не заплывало сплошными синяками. Никки встретила этот взгляд без вызова.
– Еще нет пятидесяти? – Полные губы матери приоткрылись, она глубоко вздохнула. – Там, откуда я родом, до пятидесяти доживали только вожди и их отпрыски. – Она поднялась и сняла со стены облупившуюся деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом. – Видишь ее? Когда моя бабушка вырезала ее, она была уже глубокой старухой. Это стал ее последний подарок мне, а ведь ей тогда было всего пятьдесят. Понимаешь? – Она фыркнула. – Так что нечего тут строить из себя девку и лезть туда же, куда твои сестры, ты ведь до сих пор вела себя прилично. Нет, девочка моя, нечего тебе быть содержанкой у белого мужчины под пятьдесят.
– Да он едва знает о моем существовании, мама, – сдавленно произнесла Никки, пытаясь говорить как можно спокойнее. Мать с тем же выражением неодобрения на лице повесила деревянную фигурку обратно на гвоздь: – Но я знаю, что он узнает.
– Может, ты и добьешься своего. Но в конце концов он тоже получит то, что хочет, уж это я тебе обещаю!
– Ты ведь сама вышла замуж за белого, который был старше тебя, мама.
Мать снова посмотрела на нее, но теперь в ее голосе звучали совсем другие ноты. – Достался мне белый, да. Сама видишь, какой. – Она покачала головой. – Таких кровопийц в Индонезии тогда хватало.
Никки нахмурилась: – То, что происходило тогда в Индонезии, не имеет никакого отношения к Петеру де Буру, верно? – В ее голосе сквозила горечь: это неожиданное сравнение заставило ее почувствовать себя не по себе. Ведь всего пару часов назад кто-то совершенно неожиданно рассказал ей, что Петер де Бур провел все детство в Индонезии. Это известие вскружило ей голову. Получалось, у них были общие корни, и это не могло не радовать. Так должно было быть, и никак иначе.
– Петер де Бур не такой, как отец! – выпалила она. – Он просто там родился.
Эти слова произвели почти чудодейственный эффект. Словно стрела, выпущенная из натянутого лука, из ее матери вырвалась буря эмоций и крайнего изумления. Каждая черточка ее лица исказилась. Дрожь пробежала от шеи к подбородку и обратно. Она крепко зажмурилась, стиснула кулаки, а затем снова широко распахнула глаза, в которых уже блестели слезы.
– Дукун, дукун! – вдруг дико закричала она снова и снова. Она схватила
Никки за руки. – Сбывается то, о чем он говорил! Проклятый дукун! Значит, это все-таки случится. – Она повторяла это без остановки, вытаращив глаза, будто перед ее мысленным взором предстало ужасающее видение.
Шум из кухни не оставлял сомнений в том, что сейчас произойдет. Отец с грохотом распахнул дверь чулана. Сначала до них донеслось тяжелое, пахнущее перегаром дыхание, а следом посыпались удары.
– Дукун! Дукун! Опять мне слушать эту твою вуду-херню? – прошипел отец. Он вцепился матери в волосы и рванул на себя. – Думаешь, я не слышал, ведьма ты паршивая!
Протесты и мольбы Никки сопровождали дерущихся, выкатившихся на кухонный пол, но поскольку они никак не утихомиривали разъяренного отца, она бросилась между ними, тщетно пытаясь заслонить мать от ударов. В мгновение ока она сама оказалась на полу, а отец, словно безумный, продолжал остервенело пинать грязными босыми ногами хрупкое, беззащитное тело матери. – Дукун! Я тебе устрою шамана, старая ты свинья! – орал он.
– Прекрати! – закричала Никки так, что зазвенели стекла в оконной раме. – Прекрати, или я вызову полицию!
На этом он остановился.
Тяжело дыша и обливаясь потом, он исподлобья уставился на нее. – Прямо сейчас, Никки. Прямо сейчас найди свою сестру и принеси продукты, поняла меня?
Никки прикрывала ладонью заплывший глаз, когда наконец нашла того, кого искала, у канала Аудесханс.
Франк и трое других суринамцев – среди которых был и сосед Никки снизу, Диди, с неизменной кожаной ермолкой на иссиня-черных курчавых волосах – стояли на самом краю набережной у кромки тротуара и делили содержимое аптечного пузырька с таблетками.
– Проваливай! – прошипел Франк, очерчивая свои границы выставленным кулаком.
– Где Милле? – Она не сдвинулась с места. Ударит он ее или нет, сейчас не имело значения. Главное – чтобы он сказал то, что ей нужно, и она могла вернуться домой, пока ее проклятый папаша снова не взорвался.
– Нянька, небось, в розыск бросилась? – Он силой отвел ее руку от лица, и суринамцы за его спиной заржали. Франк изобразил наигранное удивление. – Ого! Кто-то уже поработал до меня, – с ухмылкой произнес он и без предупреждения ударил ее точно туда, где уже пульсировал синяк, оставленный отцовским кулаком.
Этот удар ощущался совсем иначе, чем отцовский, и отозвался бешеной болью где-то глубоко под надбровной дугой. Никки медленно опустилась на колени, а кровь закапала на нагретую солнцем брусчатку и растущий в расщелинах мох. Старинные фасады домов над ее головой слились в одно размытое пятно, но плакать она не собиралась.
Она ухватилась за штанину Франка и подтянулась, чтобы подняться. На его белую футболку брызнули капли крови.
Он посмотрел на себя: – Ты мне за это заплатишь! – прорычал он.
Никки пожала плечами, хотя внутри ее всю трясло. – Где Милле? – дрожащим голосом спросила она.
Она искала ее еще какое-то время, но заметила Милле лишь в тот момент, когда за ней захлопнулась входная дверь подъезда. Ее младшая сестра казалась еще более хрупкой, чем обычно, и, покачиваясь, поднималась по лестнице на второй этаж. Фигурные резные балясины скрипели, когда она хваталась за перила. Одним прыжком Никки очутилась рядом и затрясла ее, но Милле никак не реагировала.
Никки за свою жизнь навидалась разного рода наркотического опьянения, но это состояние было ей незнакомо.
– Чем они тебя накачали? – допытывалась она, но веки Милле были слишком тяжелыми. В пакете, который она бессознательно прижимала к себе, лежали две бутылки женевера. Даже находясь в беспамятстве, девочка понимала, как важны эти бутылки.
В квартире царила тишина. Отец вырвал бутылки из пакета и без единого слова завалился в свой угол, где все так же без звука работал телевизор.
Беа дома не было. Должно быть, она давно нарядилась в свое рабочее шмотье и уже лежала, раздвинув ноги, под каким-нибудь клиентом в паре сотен метров отсюда.
Никки молча уложила Милле в постель. Младшая сестра тут же свернулась калачиком, натянув одеяло до пояса; она лежала в полузабытьи, а в уголках ее губ подергивалась гримаса – не то отвращения, не то болезненного любопытства. Это зрелище резко контрастировало с девичьим убранством крошечной комнаты: плакатами рок-идолов на стенах и грудой плюшевых зверей в углу кровати.
Никки вышла на кухню. В чулане было пусто, а последние лучи уходящего солнца преломлялись в затянутом паутиной стеклоблоке под самым потолком. За исключением деревянной фигурки с нефритовым глазом, которая снова исчезла со своего гвоздя на стене, все было на своих привычных местах.
Лишь остановившись на пороге прихожей, Никки заметила тонкий бурый след. Охваченная дурным предчувствием, она нагнулась и всмотрелась повнимательнее. Буро-красные брызги начинались от плиточного пола чулана и тянулись в самый конец прихожей.
Это была кровь.
Все пережитое за день взорвалось в ее голове и слилось воедино. Она пошатываясь направилась к спальне, чувствуя, что сейчас всему придет конец.
Мать тихо лежала на спине на кровати справа. Вокруг одного глаза расплывался кровоподтек, но, несмотря на это, она все еще находила в себе силы улыбаться, когда Никки опустилась на колени у края постели.
Ее ладонь была влажной и холодной, а от уха к ключице тянулась прерывистая струйка запекшейся крови. Никки почувствовала, как в ней закипает ярость. Она сделает все, чтобы отец больше никогда в жизни не поднял руку на мать. – Все, я звоню в полицию! – прошипела она, собираясь подняться, но костлявые пальцы крепко обхватили ее запястье.
Голос матери был тише обычного, намного тише. – Останься, деточка, – проговорила она. – Побудь со мной, мне нужно тебе кое-что рассказать. – Ее рука потянулась к волосам Никки – этот нежный жест за долгие годы успел почти забыться.
Никки наклонилась пониже. В избитых глазах матери светилась глубокая, любящая жизнь. И тогда она прошептала свое старое стихотворение:
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
– Ты помнишь это стихотворение, Никки? – Она улыбнулась с неожиданной нежностью.
Никки изо всех сил старалась сдержать слезы. Она улавливала всё: материнское благословение, ритуал, скрытый за этими строками. Слова, передававшиеся из уст в уста на протяжении многих поколений.
Мать повторила стихотворение. Никки закрыла глаза, и весь ее мир сузился до одного лишь слуха.
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
– Запомни его, потому что ты должна будешь передать эти слова своей дочери, а она – своей. Запомни, ты слышишь?
Струйка сукровичной слюны показалась в уголке ее рта; она мучительно закашлялась, крепко сжав руку Никки. Затем взяла себя в руки, вытерла губы и глубоко вздохнула. Взгляд ее стал ясным, она уставилась в пустоту, словно читая в воздухе то, что должна была произнести.
– Ты должна узнать о проклятии, Никки! Ты слушаешь меня?
Никки вцепилась в ее рукав.
– Твоя и моя судьба, девочка моя, – прошептала она, – началась с бабочки, прекрасной, как само звездное небо. Более трехсот лет назад она вылетела из джунглей к побережью. Була и Ниф – так называют те места сегодня. Это было на Молуккских островах, у северо-восточного побережья Серама, где португальцы уже вовсю искали наживу. – Мать говорила не совсем так, но именно так Никки воспринимала ее слова. Мать Никки никогда не изъяснялась столь гладко, как слышалось дочери, – никогда в ее речи не было столько изящества, точности и оттенков. Это работало внутреннее восприятие самой Никки – своеобразный фильтр, порожденный глубоким уважением к матери, особенно в том состоянии, в котором та находилась сейчас, когда фразы срывались с ее губ прерывисто и хаотично.
– И вот в тот день судьбе было угодно, чтобы один из матросов заметил это прекрасное существо. Хотя товарищи и предостерегали его, он все равно пошел в глубь леса за манящей бабочкой с длинными, похожими на лианы хвостами на крыльях. В конце концов она опустилась на буро-зеленую лесную подстилку, расправила свои зубчатые крылья и навсегда околдовала его, влюбив в это место, его запахи и краски.
С тех пор моряк больше никогда не видел берега. Лес сомкнулся за его спиной, а темнота поглотила крики его товарищей.
Несколько дней он плутал в подлеске, пока туземцы не нашли его, вконец обессилевшего, в тени трухлявого диптерокарпуса. С большим шумом они привели его в свое селение, где он «отплатил» за гостеприимство, при первой же возможности обрюхатив одну из местных девушек на выданье.
За это злодеяние хозяева убили его, и на этом его роль в нашей истории закончилась. Свое семя он оставил.
Молодой женщине, которая была сильной и здоровой и могла трудиться день напролет, позволили родить ребенка и оставить его себе. Но когда дитя отлучили от груди, община изгнала молодую мать вместе с ее отпрыском. Неделями она боролась с опасностями дикого леса, изо всех сил оберегая младенца. Наконец она добралась до подножия вулкана Гунунг-Муркеле-Бесар, где среди людей царила вера в ниту-ниту.
Никки сидела не шевелясь. – Ниту-ниту? – вслух переспросила она.
– Да, ниту-ниту. Вера в то, что души умерших живут во всем сущем: в камнях и деревьях, в горах и лесах. – Рука матери бессильно упала на покрывало, глаза потускнели. Голос ее становился все тише и тише.
– Мама, нужно вызвать врача.
– Нет! – В этом слове прозвучала неожиданная твердость. – Нет, никакого врача. Скоро ты поймешь почему. Слушай дальше! Там, где правят духи ниту-ниту, живут альфуры[982]982
Это коренное меланезийское население острова Серам. Они очень темнокожие (их кожа почти черная, как у папуасов Новой Гвинеи).
[Закрыть] – язычники, дикари. Они приняли молодую женщину, и среди них она вырастила свою дочь. И там ее дочь тоже родила дочь, а та – свою, и так продолжалось из поколения в поколение, пока не родилась я. – Она кивнула.
– Ты, Никки, – старшая дочь старшей дочери старшей дочери, и так далее, до самой той девушки, которую обрюхатил человек-бабочка. И история о девушке со светлокожим ребенком, пришедшей к альфурам триста лет назад, по сей день жива у подножия вулкана.
Хотя этих рождавшихся друг за другом дочерей терпели, они все равно отличались от альфуров. Не ростом, и не намного светлее, но они были сильнее, желаннее, им завидовали, а потому их еще сильнее ненавидели. Многие из этих девочек, в чьих жилах текла кровь португальского моряка, влачили жалкое существование, но эта кровь все равно передавалась дальше на этих дождливых склонах, из поколения в поколение. Ты видишь эту красную нить истории, Никки? – Хрупкая ладонь матери слабо сжала ее руку. – Милостью богов и по предзнаменованию угольно-черной бабочки ты стала первой дочерью первой дочери первой дочери за триста лет. За ТРИСТА лет, запомни это хорошенько.
Никки на мгновение выпустила ее руку, чувствуя, как уходит липкий холод. Горячечный пыл и прикосновение пальцев матери принесли ей покой и утешение, но глубоко внутри Никки уже проливался парализующий кислотный дождь неумолимой жажды мести. Отец за все заплатит. Это был последний раз, когда он поднял руку на кого-то из них. Последний!
Миндалевидные глаза матери теперь были полуприкрыты. Никогда еще Никки не видела человека столь хрупкого и слабого, и все же она лежала здесь, как живой манифест, как уходящий глубоко в историю корень, и цеплялась за жизнь. У нее была история, которая должна была жить дальше, и Никки со страхом ждала момента, когда этот рассказ завершится.
Мать тщетно пыталась облизать пересохшие губы, но все равно продолжала говорить: – К тому времени, когда твой дедушка встретил бабушку, ход истории привел к тому, что белый человек уже слишком много десятилетий хозяйничал на земле Молуккских островов. Леса вырубались, белые люди воровали их. Жилища твоих предков осквернялись, и белых люто ненавидели.
Вот почему шаман нашей деревни, дукун, питал такое отвращение к тому, что твой дедушка – к тому же его ученик – взял в жены дочь белого человека, твою бабушку. Но дукун терпел это, даже после моего рождения. И лишь с того дня, когда он почувствовал мой младенческий, но упрямый нрав, его проклятия стали набирать силу.
А потом пришла война и японцы. Вскоре с побережья поползли слухи, что сбылось пророчество Джаябаи. Ты ведь помнишь историю о Джаябае, Никки?
Она не заметила, как Никки кивнула. – Он был правителем великого царства на Яве за века до появления белых, и он предсказал, что однажды придет белый человек и будет править с великой жестокостью, пока желтые, как солнце, люди с севера не изгонят его. Затем эти люди останутся в стране лишь на то время, пока созревает кукуруза, и только после этого Молуккские острова и вся остальная Индонезия обретут свободу! Вот почему в деревнях встречали проклятых японцев как спасителей, о которых пророчествовал Джаябая. Но вскоре людям пришлось горько пожалеть об этом, ведь японцы принесли с собой голод. – Она тихонько рассмеялась. – Да, я смеюсь, девочка моя. Ведь без этого пророчества и без сине-черной бабочки с крыльями-лианами ты никогда не появилась бы на свет! Кровь белого человека попала на остров из-за приманки бабочки, и теперь эта кровь должна была как можно скорее исчезнуть. Так хотела судьба, так гласило пророчество Джаябаи.
