Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 129 (всего у книги 241 страниц)
Динь-динь!
Эдит провела неделю в больнице, прежде чем вернуться в лоно семьи. Со вчерашнего дня она лежала у себя постели, на верхнем этаже дома на Ганновер-террас, и раздражительно выздоравливала. Нелли плотно укутала ее простынями, пытаясь обездвижить, – точно так же, как пеленала во младенчестве, превращая в маленькую забинтованную мумию. В Эдит с рождения была какая-то неуемность, будто ничто не приносило ей полного довольства. Теперь ей дали колокольчик, чтобы звоном вызывать помощь, и дом уже устал от этого шума.
– Не страдалица, а скандалица, – проворчала Бетти.
– Хитро, – сказала Ширли.
Вопреки всему (скарлатина, корь, легкие, как мехи у гармошки, война, рыбьи кости), Нелли еще не потеряла ни одного ребенка и не собиралась начинать сейчас. Эдит следовало починить, снова сделать целой, во всяком случае насколько возможно. Для этого наверх бесконечно таскали говяжий бульон, теплую тюрю из молока с хлебом и холодные молочные кисели. Дешевле вышло бы купить корову, сказала кухарка.
Когда случилась беда с Эдит, Нелли первым делом решила, что это Мод пытается отомстить. Теперь, когда Эдит пошла на поправку, Нелли опасалась, что покойница предпримет дальнейшие попытки, потому что она проявлялась теперь почти каждый день. Иногда казалось, что ее что-то рассмешило, иногда – что рассердило, но обычно у нее на губах играла загадочная улыбка: она трудно поддавалась расшифровке, но словно указывала на секрет, который Мод еще не была готова раскрыть. Нелли подумывала провести сеанс экзорцизма. Она предвидела, что это будет весьма истощительно как в смысле усилий, так и в смысле кошелька.
– Иду гулять в парк, – сказала она кухарке, хотя ту передвижения Нелли совершенно не касались.
– Никогда не видела, чтобы она так много гуляла, – сказала кухарка, обращаясь к Филлис. – Должно быть, что-то неладно с ней, раз ей на месте не сидится.
– Тюрьма такое творит с человеком, – со знанием дела сказала Филлис.
* * *
Динь-динь.
Прекратит ли Эдит когда-нибудь трезвонить? Рамзи поднимался и спускался, принося и унося для нее всякое, уже столько раз, что сбился со счету. Нелли ушла и поручила ему «приглядывать» за больной, но сколько же можно ей прислуживать. Бетти и Ширли тоже ушли – увиливая от своего долга перед сестрой, – а Китти нельзя подпускать к больным. Рамзи подозревал, что Эдит гоняет его просто так. Из всех них обычно именно Эдит начинала скучать первой. Что о многом говорило, учитывая высокую конкуренцию в семье по этому признаку.
Первый раз Эдит позвала его, чтобы попросить «маленькую чашечку чая», которая и была должным образом доставлена. Через полчаса она попросила еще одну «маленькую чашечку чая». Почему нельзя было попросить большую с первого раза?
Он пытался писать, но шансов не было, так как приходилось все время таскать туда-сюда то-сё для капризной Эдит. В порыве щедрости Рамзи предложил почитать ей, но она отмахнулась, словно он предлагал что-то предосудительное. Вместо этого она решила донимать его, заставляя приносить бесконечный поток еды, с которым даже ресторан с трудом бы справился. Две слегка поджаренные и густо намазанные маслом сдобные лепешки. Кусок ветчины. Есть ли холодная курица? Маринованная луковица, маринованное яйцо. Книга, журнал, «Радио Таймс», пазл. Хлеб с соком от жареного мяса! Кухарка уже начинала бунтовать. («Вот предупрежу об уходе, и ничто мне не помешает, знаете ли».)
Конечно, Эдит ничего нельзя было есть, кроме жидкой каши и размоченного хлеба, Нелли запретила, и Рамзи отчасти сочувствовал сестре за то, что ей хотелось вкусненького. Он помнил швейцарский санаторий, где кормили превосходно – бесконечные кружки какао, миски жирного супа, тарелки местного сыра и ветчины. Обильная еда помогла ему, а значит, и Эдит пойдет на пользу. А чем скорее она поправится, тем скорее перестанет нуждаться в обслуживании.
Старший инспектор-детектив Джонс двигался по улицам Сохо. Крадучись? В самом слове «крадучись» звучит что-то преступное, верно? Может быть, он полицейский и одновременно преступник. Это возможно – взять хоть Мэддокса.
Динь-динь.
Рамзи всего десять дней как начал работать над своим magnum opus[876]876
Большой труд, главное произведение (лат.).
[Закрыть], но чувствовал, как творческий порыв угасает, приходя приступами и рывками с бесконечными паузами между. Его мучила тоска. Неужели люди действительно занимаются этим всю жизнь? Каждый день?
Клавиши пишущей машинки злобно смотрели на него. Напирай, не сдавайся.
«Эпоха блесток» быстро стала неуправляема. Да, она задумывалась как детективный роман, но одновременно и «острый как бритва взгляд, вскрывающий нравы различных слоев общества, по которому прокатились разрушения войны». (Рамзи был не лишен амбиций.)
– Хм, – сказала Ширли. Как неприятно: Ширли, обычно горячая сторонница брата, нашла что покритиковать. – Неужели это обязательно, пытаться впихнуть туда все сразу? Может, просто развивать дальше идею трупа на тротуаре? Мне она довольно-таки понравилась. А ты эту часть еще даже не написал.
– А может, добавить еще и любовную линию? – сказала Китти, хватаясь за сердце и притворяясь, что падает в обморок. – У тебя кто-нибудь должен в кого-нибудь влюбиться.
– Нет, не должен, – сказал Рамзи. – Хуже этого ничего не может быть.
Но потом задумался: возможно, стоит ввести романтический элемент? Он привлечет к роману совершенно новую читательскую аудиторию (женщин). Как бы подойти к этому? У него нет опыта ни в любви, ни в романтике. Женский пол кажется ему непривлекательным, но, если вдуматься, это из-за жизни с прохиндейками-сестрами. Такое отпугнет кого угодно, не говоря уже о человеке с «душой художника», по лестному выражению Ширли.
Динь! Динь!
Великим писателям не приходится работать в таких условиях. У великих писателей есть жены, ограждающие их от мирских забот. Может, то же самое нужно и Рамзи, но на ком он мог бы жениться? Большинство знакомых ему девушек похожи на Памелу Бероун, – ужасные создания, они станут только мешать, а не помогать.
Конечно, у брака с Памелой Бероун есть большой плюс – она неприлично богата, так что это решило бы его финансовые трудности и он мог бы выплатить Аццопарди ни с чем не сообразную сумму долга. Всплыло нежеланное воспоминание о «катране» в Белгравии и было тут же подавлено. Прошла неделя с того кошмарного вечера, а Аццопарди все еще не явился за долгом. Рамзи надеялся, что, если продолжит игнорировать проблему, та просто исчезнет.
Если (когда) он прославится, люди будут толпиться в книжном магазине Хатчарда, чтобы купить его последний бестселлер (У вас есть новый Рамзи Кокер? Я слышал, это просто гениальная вещь), он будет независим, у него появятся собственные деньги, приличный доход, а не еженедельная милостыня, выдаваемая Нелли из прибыли клубов. Достаточно денег, чтобы оторваться от завязок материнского фартука. Впрочем, он не мог припомнить, чтобы мать когда-нибудь носила фартук. («В Холлоуэй, – сказала она, – каждый чертов день».)
К раздражению Рамзи, оказалось, что у него осталась последняя сигарета. Он потребил целую пачку с завтрака – курение, как он обнаружил, действительно помогает творить.
В столовой стояла большая алебастровая шкатулка с сигаретами, и, вернувшись в тысячный раз из кухни, куда передавал последние требования больной («яичницу-глазунью, чтобы желток был все еще жидкий»), Рамзи остановился пополнить запасы.
Он не мог не заметить разнообразные бумаги, разложенные на обеденном столе. Поверенный Нелли приходил сегодня и провел с ней больше часа наедине. Поверенные стояли едва ли не первыми в списке (очень длинном) вещей, наводящих на Рамзи скуку, но, проходя мимо, он рассеянно взглянул на стол. Последняя воля и завещание Эллен Макдональд Кокер. О, это совершенно не скучно, даже наоборот.
Они все знали, что мать составляет новое завещание почти каждую неделю, под настроение – добавляет приписки, вычеркивает наследников, придумывает новые дары, сводит старые счеты, – но на деле никто никогда не видел ни одного из этих документов. Правду сказать, дети иногда задавались вопросом, не придумала ли мать завещание, чтобы держать их под каблуком. Китти, например, она регулярно обещала лишить наследства.
И вот теперь тут лежит одно из тех мифических завещаний, напоказ, без охраны. Не ловушка ли это? Рамзи слышал, как Нелли ушла, но вдруг она специально оставила завещание здесь, чтобы искусить сына? И стоит ему туда заглянуть, она тут же выскочит из укрытия и поймает его с поличным.
«Черновик» – гласила титульная страница, так что, предположительно, документ принесли сегодня на Ганновер-террас для окончательного одобрения. Очень осторожно Рамзи поднял и перевернул страницу.
Клубы предстояло разделить между Нивеном и Эдит, в то время как Бетти и Ширли должны были получить по десять тысяч каждая, а Рамзи и Китти – жалкую тысячу. (Его поставили вместе с Китти? Как будто они равны в глазах матери?) Такая несправедливость подкосила его. Неужели мать действительно так сортирует своих детей? Требует от них абсолютной верности, но не дает ничего взамен! Он схватил горсть сигарет из алебастровой шкатулки и сердито вышел из комнаты.
– Яичница холодная, – сказала Эдит.
Все еще кипя, он вернулся к «ремингтону» и сделал большой глоток хлородиновой микстуры доктора Коллиса-Брауна[877]877
Микстура Коллиса-Брауна – хлородин, самое знаменитое патентованное лекарство в Британии. Хлородин был изобретен как средство от холеры доктором Джоном Коллисом-Брауном (1819–1884), британским армейским врачом, служившим в то время в Индии. Позднее широко использовался для лечения поноса, бессонницы, невралгии, мигрени и проч. Был весьма сильным средством, так как представлял собой смесь лауданума (спиртовой настойки опия), каннабиса и хлороформа. В ХХ в. каннабис постепенно исчез из рецепта, а количество опиатов было снижено. Современный вариант продается под названием «Микстура Дж. Коллиса-Брауна» и содержит морфин и мятное масло.
[Закрыть] из бутылки, которую держал под рукой.
Была ночь, и газовые фонари мерцали. Угроза зла лежала на улицах, как темная вуаль. (Вообще-то, это действительно довольно-таки неплохо.) Внезапно
Динь-динь-динь!
О боже милостивый! Он был готов задушить Эдит. Интересно узнать, каково это – убить человека, но Рамзи боялся гнева матери, не говоря уже о том, чтобы «поцеловаться с петлей» – как выразился бы Джонс, – если бы его за это осудили.
Он закрыл дверь в свою комнату. Уши тоже закрыл. А больная пускай провалится к черту.
Джонс понял, что должен вернуться в Тонтон, если хочет узнать больше. Он сверился с настенными часами. Если он поторопится и по пути не будет пробок, он сможет успеть на поезд четыре пятнадцать. Это будет
Боже, какая скука. Имеет ли значение, что он не проверил расписание поездов? Сколько народу знает, есть ли поезд в четыре пятнадцать до Тонтона? Только жители Тонтона, а их наверняка слишком мало, чтобы беспокоиться по этому поводу. Когда «Эпоху блесток» опубликуют, думал Рамзи, автора завалят письмами от «Обеспокоенного из Тонтона», с обличениями неточностей, но их, вероятно, можно будет безопасно игнорировать. Его издатель, кто бы он ни был, вероятно, разберется с любыми жалобами.
Рамзи достал портсигар и наполнил его новыми сигаретами. Вид дорогого золотого портсигара снова напомнил об игорном притоне. Это воспоминание вызывало постоянный фоновый гул тревоги в мозгу.
Джонс охотился за одним из подручных Реджи Данна, беспородной дворнягой по имени Греш. Путь к Данну лежал через Греша, а путь к Грешу, рассудил Джонс, лежал через его возлюбленную, даму несколько облегченного поведения, известную под именем Лили Бенсон и обычно находившуюся дома, в квартире над пабом «Карета и лошади» на Олд-Комптон-стрит.
Он сделал Греша мальтийцем. Раз уж подвернулся Аццопарди, почему бы его не использовать.
Китти ворвалась в комнату и затанцевала кругом, хихикая, как злобный дух.
– Тебе нечем больше заняться?
– Нет. – Она читала через его плечо: – «Старший инспектор Джонс не был устойчив к чарам красивой женщины». В отличие от тебя, Рамзи, ты устойчив…
– Заткнись, Китти. – Рамзи бросил в нее карандаш. Промахнулся, конечно, и она вытанцевала из комнаты.
Джонсу пришлось позвонить в дверь несколько раз, прежде чем Лили наконец открыла. Она притворилась удивленной: «Батюшки-светы, да это мистер Джонс, давненько не виделись, аж с утра». Лили была блондинка с милым детским личиком, которое портил жесткий взгляд. Она вся состояла из изгибов и одевалась так, чтобы подчеркнуть каждый из этих изгибов. Однако голос у нее был хриплый. (Это хорошо!)
– Чем могу служить, инспектор?
– Для вас я старший инспектор-детектив, Лили.
– Тогда для вас я мисс Бенсон. Чего надо?
– Видели своего дружка Греша в последнее время?
– Сто лет не видела, инспектор. Мы не ладим.
– А как насчет того вашего клуба, Лили? Того, где вы хостесса?
– Вы имеете в виду «Изумруд»? Я думала, что…
– Мы…
Дверь в комнату Рамзи распахнулась. Господи боже, ну что еще?
В комнату, задыхаясь, влетела маленькая судомойка Филлис и выкрикнула:
– Скорей вниз… там мисс Эдит!
– Что с ней?
– Она мертвая, мистер Кокер.
Фробишер раскованный
Фробишер стоял перед дилеммой с тех пор, как Гвендолен Келлинг переехала в квартиру над «Хрустальной чашей». «Над лавкой», – говорила она; эта фраза, как и многое другое, казалось, забавляла ее. Как теперь встречаться с Гвендолен, когда она уже не в «Уоррендере»? Она, конечно, больше не может навещать Фробишера на Боу-стрит, кто-нибудь обязательно заметит – там все-таки полно преступников (по обе стороны решетки). Вести о ее визитах тут же дошли бы до лагеря Кокеров. Он также не может заглядывать к ней в новое жилище, ведь его, несомненно, увидит кто-нибудь из Кокеров или их подручных.
Они договорились общаться письменно. В квартире над «Хрустальной чашей» был телефон, но Фробишер ему не доверял – что, если это спаренная линия? И кто знает, может, Кокеры прослушивают? Такое случалось. Буфет на вокзале Паддингтон предложила Гвендолен.
– Там мы должны быть в безопасности, – сказала она. – Не думаю, что Кокеры вообще ездят на поезде, и еще они довольно территориальны. За исключением своего дома, они почти не бывают за пределами Сохо. У них дом на Ганновер-террас, у Риджентс-парка, – вы знаете?
Он знал. (Конечно знал! Она что, думает, он совсем растяпа?)
– Я попытаюсь добиться приглашения, – сказала она беспечно.
– Пожалуйста, не надо, – сказал он. Дом на Ганновер-террас был самым сердцем улья. – Это слишком опасно.
– Не думаю, что Нелли убьет меня за послеполуденным чаем.
– Я бы не был так уверен. Вы называете ее Нелли? – спросил он удивленно.
Это обращение казалось очень фамильярным для такого недолгого знакомства. Может, ее уже охмурили? Фробишер боялся за Гвендолен не столько из-за самих Кокеров, сколько из-за того, что она может поддаться их уговорам. Ему вспомнился «Потерянный рай» – в школе их заставляли зубрить большие куски. Сатана в образе змея, ищущий Адама и Еву, или, возможно, только Еву: «Наметив их добычею себе, / Искал во всех полях он и беседках…»[878]878
Джон Мильтон. Потерянный рай. Перев. Н. Холодковского.
[Закрыть] Фробишер не любил Мильтона как поэта и подозревал, что тот был бы неприятен ему и как человек, но восхищался упорством, которого требовал такой грандиозный замысел.
Она рассмеялась:
– Боже мой, нет, только про себя. Всегда «миссис Кокер». Она любит формальности. На самом деле очень строго к ним относится.
Он заметил, что она взглянула на «Миррор», лежащую на столе перед ним, – он нелепо рано явился на утреннюю встречу и праздно просматривал газету, чтобы скоротать время. Заодно он хотел посмотреть, нет ли чего-нибудь о пропавших девушках, но они редко попадали даже на внутренние страницы, не говоря уже о первой полосе. Он смутился и сказал:
– Я обычно не читаю этот бульварный листок.
– Конечно нет, инспектор, – поддразнила она. – Я уверена, вы любитель «Таймс».
От прилавка принесли чай с невзрачной булочкой «Челси». Булочку инспектор взял для Гвендолен, но она заставила его разрезать угощение пополам и половину вручила ему. Он не привык делить еду, это занятие казалось ему пугающе интимным. Фробишер был единственным ребенком; он полагал, что это объясняет многое в его характере.
Буфетные комнаты оказались необычайно шумным местом для тайного рандеву. Фробишер представлял, что у них будет тихий tête-à-tête[879]879
Букв. голова к голове (фр.); разговор с глазу на глаз.
[Закрыть], но против них сговорились лязг посуды и столовых приборов, шипение и визг перегруженного титана с кипятком и прибытие и отправление поездов с соседней платформы, и вся эта какофония время от времени прерывалась оглушительным свистом паровоза, выпускающего пар. Приходилось повышать голос.
– Это потрясающе увлекательно, – сказала она без видимой иронии.
– Правда? – с сомнением отозвался он. – Что именно?
– Тайная встреча. Как шпионы. Знаете, «Загадка песков» или «Тридцать девять ступеней»[880]880
«Загадка песков» (1903) – шпионский роман Эрскина Чайлдерса, экранизирован уже в 1979 году. «39 ступеней» (1915) – шпионский роман Джона Бакена, первый из цикла о Ричарде Ханнее, неоднократно экранизированный; самая известная экранизация – Альфреда Хичкока (1935).
[Закрыть]. – Она откусила большой кусок от своей половины булочки. Она все делает с таким энтузиазмом, неужели ищет развлечения во всем? Фробишер задумался, каково это – так легко ступать по жизни. Неужели ее, в отличие от столь многих, не охладили утраты и лишения? Но, конечно, он ничего о ней не знает. Она библиотекарша, вот и всё.
– Вы кого-нибудь потеряли на войне? – вдруг неожиданно для себя выпалил инспектор. Вот что бывает, когда ты плохо обучен искусству светской беседы, с сожалением осознал он.
Она одарила его долгим, тревожно прямым взглядом, и на мгновение он подумал, что она не собирается отвечать, но тут она сказала очень буднично:
– Всех, инспектор, – и вернулась к булочке. Закончив, стряхнула крошки с рук. – Вы не спросили о моем новом жилье.
«Более безопасная тема для разговора, чем война (или нет?)», – подумал он и послушно спросил:
– Как ваше новое жилье?
– Оно розовое! – объявила она, смеясь. – Все розовое, даже ковер.
– Розовый ковер?
– Да, представьте себе. И даже не ковер, а ковролин, такая новинка. Нелли сама оформила интерьер и очень им гордится. Сомневаюсь, что такая обстановка пришлась бы вам по вкусу.
– Вы беретесь судить о моем вкусе, – сказал Фробишер.
– Мне кажется, я знаю, что вам по вкусу, – сказала она весело. – И очень сомневаюсь, что вы склоняетесь к розовому.
* * *
Гвендолен собиралась работать на Нелли Кокер всего неделю, но неделя уже прошла, и Фробишера беспокоило, что Гвендолен вроде бы не намерена возвращаться домой. Но она запротестовала, что еще не выполнила свою миссию.
– Фреда и Флоренс, – добавила она, словно он нуждался в напоминаниях.
– Я не забыл о них, – сказал он чопорно, обиженный тем, что она могла подумать, будто он забыл.
Она убедила его дальше расследовать дом на Генриетта-стрит, где, по ее словам, Фреда и Флоренс жили до исчезновения. (Она была очень довольна своей детективной работой. Чрезмерно довольна, по мнению Фробишера.) Он добросовестно откомандировал Кобба в пансион расспросить о девушках.
Кобб сообщил, что эта линия ничего не дала. Он «немного осмотрелся», но не нашел ничего подозрительного в помещениях на Генриетта-стрит, а хозяйка – некая миссис Дарлинг – решительно отрицала, что девушки когда-либо жили под ее крышей.
– Вы ведь не возвращались туда? – спросил он.
– Конечно нет.
– Потому что вам не положено ходить и допрашивать невинных людей.
– Я не уверена насчет «невинных», и с этим домом что-то не так. – Гвендолен вернула чашку на блюдце с несколько излишней силой. – Вы должны пойти туда сами, – настаивала она. – У вас наверняка лучше нюх на злодеяния.
– Вы пытаетесь лестью побудить меня к действию, мисс Келлинг?
– Нет! Я никогда не льщу, если могу этого избежать, – сказала она со смехом и после паузы добавила: – Знаете, я бы хотела, чтобы вы называли меня Гвендолен.
– И тогда вы стали бы называть меня Джон?
– Нет, – твердо сказала она, качая головой. – Вам это не подходит. Думаю, я стала бы называть вас Фробишер. Я и без того вас так называю, в мыслях.
– Правда? – Она думает о нем, когда его нет рядом? В мыслях? Это волновало.
– Хотя…
– Хотя?
– Мне в целом нравится «инспектор». Выпьем еще чаю, и я расскажу вам, что выведала о клубах Нелли.
Проводником в подземном мире Кокеров для нее служил Рамзи Кокер, младший сын, пояснила она. Как Вергилий для Данте. «Хрусталька», сказала она (снова раздражающая фамильярность, отметил он), похоже, самый элитарный из всех клубов Нелли, с большим отрывом. Загибая пальцы, Гвендолен сказала, что встретила как минимум двух судей, двух кабинет-министров, трех членов парламента, четырех пэров и англиканского архидиакона – и всё за одну неделю!
– Только мужчины? – спросил Фробишер.
– Нет, конечно, многие были с женами.
– Но многие другие – нет?
– Как в любом лондонском клубе, – сказала она. Она защищается, подумал Фробишер. Или противится, он не был уверен.
– Должно быть, вас не удивит, если я скажу, что не любитель клубов, – сказал он.
– Действительно не удивит, инспектор.
Что касается других клубов – «Сфинкс», сказала она, «странный», в «Фее» «довольно мило – очень хорошие сэндвичи», а в «Лисьей норе» – «энергичная атмосфера». Рамзи, второй сын, – «мечтатель, кажется младше своего возраста». Бетти и Ширли она встречала только мельком (похоже, они всюду ходят парой) и пока не смогла составить о них мнение. Еще одна сестра, Эдит, «побывала при смерти», по словам Нелли, и все еще прикована к постели. Самая младшая из всех, Китти, ужасно страдает от недостатка внимания.
– А старший сын, Нивен? Что он собой представляет?
– О, я с ним едва знакома, – небрежно сказала она и добавила, обмахиваясь рукой: – Ужасно жарко тут, правда?
– Правда? Боюсь, я мерзляк, – сказал он без иронии. – А что же «Аметист», мотор, приводящий в движение машину империи?
«Аметист» не поддается описанию, сказала Гвендолен, или, во всяком случае, его нельзя описать одним словом. «Бурлящий», если уж нужно ровно одно. Фробишер усомнился в пригодности этого слова, оно казалось слишком лестным. «Аметист» – единственный клуб, в котором Гвендолен побывала как гость («по вашей просьбе, напомню»), и это позволило ей увидеть его совершенно под другим углом.
– Там весело, понимаете? – сказала она. (Инспектор, по ее мнению, явно не понимал.)
– Там застрелили человека, – напомнил Фробишер. – Для него не очень-то весело.
– Ну хорошо, весело до этого момента, – уступила она. – Вы спрашивали в больницах? Нашли его? Альдо?
– Нет, но у этих банд часто бывает врач на жалованье. Обычно из лишенных лицензии. А что насчет Нелли Кокер? Есть ли у вас хоть намек на что-нибудь, что позволит водворить ее в Холлоуэй, где ей самое место?
– Простите, ничего. Но я буду настойчива. А вы, в свою очередь, должны дальше искать Фреду и Флоренс. – Таково было соглашение, сказала она. Фробишер возразил, что не помнит никакого такого соглашения, и она ответила: «Похоже, у вас очень плохая память». Значит, не лесть, а принуждение.
– Вы не съели свою половину булочки, – сказала она. – Можно мне ее?
* * *
– А что насчет девушек? – спросил он.
– Танцевальных хостесс? Они, кажется, довольны жизнью, во всяком случае, те, кто работает в «Хрустальной чаше», – определенно. Милые девушки, никаких подозрительных дел я не видела. Им хорошо платят, но на самом деле они работают за чаевые, весьма существенные.
– А как насчет вас, мисс Келлинг, вы работаете за чаевые? – спросил Фробишер, наблюдая, как она доедает булочку «Челси».
– Нет, – сказала она. – Я работаю на вас. Помните?
– Опять же меня, кажется, подводит память. Я готов был поклясться, что вы работаете исключительно сами на себя.
* * *
Фробишер не мог не сравнить энергию Гвендолен с вялостью Лотти. Как обычно, сегодня утром, пока он вставал и собирался, жена лежала в постели. Что она делает после того, как он уходит на работу? Остается в этой позиции весь день, поднимаясь только вечером, перед тем как муж возвращается домой? Раз или два, когда он приходил, она все еще была в ночной рубашке. Он не комментировал. Он обыскал дом в поисках шприцев и наркотиков, но ничего не нашел. Конечно, это не значит, что их нет. Лотти, как он узнал за годы, более чем способна на хитрость.
Он вздохнул, и Гвендолен спросила:
– Инспектор? Что-то не так?
– Вовсе нет, мисс Келлинг.
– Гвендолен, – напомнила она ему.
– Гвендолен, – эхом отозвался Фробишер с некоторым колебанием.
Имя неловко задержалось на языке, но она, казалось, не заметила. Хватит уже ходить вокруг да около, подумал он. Как там у Шекспира? «Натяни арбалет решимостью, подкрути колки да хорошенько прицелься»[881]881
У. Шекспир. Макбет. Акт I, сц. 7. Перев. А. Чернова.
[Закрыть]. Но это ведь леди Макбет говорит, верно? А она вряд ли тот персонаж, у которого можно искать советов по обращению с женщинами.
Он снова вздохнул, набрался духу и сказал:
– Гвендолен?
– Да, инспектор?
Он выдавил из себя:
– Хочу кое-что спросить у вас.
– Спрашивайте, инспектор. Я вся внимание.
– Я хотел бы сделать вам приглашение.
– Приглашайте, – сказала она.
Он рассказал ей о недавно купленном автомобиле и спросил, не хочет ли она поехать с ним на прогулку.
– Безусловно, – сказала она.
– Правда?
– Конечно. Вы ожидали, что я откажусь?
– Видимо, да. Когда вам будет удобно?
– Ну, сегодня у меня выходной день или, возможно, лучше сказать, выходная ночь. Следующий только через неделю. Но конечно, вы вряд ли сможете прогулять работу без предупреждения.
Он помедлил, прежде чем сказать:
– Мой прогул не будет проблемой. – А затем: – Carpe diem, мисс Келлинг!
– Гвендолен.
– Гвендолен!
Наконец-то он заискрился.
* * *
Когда они покидали вокзальный буфет, инспектор велел ей идти первой и сказал, что последует отдельно.
– Плащ и кинжал, – сказала она. Слишком радостно.
– Вряд ли, – сказал он. – Просто здравый смысл.
Наверно, я самый скучный человек в мире, подумал он. И решил, что это не исключено.
С безопасного расстояния он наблюдал, как она садится в такси, болтая с водителем, словно они старые друзья, и снова позавидовал ее непринужденности.
Инспектор подождал, пока такси отъехало от тротуара, и лишь тогда вышел из здания вокзала на площадь. Он приехал не на машине, так как слегка робел из-за оживленного движения вокруг Паддингтона. Ему нужна открытая дорога, чтобы полностью освоиться с «остином». И она у него будет. Он был в эйфории – Гвендолен приняла его приглашение. Он заметил трамвай, приближающийся по другой стороне дороги, и пустился в погоню, воодушевленный успехом и слишком счастливый, чтобы заметить, что за ним наблюдают.
