Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 207 (всего у книги 241 страниц)
Рин отчаяно пытался уловить нить разговора. Либо этот тип был абсолютно сумасшедшим, либо просто обожал слушать собственный голос. Это напоминало тех навязчивых клиентов, которые требовали к себе безраздельного внимания и без конца заваливали собеседника бесполезными сведениями о нахлыстовой рыбалке или винодельческих регионах.
Он пристально посмотрел на Марка де Виреса и тихо покачал головой. Этот человек был другим. За приподнятыми бровями скрывался психопат. С подобными типами ему уже доводилось сталкиваться. Он схватился за горло, которое пульсировало болью так же, как и разбитое лицо, и почувствовал, как все его тело покрывается липким потом. – Какое отношение это имеет ко мне и Петеру? – хрипло выдавил он.
– Сейчас объясню тебе, Рин. Шесть лет назад Кувейт не желал допускать роста цен на нефть, и Ирак оказался на грани банкротства. Нефть стоила слишком дешево, а Саддам понес колоссальные расходы, ведь война с Ираном обошлась недешево. К тому же, по плану Саддама, Ираку требовалось провести еще одно необходимое и крайне дорогостоящее перевооружение. Последнее перевооружение, которое должно было привести его к главной цели: созданию великой союзной арабской державы под его единоличным руководством.
То ли иронично, то ли с искренним благоговением де Вирес склонил голову перед этими фактами. Рин окончательно запутался.
– Вавилонская и Месопотамская империя. Никак не меньше. Исходя из этой концепции, Саддам предложил Кувейту избежать конфликта перед началом войны в Заливе. От них требовалось всего лишь выплатить Ираку семь миллиардов долларов компенсации за те ничтожные цены на нефть, которые они сами же и продиктовали. Но Кувейт повел себя не по-братски и отказался. И тогда Саддам вошел в Кувейт и взял то, что считал принадлежащим ему по праву.
С тех пор прошло шесть лет, и мы не сдвинулись ни на йоту. Сегодня цель Саддама ровно та же, что и при вторжении в Кувейт, но в этот раз он ничего не оставит на волю случая, уж это я тебе гарантирую.
Война у нас будет. Большая война! Сейчас, в следующем году или когда-либо еще. Все арабы видят в Саддаме орла, орла с широким размахом крыльев. Достаточно широким, чтобы так или иначе поднять идентичность арабов всего мира над любыми границами.
И пока мы ждем войны, Саддам подрезает крылья своим противникам одному за другим с помощью небольшой поддержки тут и там.
Де Вирес посмотрел на Рина с каким-то новым доверием, что сделало того еще более встревоженным. – И знаешь что, брат Рин? Для этой цели мы выбрали твоего двоюродного брата в довольно специфическом контексте. Ничего масштабного и эпохального, но это наверняка положит начало новой практике, которая вскоре распространится по всему миру.
Глава 12
Никки резко проснулась. Был вторник, утро.
Утро после смерти ее матери.
Она прикоснулась к лицу, которое горело и саднило от побоев, столь щедро отвешенных ей отцом и Франком.
Во всей квартире было на удивление прибрано. Она осторожно приоткрыла все двери; из каждого угла сквозили чувство вины и тревога.
Никки отчетливо чувствовала присутствие дукуна, следящего за ними. В закоулках таилась мрачная, нерушимая клятва.
В девичьей спаленке Милле крепко спала, свернувшись калачиком, но Хенк и Беа так и не объявились.
В спальне лежала мать – маленькая, накрашенная, почти чужая женщина с уложенными волосами, закрытыми глазами и сложенными руками, словно она просто спала. Никки осторожно присела на край постели и уставилась на горло, откуда когда-то исходил голос, способный вознести ее надо всем на свете.
Теперь ее больше некому было поддержать. Никки прерывисто вдохнула воздух и медленными, упорными движениями стерла красную тилаку, которую отец оставил на лбу покойницы. Кожа была ледяной.
Она перевела дух в коридоре, прислонившись спиной к стене. Повсюду пахло слишком чисто.
Вдруг он оказался рядом – убийца. Он следил за ней взглядом, трезвый и настороженный, испытывая смесь неловкости и подозрительности. Когда пришел врач, отец принялся бесконечно сетовать на свою судьбу и извиняться за то, что побеспокоил доктора в его напряженный рабочий день. Он забегал вперед, открывая двери, и казался ничтожным как никогда. Он даже смог выдавить слезу.
Врач работал быстро и механически, едва прикасаясь к матери. Это была откровенная халатность и равнодушие от начала и до конца, явно обусловленные этническим происхождением и социальным статусом покойной. Как только Никки вошла в комнату, он натянул простыню на лицо умершей и без лишних обследований заполнил свидетельство.
Крик протеста Никки замер, наткнувшись на очертания под простыней.
Уходя, врач с отвращением взглянул на ее побитое лицо, положил свидетельство о смерти на комод в прихожей и протянул отцу на прощание свою вялую, холеную руку. Никки выхватила свидетельство, ушла к себе и заперлась на ключ. Там она тихо плакала, пока все тело не начало изнывать от боли.
Потом она пыталась понять, к чему привело предсказание дукуна и что еще может быть впереди.
Это было слишком сложно, и день угас.
В среду утром она проснулась с тяжелой головой, проспав лишнее и чувствуя себя скверно; ее поразило то, какая вокруг стояла тишина.
Солнце еще не показывалось. Прошли почти сутки с тех пор, как она видела его в последний раз. Из дома на другой стороне двора доносились приглушенные звуки «Радио Вероника», возвещавшие о начале нового шумного дня. На цыпочках она нерешительно пошла по коридору. На пороге гостиной валялась пара обуви; она подняла ее, заглянула в комнату и натолкнулась на холодный, ничего не выражающий взгляд Беа. За ее спиной на самом краю дивана неловко скрючилась маленькая Милле. Тени вокруг ее глаз были размазаны по лицу.
– Ну надо же! – Лицо Никки не выражало ничего, кроме закипающего гнева. – Наконец-то вы соизволили явиться! – Она с обвинением посмотрела на Беа, которая сидела, раздувая ноздри, и на мгновение показалось, что она сейчас разразится истерикой. Но Беа лишь опустила уголки губ. Минутная эмоция уже остыла и затвердела.
– Значит, вы уже знаете, что мама умерла. – Едва Никки произнесла это, как спазм перехватил ей горло. Она схватилась за шею.
Голос Хенка хлестнул ее, будто пощечина: – Отец и позаботился о том, чтобы мы узнали, кто же еще?
Никки терпеть не могла этот высокомерный и холодный тон, бывший коронным приемом Хенка. Она отняла руку от горла, перевела дыхание и посмотрела в угол, где ее брат развалился в отцовском кресле, держа в руке наполовину полный стакан с водкой. На его лице было несколько царапин, а кожаный жилет покрывали полосы грязи. Трудно сказать, в чьей супружеской постели он провел эту ночь, и тем более – что сделал с ним обманутый муж.
Он насмешливо уставился на нее, осушил стакан и громко рыгнул, словно ставя жирную довольную точку во всем происходящем.
Другие бы растерялись и отступили, но Никки хорошо знала эту игру. – Где он сейчас? – спросила она, опускаясь на колени перед диваном, на котором лежала Милле.
Хенк пожал плечами, снова наполнил стакан, запрокинул голову и выпил его до дна. Тем временем Беа демонстративно встала перед
Никки и, видя, что та не собирается двигаться, грубо толкнула ее, отчего Никки врезалась в потертый подлокотник дивана. От толчка Милле тихонько завалилась на бок, приоткрыв глаза, все еще находясь где-то далеко в наркотическом дурмане. Под ее ртом на плюшевой обивке дивана расплывалось темное пятно.
– Что ты приняла, Милле? – тихо спросила Никки, вытирая слюну с ее губ тыльной стороной ладони. – Ты ведь совсем невменяемая с позавчерашнего дня, ты знаешь об этом? – Она погладила ее по волосам. – Скажи, что ты приняла. Кто тебе это дал?
Рука Милле была хрупкой и слабой. На миг она сжала ладонь Никки, но ничего не ответила.
– Он не вернется, понятно вам! – Никки больше не могла называть чудовище, убившее их мать, иначе как в третьем лице. Она хмуро уставилась на Хенка.
На его лбу прорезалась глубокая морщина. – Это с каких пор ты тут командуешь? Может, это ты приносишь в дом деньги? Кто, черт возьми, платил за квартиру и за этот паршивый компьютер, за которым ты вечно прячешься? Беа или ты? – Из его рта с гнилостным запахом вылетали шипящие звуки. – Может, это тебе пора валить отсюда!
Если у Никки и оставалась надежда на воссоединение семьи, то она рухнула под угрозой сжатого кулака Хенка. Вот какими становятся братья и сестры, когда их больше не защищают материнские объятия. В вечной опасности полного распада.
Ей пришлось позвонить раз десять в квартиру этажом ниже, прежде чем изнуренная и сонная баба открыла дверь. Хотя Никки не поняла ни слова из того, что та проворчала, в ее машинальной ругани и проклятиях сомневаться не приходилось. – Я хочу поговорить с Диди, – все же решилась сказать она.
– Идиотка! – бесстрастно и полусонно бросила хозяйка по-голландски, почесывая кожу на своей впалой груди. Она оставила дверь открытой и повалилась обратно в кровать.
За парой поношенных занавесок, деливших гостиную на три части, Никки нашла глубоко спящего Диди. На заляпанном матрасе не было простыни; он лежал прямо в одежде, начиная от стоптанных ботинок и заканчивая бритвой, торчавшей из складки его кожаной тюбетейки.
– Какого черта тебе надо? – утомленно и неохотно пробормотал он, когда она пихнула его в третий раз и кожаная тюбетейка съехала с его жестких волос. Его дыхание было тяжелым и кислым.
Из-за занавески послышалось ворчание его братьев и сестер. Они требовали дать им поспать.
– Что вы дали Милле? – На этот раз она толкнула его так сильно, что он врезался в велюровые обои, отходившие от стены пузырями.
Никки вовремя отступила назад. Словно по волшебству, Диди выплеснул накопившееся раздражение и спесь, которые сдерживал сон: оскалился по-звериному, надулся и осыпал ее оскорблениями, которые едва мог выговорить. Он снова разбудил всех своих братьев, сестер и несчастную мать, крича и ругаясь, пока все они благоразумно не попятились обратно в свои углы. Затем он сел на край постели и стал нащупывать окурок, лежавший в пепле на куске фольги. На его смуглой груди выделялись аккуратные ряды шрамов. Настолько белые и ровные, словно они были вырезаны на слоновой кости.
Он дернул ее за руку и вывернул запястье, чтобы посмотреть на часы. – Еще, мать твою, даже девяти нет, ты хоть понимаешь?
Ее иронично-сочувствующий взгляд никак на него не подействовал.
– Я этой малолетней дряни Милле ничего не давал, ясно тебе?
– Ну а кто тогда? Может, Франк?
– Франк? Он ей тоже ничего не давал, усекла? А теперь вали к себе наверх!
Никки опустилась на корточки, откинувшись на голени, и дала Диди сделать первую спокойную затяжку глубоко в легкие. – Ваяна! – произнесла она, когда он открыл глаза; его взгляд прояснился.
Он пожал плечами.
– Ведь верно? Ты не марун и не креол, как остальные суринамцы здесь. Ты индеец ваяна[990]990
Ваяна – коренной народ карибской языковой группы, живущий в Суринаме, Французской Гвиане и Бразилии. Маруны – потомки беглых африканских рабов, создавших самостоятельные общины в глубине Суринама.
[Закрыть].
– Кто это говорит?
Никки пожала плечами. За остальными занавесками послышалось обреченное ворчание. Кто-то из младших детей, сообразив, что поспать больше не удастся, грязный и голышом поплелся на кухню; хлопок дверцы холодильника возвестил о том, что день в семействе Исса начался окончательно.
Она пристально посмотрела на Диди. – Ты знаешь, что Франк считает тебя хуже дерьма, которым брезгуют даже крысы?
Он вскинулся и замахнулся на нее, но сдержал удар в долю секунды, прежде чем кулак коснулся ее лица.
– Кто это говорит? – повторил он.
– Я знаю, что в твоей матери течет креольская кровь, но разве все остальное – не правда? Ты ведь из знатного вождеского рода, Диди, разве нет? В твоих венах течет кровь правителя.
Он сделал еще одну глубокую затяжку самокруткой и устало прислонился спиной к обоям. – Кто это говорит? Я спрашиваю в последний раз, Никки.
В его настороженном взгляде она уловила нечто большее, чем обычную хитрость и недоверие, благодаря которым выживают торговцы наркотиками и сутенеры в Валлетйес и Зейдейке.
– Я не знаю, кто и что говорит; но разве это не правда?
– Правда.
– Так почему ты позволяешь помыкать собой этому мерзавцу Франку? Он же пес по сравнению с тобой! У тебя совсем нет гордости, Диди?
– От этого нет никакого толку, – буркнул он.
– Ты этому научился в Парамарибо или откуда ты там родом? Может, уже там ты стал мальчиком на побегушках у кокаиновых торговцев, кретин?
Он мгновенно схватил ее за щеки, с силой сжав пальцы. – Сейчас я скажу тебе одну вещь про Парамарибо. Может, мы и живем здесь ввосьмером, как сельди в бочке за этими драными занавесками, и тебе кажется, что мы прозябаем, вкалывая на Франка. Но в Парамарибо у нас не было даже штор, не говоря уже о кроватях, и в комнате нас было не восемь человек, а одиннадцать. И то, что только трое из нас умерли до того, как мы перебрались сюда, – это чертово везение и больше ничего. – Он снова сильно сжал ее лицо и оттолкнул от себя. – Так что не смей говорить мне, что там болтает обо мне Франк, поняла?
Никки потерла лицо. – Двести гульденов, – сказала она. – Ты смышленый парень, Диди, ты можешь заработать двести гульденов. Это займет всего десять минут.
Он опустил плечи, на его лице появилось обиженное выражение. Никки хорошо знала этот взгляд. Все опустившиеся люди – бездомные, алкоголики, наркоманы, проститутки и мелкие воришки – выражали этим взглядом одно и то же: «Не думай, что ты лучше меня». О да, Никки знала его наизусть, встречая изо дня в день в узких улочках между каналами. Сейчас она отмахнулась от него, прищурив глаза. – В Суринаме ведь много индонезийцев, правда? – спросила она. Диди пожал плечами. – Ну и компания мы – чернокожие, индонезийцы, индейцы. Вечно скитаться с места на место – вот в этом мы действительно мастера. Серам, Калимантан, Ява, Центральная Африка, Южная Америка, Пакистан – без разницы, откуда мы. Приходит белый человек – и нас вышвыривают, или мы бежим сами, итог один. Мы переезжаем, смешиваемся друг с другом, становимся черными, коричневыми, серыми, бледными, желтыми – сплошная мешанина. Но белыми мы, черт побери, не станем никогда, как бы мы сами или кто-то другой ни пытались в этом себя убедить. Мы бежим и бежим снова, но ничего не делаем с тем, что заставляет нас бежать. И вот ты сидишь по уши в собственном дерьме со своей вождеской кровью в жилах, защищаешь такого подонка, как Франк, который и мизинца твоего не стоит, и отказываешься говорить о Франке и Милле, когда я прошу тебя. Ты можешь бежать всю жизнь, но ради меня ты ведь сделаешь шаг, верно, Диди?
Его глаза отыскали очередной окурок. Даже если ее слова затронули в его душе какие-то струны, он не подал виду.
Она наклонилась вперед: – Ты можешь заработать двести гульденов, Диди.
– Я ничего не скажу, неужели до тебя до сих пор не дошло? – Он поднес окурок к губам, не обращая внимания на то, насколько тошнотворным и приторным был запах марихуаны в это время суток.
– Ты слышал, что моя мама умерла?
Он посмотрел на нее недоверчиво.
– Она умерла позавчера. – Никки кивнула, пытаясь унять дрожь в нижней челюсти. – И ты должен сделать мне одолжение, Диди. Ты единственный, кто может помочь. Хорошо?
Позже пришел гробовщик.
Сначала он спросил об отце, а не найдя его, спросил, есть ли в доме другой мужчина. В конце концов он бросил попытки найти хоть одного вменяемого человека для разговора и оставил Никки наедине с матерью на пару минут, после чего они забрали тело.
Он пообещал, что на днях они доставят урну; более точных сроков назвать было нельзя.
Хенк обыскал все ящики в квартире и не нашел ничего, кроме всякого хлама, но он и не подозревал о тайнике под плиткой в кладовой. Беа забрала свои вещи и ушла, а Милле по-прежнему молчала, но послушно ела все, что перед ней ставили.
«Я покажу этому чертовому дукуну», – проговорила Никки про себя. Она достала старую деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом и принялась гладить ее волосы, жесткие, как конский хвост. Затем она выдвинула верхний ящик комода и вытащила вторую куклу – ту самую, которую мать выловила из воды, когда утонули двое ее старших братьев. Теперь эти две куклы будут оберегать друг друга, они славно смотрелись вместе. Все на своих местах, надежно и спокойно.
Но телефонный звонок вырвал ее из этого краткого упоительного бегства от реальности.
Парню пришлось повторить свое имя несколько раз, прежде чем Никки пришла в себя. – Ян Мун! Из «Кристи»! Это со мной ты флиртуешь в столовой, Никки. Ну, я еще здорово умею пародировать голоса.
– Да, конечно, я знаю, кто ты, Ян.
– Мне не хватает твоего прекрасного лица, куда ты пропала? Становится совсем тоскливо, когда твоя прелесть и веселые шутки не скрашивают обеды в столовой.
– У меня только что умерла мама.
На другом конце провода сразу же воцарилась тишина, продлившаяся довольно долго. Она слышала его дыхание. – Я могу передать это? – спросил он наконец.
– Передать? Кому?
– Нам нужно знать, почему ты не выходишь на работу, Никки. Кадровым учетом занимаюсь я.
– А-а! Да, ты можешь так и сказать.
Ему снова пришлось собраться с мыслями, прежде чем продолжить. – Мне очень жаль, Никки. Могу я чем-нибудь помочь?
– Нет, спасибо.
– Если что, только скажи! Я с радостью помогу тебе, правда. Очень охотно.
Около девяти часов того же вечера она услышала, как ее отец, пошатываясь, вошел в подъезд – знакомая поступь, которая годами предвещала лишь беду и скандалы. Его шаги были тяжелыми, скованными огромным количеством выпитых рюмок в компании дружков. Войдя в квартиру, он покачнулся, огляделся и не заметил никого, кроме Никки. Его глаза были мутными и прищуренными, он был бледен, с редкой рыжеватой бородой и засохшей слюной в уголках рта. Никки с ненавистью смотрела на его руки, тяжело свисавшие вдоль туловища – те самые руки, которые лишили жизни ее мать.
Она внезапно выпрямилась и что было силы топнула ногой по полу. Он опешил, сделал пару шагов к ней, слегка качаясь, и сосредоточился на своей затаенной злобе. Он точно знал, в какой момент и куда ударит.
– Не смей меня трогать! – услышала она собственный крик. – Только тронь меня! – Она снова изо всей силы топнула по половицам. – Если ты прикоснешься ко мне, я сделаю так, что ты больше никогда в жизни не переступишь порог этой квартиры. Слышишь?
Его фигура качнулась вперед к столику, на котором Никки положила рядом две куклы. Он грубо смахнул деревянную фигурку с треугольной головой с плотной скатерти и принялся, словно при замедленной съемке, высматривать ее на ковре, чтобы растоптать и тем самым выказать свое презрение. Поняв, что темнота и случай уберегли талисман, он уставился на шею Никки так, словно собирался немедленно ее задушить.
Диди возник сзади так стремительно, что грузный, бледный и жирный мужчина не успел даже обернуться. Короткий взмах, и раздался рев. Отец в недоумении схватился за предплечье, где глубокий и ровный разрез выпустил струи крови на волосатую плоть.
Одним прыжком Диди оказался перед ним, направив на него опасную бритву. – Убирайся отсюда! – крикнул он. – Пошел вон и больше не возвращайся! Если не свалишь сейчас же, я выпущу тебе кишки, свинья. Распластаю тебя так, что жир ручьями потечет.
Опустившийся моряк растерянно смотрел на него.
– Я больше не хочу видеть тебя в этой квартире, понял? – Крик Никки заставил отца перевести взгляд на нее. – Ты убил маму, я знаю это! – Она закричала так громко, что бумажные лампы задрожали со свистом.
Мутные зрачки непримиримо смотрели на нее, пока отец так сильно зажимал раненую руку, что его предплечье постепенно багровело.
Мрачная аура вокруг него внушала ужас. – Мама позаботилась о том, чтобы все имущество в квартире было переписано на мое имя, ты в курсе? Ты вообще не имеешь права находиться здесь ни сейчас, ни когда-либо еще. Если сунешься сюда снова, я устрою так, что это будет твой последний раз. – Она смотрела на отца с омерзением, заставлявшим ее дрожать. Медленно-медленно из-под жирного отвратительного панциря, который давил ее детство и юность ее братьев и сестер, проступало жалкое, пресмыкающееся существо.
Больше она никогда его не испугается.
Лишь когда его шаркающие шаги наконец затихли за мостом через канал в конце улицы, Никки спокойно повернулась к Диди. Две купюры лежали в ее раскрытой ладони.
Диди скривился: – Зачем они мне?
– Таков был уговор. Двести гульденов.
Он не улыбнулся; вместо этого он огляделся, пока его взгляд не натолкнулся на тень за занавеской. Он отодвинул ее, обнаружив недопитый стакан Хенка. Секунду посмотрев на грязный ободок, он осушил его. – Я ненавижу твоего отца, эту свинью. Мы все его тут в подъезде ненавидим. Думаешь, я забыл, что он говорил обо мне и моей семье, когда мы только заселились? Думаешь, не помню, как он вжимал меня в стену, если я случайно оказывался у него на пути на лестнице? Годами, каждый чертов день я ждал, когда вырасту достаточно большим, чтобы заставить его прекратить это.
– Возьми же, Диди! – Она протянула купюры. – Я должна тебе их.
Он сложил бритву и убрал ее обратно под кожаную тюбетейку. – Услуга за услугу, Никки.
Он уставился на ее рот, опустил взгляд на грудь и задержал его между ее ног. Еще раз мысленно раздел ее глазами. – Сними штаны, – сказал он.
В его глазах не было угрозы, но она могла появиться в любой момент. Она покачала головой. – Только не это, Диди, – сказала она. – Лучше катись к Беа. Ее ты сможешь получить дважды за двести гульденов. Бери же деньги!
– Беа! – он фыркнул, словно выплюнул это имя. – Я хочу увидеть тебя без штанов. Понимаешь? Вот чего я хочу.
Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза – взглядом, который она уже чувствовала когда-то, но до конца не осознавала и тем более не пыталась анализировать. В этот долгий миг, когда все события и вещи обретали истинный смысл, а новые пути казались возможностями, а не преградами, она вгляделась в его глаза и обрела в них лишь чувство безопасности. Тогда она нерешительно расстегнула ремень, расстегнула пуговицу и потянула вниз молнию. Никки затаила дыхание, когда брюки скользнули по ее икрам, а
взгляд Диди заскользил по округлым очертаниям ее трусиков. Он даже не моргал. Она завела кончики пальцев под резинку белья, провела по горячей коже живота, скользнула через жесткие черные волосы на лобке и дальше по бедрам, давая ему увидеть все, что он хотел.
Они стояли так долго, глубоко дыша, застывшие и нагие друг перед другом – каждый в своем смысле, пока Диди без единого слова вдруг не обошел ее и не загромыхал шагами вниз по лестнице.
Она поправила одежду, подняла с пола деревянную фигурку с нефритовым глазом и поставила ее обратно рядом с маленькой куколкой с волосами из кокосового волокна.
Глубоко внизу, в бурлящем человеческом море Амстердама, тревога наконец улеглась. Все затихло. Одобряющие и веселые крики уличных полицейских, брань Диди и того грубияна, которого она когда-то звала отцом, а также отголоски голосов Франка и троих братьев и сестер, потерянных теперь в водовороте проклятий дукуна.
Все исчезло.
Следующая ночь была другой. Более ясной и полной откровений. Предсказание о белом человеке, который вернет ее в Индонезию, переплеталось с сумбурными ощущениями чужих взглядов на ее лоно. Все вокруг гудело от незнакомых, таинственных звуков. Слышались слова человека, чей образ стоял у нее перед глазами. Слова Петера.
Это был настоящий танец сновидений. Она предчувствовала сияющее будущее. Чувствовала сжимавшие ее руки. Запахи, которые трудно было отличить от ее собственных, но гораздо более сильные.
И дельфины выныривали из волн, словно приветствуя ее блестящими спинами и наклоненными головами.
И чьи-то руки обнимали ее, крепко удерживая, пока дукун не начал смеяться, а лицо матери не скользнуло за горизонт.
Выплатив слесарю двойной тариф за ранний утренний вызов для смены замков в квартире, она наконец отправилась на работу.
Наступил четверг, и в «Кристи» никто не выразил ей соболезнований. Никки! Никто!
Магда Баккер выслеживала свою группу из трех человек, словно ястреб в лугу. Возвращение к будням было циничным, но Никки старалась изо всех сил: она слушала, обдумывала и реагировала на бизнес-сценарии, целью которых было завоевание рынков для новых финансовых магнатов и превращение ценных бумаг «Кристи Н.В.» в еще более лакомый кусок.
Почти все, что она предлагала, вызывало недовольство Магды Баккер – будто в этом было что-то удивительное, – и в конце концов Никки просто пыталась покорно соглашаться. Она кивала, говорила банальности, снова кивала и уходила в себя. События ночи и предыдущих дней брали верх. Мысли улетали прочь. Выражение ее лица гасло.
В итоге она отпросилась, сославшись на плохое самочувствие, и ушла на три часа раньше обычного. Настоящий бальзам на душу для плохо скрываемой неприязни Магды Баккер.
Она постояла мгновение на ступенях главного входа в офис «Кристи», глубоко вздохнув. Очередной конный экипаж с дневной порцией туристов с грохотом катился по городу и въезжал на мост на пересечении каналов Кайзерсграхт. В пятидесяти метрах впереди высокий мужчина сделал шаг в сторону, едва не поскользнувшись на мокром от дождя бордюре. Это был Петер де Бур, направлявшийся к Броуверсграхт. Она крепче прижала сумочку к подмышке и пошла за ним.
Он шел быстро, размашистыми шагами, и стук его каблуков по мостовой отдавался глухими, короткими, одинокими ударами, словно топор рубил дерево. Лишь у вокзала она почувствовала, что ею двигало нечто большее, чем просто любопытство – нечто чуждое и притягательное. Это было абсолютно ясное чувство. Ощущение того, что она способна сама вершить свое будущее.
Даже не зная своей цели. Даже не видя ее впереди.
На платформах Центрального вокзала царило столпотворение. Она устроилась в самом конце вагона, проследив за тем, чтобы он ее не заметил. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз выезжала из города на поезде. Это было еще в те времена, когда она с криками носилась с одноклассниками во время школьных экскурсий по узким старинным улочкам Маркена или по манящему пляжу Схевенингена к пирсу, где все дети, кроме нее самой, опустошали свои кошельки и пачкали веселые лица, уплетая недопеченные вафли с громкими криками.
Петер де Бур сидел на несколько рядов впереди; от него так и веяло беспокойством. Его чуткие, сильные руки теребили складку на брюках, и именно к этой складке был прикован ее взгляд.
Всего через две остановки он вышел. Никки сошла следом и осталась стоять на платформе, провожая его взглядом вниз по лестнице, под виадук и дальше по шоссе, шедшему параллельно железнодорожным путям.
Внизу на гигантской парковке он открыл арендованный автомобиль
компании «Герц», и в это же мгновение темноволосый мужчина в развевающемся плаще-тренче цвета хаки бросился бежать между припаркованными машинами к блестящему светлому автомобилю с открытой дверцей. Машина сразу же тронулась с места. Откуда взялся этот человек, она понятия не имела, но после этого случая у нее в груди поселилось какое-то дурное предчувствие.
Путь обратно домой занял у нее более двух часов.
Вставив ключ в замочную скважину входной двери, она обомлела. Кто-то пытался взломать замок, оставив беспорядочные лихорадочные следы вокруг скважины и белесые царапины на потемневшем дереве косяка, напоминавшие ритуальные шрамы Диди на смуглой коже.
Едва она повернула ключ, как сверху по лестнице метнулась тень. Это был подстерегавший ее Хенк; лестничную площадку тут же заполнил тяжелый запах можжевеловой водки.
– Что ты о себе возомнила? – закричал он, тряся ее, как непослушного ребенка. – Вышвырнуть отца из квартиры! – Он залепил ей пощечину и снова встряхнул. – Ты сменила замки, кем ты себя возомнила, черт тебя дери?
Совершенно спокойно она высвободила руки из его хватки и оттолкнула его. – Ты на чьей стороне, Хенк? – Она вытерла след от удара тыльной стороной ладони.
– На чьей стороне?.. – Ярость понемногу выходила из него. – Если я поймаю этого чернокожего выродка Диди, клянусь, он у меня умоется кровью, так ему и передай. – Бритва, почти такая же, как у Диди, уже тяжело лежала в его ладони. Никки посмотрела ему в глаза и нежно прикоснулась к его шее.
Результат был предсказуем. Он так и замер от ее прикосновения.
Когда она вошла в квартиру и заперлась, он все еще стоял как вкопанный с бритвой в руке, уставившись в доски пола.
Она не слышала, ушел ли он.
Внутри квартира была безжизненной.
Милле ушла из своей комнаты, поддавшись зову улицы; должно быть, это случилось уже много часов назад потому что постель была холодной. Такой холодной, маленькой и пустой. Никки положила голову на подушку. Прежде на ней проливалось немало слез. Так всегда и бывало, когда судьба брала верх а дукун призывал своих.
Она взывала к богам и к своей матери, тщетно пытаясь заглушить его зов. В конце концов она вышла на улицу и принялась искать сестру, пока тени незаметно ползли по стенам, поглощая остатки дня.
Девять часов она бродила вдоль каналов, озаренных отблесками красных фонарей и зеленым мерцанием неона. Лишь через девять часов она смогла лечь в постель, переполненная то бессилием, то упрямым сопротивлением.
Ее поиски оказались тщетными.
В пятницу утром, когда Линда Якобс попросила ее подняться в кабинет Петера де Бура, она была измотана и телом, и душой. Чертовски устала.
Он посмотрел прямо на нее. Пугающе прямо, восхитительно прямо. – Вы должны понимать, Никки Ландсаат, – сказал он, – что это очень большая ответственность, которую я сейчас думаю на вас возложить, возможно, даже слишком большая. Во всяком случае, так считают некоторые умные люди в нашей фирме, и, вероятно, не без оснований.
Никки кивнула. Это был первый раз, когда они остались наедине, и первый раз, когда он обратился к ней на «вы». Вообще-то к ней никто раньше так не обращался, по крайней мере лично. В тот момент это было приятно.
С большим трудом она сдерживала улыбку, стараясь прикрыть наиболее пострадавшие от побоев части лица и сосредоточиться на его словах. Сделать это было непросто, ведь он держался так непринужденно – гораздо более непринужденно, чем когда-либо раньше.
Его глаза смотрели изучающе, почти насмешливо.
Когда он смотрел на нее, ей приходилось опускать глаза, но лишь на мгновение.
После того как он в нескольких словах огорошил ее предложением отправить ее в Индонезию в понедельник – всего через пару дней – и объяснил, почему выбор пал именно на нее и что она должна делать по прибытии, он пристально на нее посмотрел.
Никки вздрогнула. Ее охватило предчувствие.
– Но ты должна быть осторожна. – Его глаза подчеркнули предостережение.
Никки улыбнулась. Теперь он снова обратился к ней на «ты».
– Твои сценарии действительно хороши, Никки Ландсаат, но ты должна помнить об одном: существуют четкие правила касательно того, что ты можешь себе позволить, пока представляешь нас. Если ты превысишь свои полномочия или ввяжешься во что-то, что может навредить делу или репутации фирмы, многие здесь злорадно потрут руки, а остаток своего будущего тебе придется провести где-нибудь в другом месте, такова реальность. Ты понимаешь это?
