Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 241 страниц)

49

В гостиной играла классическая музыка. Свет в доме был выключен, в камине горела ароматическая свеча. Он настроил радио на «Классик-ФМ». От всего этого у Луизы просто сердце разрывалось. Голова Арчи торчала из-за спинки дивана. «Ты, Господи, знаешь тайны сердец наших, да услышишь Ты молитвы наши».[254]254
  Строки из англиканской заупокойной молитвы.


[Закрыть] Он чуть повернул голову – наверное, на звук ее шагов – и спросил:

– Мам? – Голос у него дрожал.

– Арчи?

Она медленно подошла к дивану. Изо всех сил закусила губу, чтобы сдержать стон, рвавшийся наружу из самого нутра. Арчи поднял на нее взгляд и тихо сказал:

– Мама, мне очень жаль.

Он был бледный, глаза красные от слез. На руках у него, словно новорожденный, лежал Мармелад, сдувшийся и безжизненный. Завернутый в старый свитер Луизы.

– Я подумал, пусть чувствует твой запах, – сказал Арчи.

Еще один поворот штопора. Ее сердце разбито вдребезги.

– Мама, поплачь, – сказал он, и боль наконец-то нашла выход – Луиза издала пронзительный вопль, завыла не своим голосом.

Ее не было рядом, когда кот родился, и вот она пропустила его смерть.

– Но ты всегда была рядом между тем и тем, – сказал Арчи совсем по-взрослому. – Вот. – Он вручил ей скорбный сверток. – Я сделаю чай.

Она развернула кота и перецеловала голову, уши, лапы. И это пройдет.

Арчи принес ей сладкий чай, – наверное, слышал в какой-нибудь передаче по телевизору, что в трудную минуту помогает горячий и сладкий чай. Она в жизни не клала в чай сахар, но сейчас эта сладость оказалась неожиданно кстати.

– Он прожил хорошую жизнь, – сказал Арчи. Для четырнадцатилетнего мальчика это выражение еще не успело потерять смысл.

– Знаю.

Любовь – самое трудное, что есть на свете. И не слушайте никого, кто скажет, что это не так.

50

– Глория, нам пора, – сказала Татьяна.

Машины по-прежнему шипели, качая воздух, Грэм по-прежнему летал в космосе. Глория наклонилась и поцеловала его в лоб. Благословение или проклятие или два в одном, ибо действительность объемлет в себе все. Черное и белое, добро и зло. Его плоть на ощупь уже была неживой.

Что такое настоящее преступление? Капитализм, религия, секс? Убийство – в принципе да, но не обязательно. Кража – то же самое. Но жестокость и безразличие тоже преступны. И плохие манеры, и грубость. А хуже всего – безразличие.

Вскоре после свадьбы они с Грэмом поехали к его родителям, Берил и Джоку, на воскресный обед. Глория запомнила тощую жареную утку и пышный сливовый пирог. Поразительно, она с трудом вспоминала прошлую пятницу, но могла в подробностях пересказать, что ела сорок лет назад.

В тот день их машина (Грэм купил к свадьбе «триумф-геральд») почему-то осталась в гараже, и домой их повез отец Грэма – к скромному «жилью от Хэттера» («Пенкейтленд», старая модель, давно снятая с производства), свадебному подарку Джока и Берил. Так называемый «первый дом». И почему никто не торгует «последними домами»?

По пути они заехали «на склад» – то ли у отца, то ли у сына было там какое-то дело, уже и не вспомнишь. В те времена «Жилье от Хэттера» было просто строительным складом с ветхой конторой в углу. Глория вышла из машины, она никогда прежде не бывала ни на складах, ни в конторах, и сейчас, когда она стала одной из Хэттеров, пора было проявить интерес. Не стоило отказываться от своей девичьей фамилии – Льюис. Теперь, когда она беглая вдова, самое время к ней вернуться. Люди постоянно меняют личины, ее собственный дед сделался Льюисом, приехав в Лидс из Польши с одним фанерным чемоданом и фамилией, которую никто не мог произнести.

Оба Хэттера зашли в контору. Глория бродила по складу, полному таинственных ящиков и мешков. Она даже представить себе на могла, как это – начать строить дом. Интересно, что бы случилось с человеческой расой, если бы она, Глория, была в ответе за прогресс, когда человек впервые ударил кремнем о кремень и создал орудия труда? Она бы и полку не смогла придумать, все хранилось бы в гамаках и мешках. Она была собирательницей, Грэм – владеющим отверткой охотником. Он шагал вперед и строил, она оставалась позади и заботилась обо всем остальном. Прошел всего месяц, как они поженились, искра еще не погасла, и Глория с безумным упоением накупала десертные тарелки и швабры с механическим отжимом.

Вдруг Глория услышала тихое мяуканье и, пойдя на звуки, обнаружила – вот радость-то! – гнездо с котятами, еще слепыми, как кроты, свернувшимися вокруг кошки-матери в углу склада, за грудой досок.

Хэттеры, старший и младший, вышли из конторы, и ее новоиспеченный свекор крикнул: «Ну что, Глория, нашла этих чертовых кошек?» Глория, которая уже представляла выстланную овчиной корзину, места в которой хватит по крайней мере двоим, а может, и всем котятам, откликнулась: «Да, мистер Хэттер, они такие хорошенькие». Котята были невыносимо милые. Глории пока не удавалось перейти на фамильярное «Джок», да так и не удалось за все те три года, что она была его невесткой. Хэттер-старший умер от обширного инфаркта, свалившись замертво в грязь на строительной площадке посреди шлакобетонного каркаса одного из своих домов. Столпившиеся вокруг рабочие в изумлении глазели на неподвижное тело. Титан покинул здание. Олимпиец же тем временем стоял на недостроенной кухне и размышлял, нельзя ли вставить окно еще поменьше.

– Грэм, – позвал Джок Хэттер, – займись этим мусором, ладно?

– Сейчас, – ответил Грэм, сгреб все пять мягких, теплых кошачьих телец и легким движением опустил их в стоявшую рядом с конторой бочку с водой.

Глория так удивилась, что целую ужасную секунду просто смотрела, онемев и не в силах двинуться с места, словно ее околдовали. Потом она закричала и рванулась к Грэму, чтобы спасти котят, но Джок удержал ее. Он был маленького роста, но удивительно сильный, и, как она ни извивалась и ни изворачивалась, ей не удавалось вырваться.

– Так надо, милочка, – мягко сказал он, когда она наконец успокоилась. – Так устроен мир, вот и все.

Грэм вытащил пять безжизненных маленьких телец из бочки с водой и бросил в старую цистерну из-под машинного масла.

– Долбаные кошки, – сказал он, когда она потом закатила ему истерику на кухне-камбузе их первого дома. – Глория, хорош уже сопли-то распускать. Это же просто, блядь, животные.

Убили. В Татьяниных устах это слово прозвучало странно. Оно было как раскат грома, от которого треснуло небо. Глории показалось, что треснувшее небо вот-вот рассыплется на куски и упадет ей под ноги. У нее подвело желудок. В животе было жарко и жидко, а сердце стучало слишком быстро для женщины, которая вот-вот получит пенсионный проездной. Убили подругу Татьяны. Лену. Хорошего человека.

Глория знала, что Татьяна сейчас скажет. И хуже всего то, что она поверила этому прежде, чем та успела назвать имя, даже назвала его за нее.

– Грэм, – без выражения сказала она.

– Да, – подтвердила Татьяна. – Грэм. Он очень плохой человек. Он приказал Терри убить ее. Все равно что убил сам. Никакой разницы.

– Да, – согласилась Глория. – Никакой разницы. Совсем никакой.

– Лена собиралась пойти в полицию, рассказать все, что знала.

– А что она знала? Про мошенничество?

Татьяна расхохоталась:

– Глория, мошенничество – ерунда. Есть вещи похуже. Грэм ведет дела с очень, очень плохими людьми. Тебе не стоит этого знать, они придут за тобой. Нам пора идти.

Глория склонилась над мужем и прошептала ему в ухо: «Внимает пусть трудам моим Всесильный и пусть трепещет».[255]255
  Строки из «Озимандии» П. Б. Шелли.


[Закрыть]

Они покинули место убийства. Это был настоящий побег. Глория нарушала правила, пусть и не свои собственные. Она прихватила черный мешок с деньгами и карту памяти, но никакой одежды, они бежали в чем стояли. Татьяна кому-то позвонила, к задней двери подъехала большая черная машина, и они в нее сели. Если Глория не ошибалась, это была та же машина, которая забрала Татьяну из больницы после сердечного приступа Грэма. За всю поездку водитель не проронил ни слова. Глория не стала спрашивать, кому принадлежит эта черная машина, – большие черные автомобили с тонированными стеклами чаще всего принадлежат плохим людям. Плохим людям вроде Грэма.

Они ехали на юг, к аэропорту, но Глория попросила «сделать небольшой крюк».

– Зачем? – спросила Татьяна.

– Дело, – ответила Глория, пока молчаливый водитель, выполняя ее указания, сворачивал с главной дороги к новому микрорайону. – Нужно закончить одно небольшое дело.

– Гленкрест-уэй, – объявила Татьяна, читая уличный указатель.

За Гленкрест-уэем последовали Гленкрест-клоуз, Гленкрест-авеню, Гленкрест-роуд, Гленкрест-гарденз и Гленкрест-уайнд – все до единого названия Татьяна читала вслух, вполне заменяя собой спутниковую навигационную систему, которая отказалась работать посреди бестолкового хаоса улиц новой застройки, экранированных зависшим туманом присутствия Грэма, облаком всезнания.

– Это район Гленкрест, – зачем-то сказала Глория, когда черная машина затормозила у обочины. – Реальные дома для реальных людей. Построены на старых горных выработках.

Она вытащила черный мешок для мусора, в котором было семьдесят три тысячи пятьсот фунтов стерлингов двадцатифунтовыми банкнотами.

Татьяна курила, прислонившись к крылу машины, а Глория перетаскивала черный мешок от дома к дому и раскладывала на порогах пачки купюр. На всех не хватит, но жизнь – это лотерея.

– Трагедия. – Татьяна покачала головой. – Глория, ты – чокнутая.

Они сели обратно в черную машину и покатили прочь. Вечерний бриз подхватывал двадцатки, и они кружились в воздухе, словно гигантские хлопья пепла. В зеркало заднего вида Глория успела заметить, как кто-то вышел из «Брикрофта» – одного из самых дрянных Грэмовых домов – и застыл в изумлении, глядя на летающие деньги.

У плохих отнимут, добрым отдадут. Робин Гуд, Робин Гуд, это Робин Гуд. Они бандитки, они разбойницы. Они – вне закона.

51

Чернота. Белый свет. Аплодисменты. Вполне мощные, как показалось Джексону, хотя чему удивляться – если не считать пары критиков, зал был набит друзьями, родственниками и преданными поклонниками. Для Джулии он сегодня должен был олицетворять сразу три эти категории и при этом ухитрился пропустить весь спектакль, проскользнув в зал, когда актеры уже выходили на поклон. Джексон знал, что убийство и боевые раны – не достаточно веские причины, чтобы пропустить выступление Джулии. Надо было все-таки прийти в крови.

Позже, в баре, труппа выпускала пар, словно перевозбужденные детсадовцы. Тобиас устроил целое представление, дабы убедиться, что у всех налито шампанское, а потом выдал экстравагантный поздравительный тост, который Джексон бросил слушать на середине. «За нас!» – заключили все и подняли бокалы.

Джулия взяла его под руку и положила голову ему на плечо.

– Как все прошло? – спросил он и почувствовал, как она слегка обмякла.

– Черт, ужасно, – сказала она. – Целые куски из сцены на айсберге отправились в самоволку, и этот идиот подавал мне не те реплики.

– Скотт Маршалл? Твой любовник?

Джулия убрала руку.

– Ты все равно была великолепна, – сказал он, жалея, что актер из него никакой. – Выше всяких похвал.

Джулия махом осушила бокал шампанского.

– И, – сказала она, – когда билетер ходил между рядами и искал врача… Я хочу сказать, очень жаль, конечно, беднягу, у которого случился сердечный приступ, но продолжать спектакль, будто ничего не происходит…

– Такое бывает, – попытался утешить ее Джексон.

– Да, бывает, но не на сегодняшнем спектакле, Джексон, – отрезала она. – Тебя там не было, верно? Ты ухитрился пропустить мою премьеру! Что такого важного случилось? Кто-нибудь умер? Или кто-то просто сказал: «Джексон, помоги мне»?

– Ну, на самом деле…

– Блин, ты так предсказуем.

– Успокойся.

– Успокойся?

«Никогда не говорите женщинам „успокойся“» – написано на первой странице руководства по эксплуатации, которое, увы, в комплект не входит.

– Я не собираюсь успокаиваться.

Она зажгла сигарету и жадно затянулась, словно это был ингалятор с вентолином.

– Тебе не стоит этого делать, – сказал он (руководство предостерегало и от этих слов тоже). – Ты же знаешь, что тебе придется бросить курить. И пить.

– Почему?

– А ты как думаешь?

– Понятия не имею.

В глазах у Джулии блестела незнакомая ярость, и Джексон понял, что не стоит к ней цепляться. До чего нелепо. Он совсем не так представлял себе этот момент. Он представлял свечи, цветы, мягкую шаль любви-нежности.

– Потому что ты беременна.

– И?.. – Она вызывающе вздернула подбородок и выдохнула струйку дыма в потолок, где та влилась в висящее над их головами ядовитое облако.

– И?.. – раздраженно повторил он. – Это еще что значит?

Этот разговор не должен был проходить в закоптелом баре, набитом галдящей публикой, но Джексон не мог придумать, как ее отсюда вывести. Интересно, как она собиралась ему сказать? Радость благой вести уже была запятнана. И тут его посетила страшная мысль.

– Ты ведь не собиралась от него избавиться, правда?

Она бросила на него холодный, равнодушный взгляд:

– Избавиться?

– Сделать аборт. Боже мой, Джулия, как ты могла об этом подумать. – Он чуть не выпалил: «Второго шанса у тебя может и не быть», но вовремя взял себя в руки.

– У меня большие сиськи, но это не означает, что у меня есть склонность к материнству.

– Джулия, ты будешь чудесной матерью. – Вне всяких сомнений.

Он не мог поверить, что она не хочет ребенка. Они никогда не говорили о детях, о браке – да, но не о детях. Почему? Разве могут мужчина и женщина быть по-настоящему вместе и не обсуждать этого?

– Мы никогда не говорили о том, чтобы завести детей, Джексон. Это мое тело и моя жизнь.

– Мой ребенок.

Она подняла бровь:

– Твой ребенок?

– Наш ребенок, – поправился он.

По ее лицу точно пробежала тень, Джексон увидел безмерную печаль и сожаление. Джулия покачала головой и затушила сигарету в пепельнице на барной стойке. Потом посмотрела на него и сказала:

– Джексон, мне жаль. Он не твой. Он не от тебя.

Пятница

52

– Боже мой. Ты уверена? Он точно умер? Ты звонила ветеринару?

Продавщица смотрела на него, словно их лица притягивались друг к другу магнитами. Ее лицо зеркалом отразило испытываемый им ужас, настолько она окунулась в его драму. «Оскар» девушке.

– Все в порядке? – спросила она, когда он опустил мобильник.

– Это была мама, – сказал Арчи, – наш кот умер.

– О нет. – Лицо девушки как-то сразу смялось. У нее даже губы задрожали.

– Высший класс, – прошептал Хэмиш, когда они выходили из магазина. – Как же мы сразу не подумали про сдохших котов, девицы реально ведутся на такие вещи.

Арчи было не по себе, что он использовал кота для такой цели, хотя это и придало искренности его представлению. Ему было жаль кота. Он не понимал, настолько был к нему привязан, пока тот не начал выть. Это было так ужасно, что Арчи бросило в дрожь. У кота отнялись задние лапы, и какое-то время он просто лежал, тяжело и часто дыша. Иногда, когда мать была на работе, особенно по ночам, грудь ему сдавливала страшная боль. Он думал: «Что я буду делать, если она умрет? Если разобьется, ведя преследование на большой скорости? Если ее застрелят или пырнут ножом?» Когда он представлял себе это, у него замирало сердце и наваливалась слабость.

В ее любви к коту было что-то жуткое. На прошлой неделе у нее умерла мать, и она подняла тост: «За старую суку, да гореть ей в аду». А когда умер кот, она все глаза выплакала. А его мать, этого у нее не отнять, была крута. Он терпеть не мог, когда она плакала.

Он попытался сделать все правильно, так, как она сама бы сделала, если бы была дома. Свечи и музыка, почти как в церкви. Завернул кота в ее старый свитер и взял его на руки. Кот умер у него на руках. Арчи смотрел, как он умирает. Только что он был жив, а в следующую секунду – мертв, и ничего в промежутке. Однажды это случится с его матерью. Семья у них такая маленькая – он сам, мать и старый кот, а теперь и кота не стало. У Хэмиша две сестры, отец, дедушки, бабушки, тетки, дядья, двоюродные братья и сестры – больше родственников, чем может понадобиться. У Арчи только мать. Если с ней что-нибудь случится, он останется один.

Когда кот умер, он заплакал. Все внутри вдруг стало слишком большим, ему казалось, он сейчас взорвется. Вошла мать и обняла его, и ему захотелось снова стать маленьким, и они стали плакать вместе, она – по коту, он – потому что ему уже никогда не стать малышом. Потом он приготовил ей чай, сходил в магазин за чипсами, и они сели смотреть телевизор, и это было здорово, несмотря на то что кот умер и мать так переживала. Она сказала: «Мы его кремируем, ветеринар дал мне рекламку. Можешь взять тот деревянный ящичек, мы закажем на крышку его фотографию и медную табличку с именем и поставим на камин». Ее собственная мать прозябала на полке в гараже. Вот это и называется иронией. Они настолько сблизились в этот вечер, что он чуть не рассказал ей обо всем. О кражах, о том, как нашел бумажник Мартина Кэннинга в Каугейте (именно что не украл, тот тип просто выронил его), как проник в его офис (для прикола, и прикол вышел классный). Хэмиш взламывал замки, как опытный вор. Его целью в жизни было ограбить отцовский банк. Хэмиш ненавидел отца до такой степени, что Арчи это пугало. Но потом Арчи передумал делиться всем этим, потому что было бы несправедливо взрывать матери мозг, когда она так расстроена. Как-нибудь в другой раз.

Мать обняла его и сказала: «Все хорошо». И какое-то время так и было. Он доел ее чипсы и позволил погладить себя по голове, но потом у нее зазвонил телефон, и она вздохнула: «Извини, это из управления. Мне нужно ехать, что-то случилось» – и оставила его одного. С мертвым котом. Другие матери так не поступают.

Он слышал, как она выезжает из гаража, и выглянул в окно посмотреть ей вслед. Мимо, словно маленький ковер-самолет, медленно парила двадцатифунтовая банкнота.

– Бросай все на хрен, Арчи, полиция! – заорал Хэмиш, толкая его в спину, и он замахал руками в попытке удержать равновесие и не шлепнуться лицом вниз.

Хэмиш был уже далеко, он бежал по Джордж-стрит, бросив друга на произвол судьбы. Арчи обернулся и увидел, что к нему приближается пара коренастых полицейских. Он даже не пытался бежать. Он пошел навстречу судьбе. Он шел ей навстречу вот уже несколько месяцев и сейчас не испытывал ничего, кроме облегчения.

53

Нина Райли карабкалась, цепляясь то одной рукой, то другой, как проворный паук, по бурым от ржавчины опорам моста через Форт, пока наконец, вся взмокшая от пота, не вылезла на железнодорожное полотно. Она понятия не имела, куда делся Берти. Может быть, погиб, сорвавшись в серые воды. Его судьба была Нине до удивления безразлична. Он такой надоедливый и вечно лебезит («Мисс Нина, вы первоклассный сыщик!»). Ему нужна здоровая доза социализма и хороший пинок под зад.

Она посмотрела, не идет ли поезд. Никаких следов. И никаких следов графа Морибори, или как там его. Ее так называемого заклятого врага. И никаких цирковых клоунов, которые уже давно ходили за ней по пятам. Ее мысли прервал слабый вскрик. Похоже на Берти. Он зовет на помощь? Она прислушалась. Дувший над дельтой крепкий бриз донес до нее едва слышное: «Мисс Райли, помогите!» Она оставила призыв без внимания. А потом услышала отдаленный грохот. Поезд. Пора. Она осторожно легла на рельсы, ей не хотелось пачкать новый тренч из кремовой кожи, хотя, впрочем, он все равно будет испорчен.

Она вытянулась поперек рельсов аккуратно и ровно, как шпала. Если уж собрался что-то делать, делай как следует. Жаль, что рядом нет никого, кто мог бы привязать ее к рельсам веревкой. Было бы неплохо закончить на голливудской ноте. Или нет, все-таки это не в ее стиле, она же не дева в беде, а современная женщина, которая поступает по велению разума. Поступает благородно.

Грохот нарастает. Поезд все ближе.

Жертва. Самопожертвование, если точнее. Она делала это для Мартина. Она навсегда избавит его от себя. Она заберет Алекса Блейка с собой в небытие, и Мартин освободится, сможет начать все сначала, писать настоящие книги, а не этот бред. Жалела ли она о чем-то? Конечно. Она никогда не занималась сексом – Мартин ей не позволял. И не бывала в Уэльсе – ей всегда хотелось туда поехать, но теперь уже не судьба.

Черты Нины исказились от чувства, которого она еще никогда не испытывала. Страх? Пути назад нет. Это конец. Одна наносекунда – и все изменится. Она приближалась. Она наступила.

Нина вошла в черноту, где не было слов. Да будет тьма.

– И он просто сидит здесь и молчит?

– Гм. Более или менее. Полицейские говорят, что, когда они приехали, он балакал что-то насчет ухода в монастырь.

– Балакал? Это медицинский термин?

– Очень смешно. Я еще не поставил официального диагноза, но, похоже, у него посттравматический ступор, состояние фуги. Он стрелял в человека, убил его. Никто из нас не знает, как отреагирует на подобные обстоятельства.

– А может, он притворяется? Он вроде писатель?

– Гм.

– Что за книги он пишет?