Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 200 (всего у книги 241 страниц)
Все они были людьми из благополучного мира, чье присутствие вселело в него уверенность. Настоящие профессионалы своего дела, которых трудно заменить. А вот чем жили эти люди за пределами работы, он практически не знал. Как личности они для него ничего не значили, равно как и их возможное мнение о таком мелком эпизоде, как понижение Бергфельда.
Так продолжалось уже несколько лет. Вопрос заключался лишь в том, как долго это сможет продолжаться.
Пришвартованные у причудливого фасада офиса «Кристи» катера и деревянные лодки еще не подготовили к осени. Они сиротливо покачивались на воде, припорошенные перьями и птичьим пометом чаек, которых не пугал даже шум проезжающих машин.
Клаас, старый чудак, который уже много лет жил на барже по соседству с офисом «Кристи», приветственно поднес малярную кисть к козырьку кепки, и Петер ответил кивком. Внимательный взгляд старика, который наверняка повидал на своем веку вещи и поинтереснее, проводил его, пока вокруг сгущался запах масляной краски и застоявшейся воды.
Петер скользнул взглядом вдоль бревенчатого причала и остановился у памятника Гомомонумент[967]967
Гомомонумент – открытый в Амстердаме в 1987 году мемориал людям, подвергавшимся преследованиям из-за гомосексуальности.
[Закрыть], выступавшего прямо в канал парой сотен метров ниже.
Странная тоска нахлынула на него, превратив последние сто метров до площади Вестермаркт в бесконечный путь. Ровно на полдороге, напротив сауны «Де Кейзер», он остановился и уставился на мерцающую гладь канала Кейзерсграхт.
Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как их экономка в Харлеме, госпожа Йонк, позвонила ему в офис и засыпала потоком бессвязных слов. Бедная женщина была в состоянии глубокого шока.
Она нашла бездыханное тело своей красавицы-хозяйки в гостиной. Пытаясь нащупать пульс, она испуганно оглядывала пустые пузырьки из-под лекарств, раскиданные по полу. К тому моменту тело Келли де Бур уже успело изрядно остыть.
Дело не получило огласки, и пресса без лишнего шума констатировала, что очередная богатая бездельница покончила с собой. Знакомые вежливо выразили соболезнования и оставили Петера в покое. До сегодняшнего дня.
Томас Клейн был самым первым сотрудником Петера, и по этой причине единственным в компании «Кристи Н.В.», кто пользовался особыми привилегиями и доверием хозяина.
Хотя было очевидно, что этот великан удивлен звонком американских юристов и в нем мгновенно проснулось профессиональное и врожденное любопытство, после разговора он не обмолвился о нем ни единым словом.
Наступило время обеда. Петер присел на скамью у стены кафе «Димитри», залитой рассеянным светом. Жестом отказавшись от услуг подошедшего официанта, он уставился в окно, размышляя о разговоре с представителем конторы «Лоусон и Миннивер». Американские адвокаты могут быть абсолютно безжалостными – это он знал не понаслышке.
Цель их обращения была предельно ясна и, если вкратце, сводилась к следующему: родственники его покойной жены Келли де Бур (в девичестве Келли Райт) обратились в контору, чтобы через суд доказать, что Петер де Бур изводил и тиранил супругу до такой степени, что у нее не осталось иного выхода, кроме самоубийства!
Далее юрист сообщил, что мать Келли по настоянию семьи откопала в своих архивах личную переписку с дочерью – пачку писем, которые самым недвусмысленным образом подтверждали это обвинение. «Возмутительное чтение», – вставил от себя поверенный. И в связи с этим главным желанием матери Келли и других родственников было торжество справедливости, дабы восстановить доброе имя покойной и честь семьи до того, как истечет срок давности по делу.
Слово «компенсация» прозвучало лишь ближе к концу беседы. Сумма была заявлена просто неприличная, хотя Петер вполне мог бы ее выплатить без особого труда.
Но с какой стати ему платить? Что они могут доказать?
Нет! Лучше уж привлечь к этому Томаса Клейна, хотя и тут не все было гладко. Тот и так знал слишком много.
Лето 1985 года выдалось богатым на работу, а Петер тогда был молод, напорист и независим.
Поездка в США была уже третьей заграничной командировкой за восемь недель. Когда он приступил к расследованию в кругах аристократии калифорнийского Пало-Альто, местное высшее общество уже не первую неделю предавалось любимой летней забаве – поиску подходящих женихов для дочерей на выданье. Ценилось одно и то же: волевой подбородок и солидный банковский счет. Если кандидат не подходил под эти требования, его сразу списывали со счетов.
Красавица Келли Райт давно сама вышла на охоту, успев разбить немало сердцец и надежд. Ее губы улыбались каждому встречному, в глазах читалось призывное «да», а тело источало страсть, но близко к себе она подпускала крайне редко.
Ее происхождение и социальный статус стояли неприступной стеной гордости и высокомерия.
К моменту появления долговязого голландца она как раз взялась за новую стайку ухажеров, готовых на всё ради ее внимания.
Возможно, потому что он не обращал на нее внимания, а может, его европейское происхождение казалось ей привлекательной экзотикой, или же он просто подкупал своей самобытностью – но, несмотря на разницу в возрасте, она влюбилась в него без памяти. О чем сам Петер долгое время даже не подозревал, будучи единственным в округе, кто оставался в неведении, тогда как горечь поражения отчетливо читалась на лицах отвергнутых соперников. Пожалуй, ни один голландец в тех краях еще не пользовался такой нелюбовью.
Говорили, что Келли пришлось виться вокруг него несколько недель, прежде чем он вообще ее заметил. Ее досада порой была очевидна для всех, кроме самого Петера – он попросту не понимал, в чем дело.
Она пускала в ход ямочки на щеках, кокетливые взгляды, неторопливую, покачивающуюся походку, но тщетно. Такого человека, как Петер де Бур, было не так-то просто обвести вокруг пальца.
Это был самый первый раз в ее жизни, когда ею пренебрегли, как он узнал позже. Шли недели, и она стала носить все более вызывающие, облегающие наряды. Смена гардероба превратилась в лихорадочную гонку. В конце концов очертания ее сосков стали очевидны для любого мужчины, кроме Петера – этого легендарно невозмутимого европейца, нанятого спасать фирму ее родителей, который, казалось, вообще никогда не улыбался.
Келли Райт пребывала в отчаянии и растерянности. Как она призналась ему позже, между робкими, заикающимися прыщавыми сопляками из Стэнфорда, не говоря уже о занудных профессорах из Принстона и Беркли, и этим непреклонным голландцем лежала целая пропасть.
Однажды в разгаре спора она как бы невзначай, но вполне обдуманно заметила, что хоть она и американка, но совершенно не относится к тем, кто льет слезы в десятую годовщину окончания Вьетнамской войны или падает в обморок от восторга, глядя, как Нэнси Рейган танцует фламенко. Национальный патриотизм, по ее заверениям, не значил для нее ровным счетом ничего. Вообще ничего! Как, впрочем, принципы, деньги, религия или статус. Ничего!
Она ловила каждое его слово, часто смеялась, искренне радовалась его редким, мимолетным проявлениям внимания и умело переводила разговор на темы философии, жизненных ценностей, живописи, поэзии и классической музыки. Она окутала его паутиной изящества и эрудиции. Щебетала о своем восторге от терцетов Моцарта и великих оперных интермеццо. С придыханием рассказывала о безупречных взмахах смычка и чистейших, нежных флажолетах Иегуди Менухина.
Она казалась влюбленной по уши.
Однако по уши влюбился именно Петер. Она сумела нащупать его слабое место в тот конкретный период его жизни. Саму суть классической музыки. Изящество. Хрупкость. Скрипки.
Что и говорить, она отлично подготовилась.
И когда он улетел обратно в Голландию, она последовала за ним.
Она окружила его неусыпным вниманием. Принимала его подарки с таким восторгом, словно никогда в жизни не видела ничего прекраснее.
В тот самый день, когда на стадионе «Эйзель» во время футбольного матча насмерть затоптали тридцать восемь человек, всего в пяти километрах оттуда Келли приняла от него кольцо и услышала заветное согласие. Улыбка, которую она подарила ему сквозь импровизированную фату, была точь-в-точь такой же, какую он только что разглядел в радужной масляной пленке на воде.
Это было одиннадцать с половиной лет назад.
Позже реальность показала, что она не отличает искренние чувства от показного патриотизма, ценит свое происхождение и статус превыше всего на свете и без зазрения совести сравнивает Ричарда Клайдермана с Даниэлем Баренбоймом.
А о флажолетах Менухина она больше ни разу не вспомнила.
Вместе они прожили семь несчастных лет.
Меню в кафе «Димитри» было предельно скромным.
Заведение не баловало уютом, да и мест там было немного. Избежать любопытных взглядов прохожих с улицы не удавалось, но для Петера это было излюбленное убежище в Амстердаме. Здесь его часто посещали лучшие идеи, и именно тут он несколько раз в неделю просматривал финансовые новости и тенденции в экономическом разделе «Де Телеграф».
Томасу Клейну, напротив, куда больше нравилось в кафе «Позолоченный зевака»[968]968
Название заведения связано с голландской традицией. Исторически в этом здании находилась аптека. В Нидерландах с XVI века на фасадах аптек устанавливали деревянные или каменные головы темнокожих людей или восточных лекарей с открытым ртом (их называли «гаперами» – зеваками), что символизировало готовность принять пилюлю. Когда аптеку перестроили под кафе, историческую позолоченную голову («De Vergulde Gaper») сохранили на фасаде, и она дала название ресторану. – Прим. перев.
[Закрыть], что в пятидесяти метрах отсюда, на углу с Принсенграхт, поэтому великан не скрывал своего недовольства, протискиваясь сквозь узкую дверь.
– Черт дернул тебя назначить встречу в этой дыре, Петер. Чем тебе твой офис не угодил? – проворчал он, пытаясь пристроить свои габариты на узком краю скамьи.
– На, держи! – Петер протянул ему бумаги.
Томас Клейн взглянул на факсы и покачал головой: – В обеденный перерыв! Куда катятся мои права?
– Я могу урезать тебе зарплату на пятнадцать тысяч гульденов в месяц. И тогда сиди себе на третьем этаже хоть до пяти вечера каждый божий день и наслаждайся своими правами сколько душе угодно.
Клейн посерьезнел: – Это насчет Келли?
– Читай.
Петер смотрел на улицу. За долгие годы по Принсенстраат прошли сотни тысяч людей, направлявшихся к дому Анны Франк[969]969
Анна Франк (1929–1945) – еврейская девочка, получившая всемирную известность благодаря своему дневнику («Дневник Анны Франк»), который она вела, скрываясь от нацистов в убежище на набережной Принсенграхт в Амстердаме во время оккупации Нидерландов.
[Закрыть]. Вот и сейчас мимо потянулась очередная группа туристов, послушно семенивших за своим гидом, точно утята за уткой.
– И что? – Томас Клейн положил бумаги на соседний стул и критически осмотрел тарелки перед собой, словно порции показались ему крошечными.
– Что они могут мне сделать?
– Послушай, Петер! – Клейн жадно проглотил первую порцию пасты «Йода» с песто и лососем. – Черт их знает, на что способны эти американские стервятники от юриспруденции. Но пока ты не суешься в Калифорнию, они тебе ничего сделать не могут. Если, конечно, не всплывет твое собственное, заверенное нотариусом признание в том, что ты намеренно изводил Келли до могилы. А такой бумажки ведь не существует, верно?
– Нет, разумеется.
– Ну вот! Значит, мы просто опровергнем их претензии. Семейка просто решила срубить бабла по-легкому, в этом их трудно винить.
– Какую сумму они могут затребовать?
Клейн отложил ложку: – Огромную, мой друг. Просто астрономическую!
– Десять миллионов? – Петер назвал сумму, на которую намекал представитель «Лоусон и Миннивер».
Клейн ничего не ответил, лишь с утомленным видом перевел взгляд на факс с письмом.
Он начал читать вслух:
«Дорогая мама!
Листва уже опала. Харлем погрузился в спячку.
Бледные голландцы уже прячутся по своим нелепым каморкам, смазывая маслом обожаемые велосипеды и мечтая о том, как весной посадят в палисаднике еще один кустик.
Отныне и до самого марта здесь не будет происходить абсолютно ничего! Уверяю тебя, это место просто ужасно.
Петера не было дома больше двух недель, но это единственное светлое пятно в моей жизни на сегодняшний день.
Каждая минута, проведенная с ним, – чистая мука. Его упрямство и непреклонность сводят меня с ума.
От любого его слова я буквально увядаю.
Атмосфера в доме просто нездоровая. Мне нужно набраться сил, чтобы убраться отсюда...»
Клейн отправил в рот еще одну порцию: – Если честно, Петер, у них нет ни хрена. Каким числом датировано письмо? Что там написано? Двадцать пятое ноября 1991 года? Ровно за три месяца до ее смерти, так? – Он скривился, пригубив белое вино, и вместо этого прополоскал рот глотком «Аква делла Мадонна». – В этом письме ведь ничего нет! О чем там вообще говорится, если разобраться? Обычные излияния разочарованной жены, которая постепенно приходит к мысли, что скоро придется подавать на развод.
– Это всего лишь отрывок из одного письма, а переписка была долгой, Томас. Откуда нам знать, что еще она там понаписала?
– Да что она могла такого написать? Что вообще пишут матерям? – Клейн пытливо посмотрел на него, но Петер лишь покачал головой. Он действительно понятия не имел.
– Петер, ты теряешь контроль над ситуацией. Как ты сам любишь повторять: «Кто вообще сказал, что под верхушкой айсберга скрывается что-то еще, кроме готового пойти ко дну плота?» – Ложка выскользнула из его руки и со звоном упала в тарелку. Впрочем, та была вылизана до такого блеска, словно ее только что достали из сушилки. Он вытер губы в ожидании следующего блюда. – Ведь под верхушкой нет никакого айсберга, правда?
– Не знаю, – ответил он, хотя прекрасно понимал, что лукавит. Айсберг под водой скрывался внушительный. – Не представляю, что там может быть, – продолжил он. – Мы не ладили, ты же знаешь, все это знали. Но смерть Келли стала для меня полной неожиданностью, уж в этом сомневаться не приходится.
– Тогда давай подождем и посмотрим, какие еще сюрпризы припрятаны в их мешке с подарками. В любом случае, ни одна инстанция в нашей стране не станет давать ход этому делу на таком шатком основании.
Петер попытался представить себе бывших родственников. Тяжелые веки, сыплющиеся градом колкие реплики. Разговоры о деньгах, вечно одни и те же разговоры о деньгах. – Мы могли бы предложить им своего рода отступные при разделе наследства, – произнес он.
Томас Клейн не отрывал взгляда от десерта, который, судя по его виду, казался порцией еще более незаметной, чем предыдущее блюдо.
– Келли ничего не оставила семье, – продолжил Петер. – А ведь в конечном счете именно она распоряжалась наследством своего отца, каким бы скромным оно ни оказалось после всех расчетов. Что, если мы предложим им компенсацию за неполученное наследство? Должен же быть способ обставить все так, чтобы не навлечь на меня подозрения. Скажем, два миллиона.
Клейн медленно поднял глаза. – Ты с ума сошел, Петер! Что с тобой творится в последнее время, совсем хватку теряешь? Два миллиона! С какой стати? Лучше отдай их мне, и мы с Маттейсом этой зимой отправимся в кругосветку. Это наверняка утешит беднягу. Ты даже не представляешь, каким несчастным он сейчас выглядит.
– Подумай над этим. Состряпай что-нибудь. Я сейчас просто не в состоянии разгребать еще одну проблему.
Томас Клейн отодвинул тарелку. – Еще одну проблему? Ты имеешь в виду «СофтГоу»?
– «СофтГоу»? – Петер посмотрел своему самому доверенному сотруднику прямо в глаза. – Нет. Господь с тобой, нет.
Из всех сотрудников Магда Баккер умела кричать громче всех. С тех пор как несколько лет назад ее назначили пиар-директором, она вообще ни в чем себя не сдерживала. Все в медиасреде знали ее как облупленную. Одного раската ее смеха было достаточно, чтобы самый самоуверенный деловой журналист рассыпался как карточный домик. И без какого-либо другого оружия, кроме подобных маневров своими голосовыми связками, Магда Баккер могла заставить даже бывалых главных редакторов засомневаться в верности сегодняшней передовицы и полностью ее переписать.
Она была скромна, словно спящее стихийное бедствие.
Услышав третий взрыв ее хохота, Петер покачал головой и нажал кнопку селектора.
– Линда, посмотри, пожалуйста, что там происходит. Я не могу сосредоточиться, когда на заднем плане постоянно гремит этот трубный глас.
– Магда Баккер? Она сейчас принимает новую группу стажеров.
– Вот как. И им обязательно так сильно шуметь?
– Одна из новеньких слишком поздно подтвердила свое участие. Поэтому ее место на курсе отдали другой.
– Понятно. И Магде это кажется забавным?
– Вовсе нет. Просто эта девушка все равно заявилась на вводное занятие, и теперь Магда Баккер пытается выпроводить нахалку из приемной.
– То есть на курс стажировки пришло четверо?
– Да, – она, вопреки обычному, прозвучала почти смущенно.
– А Магда Баккер тут при чем?
– Она просто проходила мимо.
– Скажи Магде, что с нее хватит.
– Это будет непросто. – И пусть та девушка, которая опоздала с ответом, зайдет ко мне.
Глава 3
Никки никогда не находила удовольствия в том, чтобы ругаться матом.
– Нет, – бубнила она, глядя на канал. – Ни при каких обстоятельствах я на это не соглашусь, Петер де Бур. Это решать только нам двоим. – Прохожие оглядывались на нее в недоумении. На тротуаре высилась целая гора скорлупок от фисташек: после встречи с де Буром она опустошила почти весь пакет. Ее язык работал без умолку – она тараторила прямо в пустоту. Так Никки давала выход чувствам: без остановки, ожесточенно, но вполголоса. Никакого мата – это была территория ее отца.
Она расщелкнула еще один орех и разгрызла его передними зубами, поглядывая на здание: – Ну же, выходите! Не можете же вы торчать там весь день. – Между тем уже смеркалось.
Первой из дверей наконец показалась та самая матрона, которая пыталась выставить ее из приемной. Она протиснула свои необъятные телеса на улицу и уселась в машину.
– Аккуратнее за рулем, – пробормотала Никки.
Когда на крыльце показалась следующая компания, она оттолкнулась от фонарного столба. Это были те трое, которых приняли на стажировку. «Кто-то из вас занял мое место!» – прошептала она. Этому счастливчику повезло, что она не знала, кто именно. Пришлось выбирать наугад. Она разгрызла очередную фисташку, присмотрелась к их жестам и решила пойти за самым крупным из мужчин.
За тем, который, судя по всему, проводил больше всего времени перед зеркалом.
Парень был широкоплечим и шествовал по городу так, словно вышагивал по декорациям к вестерну.
Спустя какое-то время он остановился перед витриной на площади Мунтплейн, поправил свои лоснящиеся черные волосы и принялся увлеченно разглядывать приталенный костюм, в котором выглядел бы просто отвратительно. Никки проскользнула у него за спиной, ногтем мизинца выковыряла из передних зубов застрявший кусочек фисташки и встала у соседней витрины, напустив на себя совершенно новое выражение лица. Затем она начала медленно приближаться, делая вид, будто с интересом рассматривает выставленные товары.
– Боже мой! – воскликнула она так громко, что парень от неожиданности стукнулся лбом о стекло.
Он ошарашенно уставился на нее и натянуто улыбнулся только тогда, когда она в третий раз спросила: «Ну как все прошло сегодня?»
– Это ведь ты опоздала с заявкой, да? – Он попытался изобразить сочувствие, хотя ему, скорее всего, было абсолютно плевать.
– Да уж, столько шума из ничего. – Она улыбнулась его каменной физиономии. Парень выпрямился, выпятив грудь, в вырезе рубашки которой красовались густые заросли волос.
Никки слегка дернула головой в сторону: – Ну да ладно, в итоге-то меня все равно приняли.
И вот тут парень проявил неподдельный интерес.
Она не стала отказываться от его приглашения и пожала ему руку, когда он представился Руудом Дейксмой из Роттердама.
Как будто ей было очень нужно знать его имя.
Первые три раза официанты просто игнорировали его попытки сделать заказ. Остальные посетители уже смирились и со скверным обслуживанием, и со своей участью; они сидели и безучастно изучали меню, словно заглядывая в землю обетованную. «Пол из красного дерева здесь точно зря не протирают», – подумала Никки.
Парень снова безуспешно попытался сделать заказ, и улыбка на его лице угасла.
Никки окинула взглядом пунцовые губы официантки, которые лениво смыкались и размыкались, неторопливо пережевывая жвачку, а затем уткнулась в меню – безнадежную мешанину из голландского фритюра и кондитерских изделий, щедро залитых взбитыми сливками и раздутых от подсластителей.
– Мясо кенгуру – единственное мясо, в котором вообще нет холестерина, ты знал? – вызывающе громко произнесла она, но пунцовые губы официантки даже не дрогнули.
Парень растерянно посмотрел на нее. – Ты, наверное, тоже юрист? – наконец выдавил он.
Она резко крутанула головой, издав звук, очень похожий на хруст шейных позвонков, – трюк, которому она научилась еще в школе. Парень аж вздрогнул.
– Нет, у меня диплом маркетолога, – сказала она.
– Серьезно? – Рууд Дейксма как-то глуповато улыбнулся. Затем он предпринял еще одну попытку подозвать официанта.
– Придется тебе попотеть, Рууд. Я имею в виду новую работу, – сказала она и снова хрустнула шеей.
Он опустил руку и дал официантке пронестись мимо с такой скоростью, что оконные стекла зазвенели в своих алюминиевых рамах. Вид у него был восторженный: – «Кристи»! Ну разве это не невероятно? Мы с тобой – и в «Кристи».
– Да уж. – Она криво усмехнулась, напустив на себя серьезность. – Там можно далеко пойти, если ты... в теме.
– В теме? – Парень удивленно приподнял брови. – Ну, я полагаю, тест в «Кристи» это уже доказал!
– Тест? О нем с этого момента можешь вообще забыть.
– Просто вкалывать надо, да?
– Ну да! Но я имела в виду совсем не это. – Никки вытянула губы трубочкой, отчего ее скулы обозначились резче. – То, что пришло мне в голову, скорее... альтернативного толка. – Она снова опустила взгляд на меню.
Теперь любопытство парня разгорелось не на шутку. – А что тогда? Что ты имеешь в виду? – Он попытался разгадать ее игру. – Альтернативного? Методы ведения дел Петера де Бура? Ты о них?
– О его методах, боже упаси! Я не могу представить себе ничего более этичного!
Парень снова недоуменно насупился. Было ясно, что Никки выбрала правильную жертву.
– А вот на личном фронте все иначе, – продолжила она. – Тебе стоит приготовиться к тому, что де Бур будет преследовать тебя, пока ты добровольно не ляжешь к нему в постель. Впрочем, ты и сам скоро это поймешь.
Эффект превзошел все ожидания. У Рууда Дейксмы из Роттердама глаза округлились в два раза. Весь его мир зашатался от одной-единственной фразы.
– Ты же не хочешь сказать... – выдавил он. Он выглядел так, словно отказывался верить услышанному. Словно все, чему его учили до сих пор, внезапно оказалось фальшивкой.
Она усмехнулась про себя. Для столь щекотливой ситуации, в которую она его загнала, готовых ответов не существовало, и единственное, на что его хватило во имя священного инстинкта самосохранения, – это выдавить в ответ натянутую, вымученную улыбку.
– Крупные парни с темными глазами, – очень медленно, под стать его шоковому состоянию, произнесла Никки. – Темные глаза и волосатая грудь. Петер де Бур такое сразу примечает. Если ты в теме, то пойдешь далеко.
Он посмотрел на нее с кривой, натянутой улыбкой: – В теме?
– Да.
– В какой теме? – Его лицо слегка напряглось.
– Да ладно тебе, Рууд. Ты разве не из Роттердама? Разве в Роттердаме не полно парней в кожаных кепках и обтягивающих штанах на каждом углу?
Он заколебался: – Не замечал, по крайней мере.
Она покачала головой: – Выбор за тобой. Либо ты в теме, либо нет.
Его резко очерченные брови взлетели вверх. Затем он бессильно откинулся на спинку стула. – А что, если я... не из таких? – слабо пролепетал он. В его душе бушевал ураган. Жизненные перспективы рушились на глазах. Было видно, что он лихорадочно перебирает варианты: новая прическа, голубые линзы – да что угодно!
Она безжалостно подалась вперед над столом. – Да ладно тебе, парень, – прошептала она. – Подумай сам! Посмотри, скольким женщинам во все времена приходилось прыгать в постель ради священной карьеры. А ты ведь уже практически на полпути к вершине в этой фирме. Представляешь, сколько гребут те, кто забирается на самый верх?
– Не особо. – Он выглядел совершенно растерянным, и деньги его сейчас явно не волновали.
Тем временем официантка у одного из столиков у окна впала в какой-то транс. Она монотонно жевала жвачку и раз за разом разглаживала фартук на бедрах; больше ничего не происходило.
Никки еще раз взглянула на меню, а затем на приунывшего юношу напротив. После этого она выпрямилась и уставилась прямо на официантку. Глубоко вдохнув, она выдала: – Ленивец – самое медлительное животное в мире, барышня, вы знали об этом? Лишь в редких случаях он может развить скорость до ста пятидесяти метров в час! – Последнее предложение она выкрикнула с такой силой, что все присутствующие, включая официантку, определенно обогатились этим знанием.
Она повернулась к Рууду Дейксме: – Он на самом деле настолько ленив, что терпит и не испражняется, пока не пойдет дождь, чтобы все смыло само собой. Невероятно, правда? – Она кивнула – сначала ему, а затем официантке.
У него был несчастный вид. Тем временем официантка наконец пошла на сближение.
– Ну и что заказываем? – Она перестала жевать жвачку и перенесла весь вес на одно бедро, но блокнот для заказов вынимать из кармана фартука не спешила. Она нетерпеливо уставилась на спортивного парня с нахмуренными бровями.
– Пожалуй, ничего, – выдавил он.
Зейдейк – это место, где можно разжиться коксом, шмалью или получить по шее, причем последнее предпочтительно при свете дня, пока толпы туристов еще не заполонили эту узкую улочку. Неизбежный короткий путь от Центрального вокзала Амстердама вел в квартал, где Никки провела всю свою жизнь, – в бурлящий лабиринт порока, шальных денег, затасканных шлюх и дурацких лохотронов, созданных с одной-единственной целью: обобрать до нитки доверчивых зевак и прочих наивных простаков.
Франк, здоровенный, черный как смоль суринамец, стоял на своем обычном месте посреди улицы и не двигался ни на дюйм, кто бы мимо него ни шел. Никки сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы она хотела разминуться с ним, она выбрала бы другую дорогу.
– Эй, жираф! – крикнул он ей. – Передай своей долбаной сестрице: если через десять минут она не будет здесь, ей больше не придется мечтать о пластической операции, о которой она вечно треплется! – Он презрительно скривил и без того приплюснутый нос. – Про нос её, ну ты в курсе. – Он расслабил лицо, на котором не было и тени улыбки. —Если она не примчится сюда во весь опор, ей и правда придется вправлять нос. – Его глаза были такими же темными, как его дреды.
Лет через десять он, скорее всего, уже года пять как будет гнить в могиле. Никки уповала на статистику. Она его ненавидела.
Она встала прямо перед ним, не выказывая ни малейшего страха, а это было единственное, что он понимал. – Знаешь, что есть у самцов обезьян и крыс, чего нет у тебя, Франк? – Чернокожий амбал угрожающе придвинулся к ней, но она не отступила ни на шаг. – Кость в члене. И знаешь, с кем тебя объединяет это вопиющее отсутствие? Не догадываешься? С самцами гиен, например. У тебя вообще много общего с этими трусливыми, воющими уродами, мразь ты паршивая! – Казалось, на улице воцарилась гробовая тишина. Шестерки Франка отделились от стены, но Никки не отвела взгляд. Они должны видеть, что она не боится, пусть даже это было не совсем так. Они должны усвоить, что им же будет лучше, если они навсегда забудут дорогу к ней и ее семье. Они должны знать: она никогда, ни за что не бросит своих близких. Пусть знают это. А причин им знать не обязательно!
– Так что можешь не утруждаться, Франк. Милле еще и семнадцати нет, она не придёт. Мать глаз с нее не спускает, так что катись-ка ты к черту – просила передать привет. – Вот она и высказала все.
Он железной хваткой вцепился ей в руку, и она поняла, к чему идет дело. Только местным спускали с рук подобные тирады. Поножовщина не была излюбленным приемом Франка, но за дерзость он всегда спрашивал жестко. – Десять минут, Никки-девка. Усекла? – Он вернул ей подачу, и нож мог пока оставаться в кармане.
С колотящимся сердцем Никки вырвала руку. Одного из суринамцев, шагнувших в ее сторону, звали Диди, он жил в ее подъезде. Парень вопросительно посмотрел на Франка и вернулся на свое место у стены дома только тогда, когда вожак отрицательно покачал головой.
Она фыркнула: – Через десять минут, говоришь? Тогда тебе сначала придется перевести свои часы назад, во времена Тридцатилетней войны[970]970
Тридцатилетняя война (1618–1648) – один из самых разрушительных и затяжных военных конфликтов в истории Европы. Начавшись как религиозное столкновение между протестантами и католиками в Священной Римской империи, конфликт перерос в масштабную войну европейских держав за гегемонию. Завершился подписанием Вестфальского мира, заложившего основы современного миропорядка.
[Закрыть].
Его темные глаза оставались неподвижны. Он, скорее всего, даже не понял, о чем речь, но местная криминальная элита Зейдейка не привыкла комплексовать из-за собственной ограниченности – особенно той, что гулким эхом отдается в их пустых черепных коробках. – Десять минут, – повторил он. – Иначе Милле лучше вообще больше не показываться на улице. Я тебе это обещаю.
«Пожалуй, про Тридцатилетнюю войну можно было и не поминать», – подумала она.
Вонь из квартиры доносилась до самой лестничной площадки. Пятница после полудня была одновременно и финишем, и стартом в еженедельном календаре отца Никки: в это время он откупоривал первую бутылку «Болса», которая, по укоренившейся привычке, служила фундаментом для беспробудного пьянства на выходных и в течение всей следующей недели.
– Не видать тебе работы! – Он злобно уставился на нее и издевательски покачал головой, прекратив это занятие, только когда горлышко бутылки коснулось его губ. Его майка уже была покрыта грязными пятнами слюны.
– Да получила я! – Ни одна из ее сестер даже не соизволила оторвать взгляд от журналов, только Милле, как всегда, робко помахала ей рукой. – Еще как получила, и уж точно не благодаря вам! – крикнула она и ушла в свою комнату. Никто и бровью не повел.
За кухней у матери Никки была крошечная комнатушка, которую она называла своей обителью. В незапамятные времена там была кладовая, но с тех пор как в обиход вошли холодильники, она перетащила туда швейный столик, кружева, гравюры по дереву и прочую милую сердцу дребедень, раз и навсегда приказав всем уважать ее личное пространство.
Это был практически весь ее мир.
Она медленно оторвала взгляд от шитья и посмотрела на Никки сквозь очки, стекла которых за долгие годы помутнели. – Ты не получила работу, Никки, – безучастно произнесла она.
– Неужели это так заметно?
Мать снова опустила голову, принимаясь латать небольшую прореху на ткани.
– Но у меня все еще есть шанс.
Мать даже не улыбнулась: – Ну-ну, Никки.
Они сидели молча, пока брюки не стали выглядеть как новенькие. – Ближайшие пару дней к отцу лучше не подходи, – сказала мать и перекусила нитку зубами.
Никки положила руку ей на плечо – такое хрупкое, но вынесшее столько невзгод и не согнувшееся под их тяжестью. Плечо, которое за долгие годы слишком огрубело, чтобы чувствовать ласку.
– Разве я не сдала экзамены? – Никки убрала руку.
Мать кивнула.
– Разве я не получила высший балл?
Она снова кивнула.
– Значит, и работу эту я получу, ясно?
– Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное – не забывай, откуда ты родом. – Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. – Маркетинг! – Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. – Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей – невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!
