Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 133 (всего у книги 241 страниц)

Тайное свидание

Скамейки вокруг лодочного озера в Риджентс-парке словно спорили за право сыграть роль второго плана в драме семейства Кокер. На одной из них сейчас сидела бледная, все еще слабая Эдит.

– Выйду подышать свежим воздухом и размять ноги, – сказала она кухарке, которая тщетно пыталась удержать ее. Нелли по-прежнему настаивала на постельном режиме для дочери, и в отсутствие Нелли этим утром кухарке была поручена невыполнимая задача удержать Эдит дома.

– От нее только тень осталась, того и гляди ветром сдует, – сказала кухарка, обращаясь к Филлис. – Иди-ка лучше проследи за ней. Если что неладное выйдет, нам всем достанется.

«Тебе достанется», – подумала Филлис, но вслух произнесла:

– Схожу за пальто.

* * *

Филлис была неприметна. Такой дар – и напрасно пропадает, говорили ее мать и тетка, думая о своем ремесле. Ей не нужно было прятаться за деревьями или ползать под живыми изгородями – она могла попросту стоять на виду и оставаться незамеченной. «Как будто на воду смотришь», – говорила тетя Агнес.

Невидимая Филлис наблюдала, как ослабевшая Эдит, пошатываясь, брела по дорожке, а потом опустилась на первую же скамейку. «Заражение крови» – вот что ее подкосило, как говорили, и мать Филлис произнесла: «Теперь это так называется?» – так что Филлис прекрасно понимала, что случилось с Эдит.

Хоть Филлис и жила в довольно спартанской мансарде дома на Ганновер-террас, она регулярно ходила в Уайтчепел проведать родных. «Как маленький связной», – с нежностью говорила ее мать. Семья всегда с радостью слушала новости о Нелли. А кто бы не слушал?

Вскоре к Эдит на скамейку подсел мужчина. С ним была собачка на поводке, она уселась посередине и поглядывала то на мужчину, то на Эдит, словно следя за разговором. А говорили они долго, очень серьезно. Он часто хмурился, Эдит сидела поникшая, они не обменялись ни единой улыбкой, а потом он помог ей подняться и проводил до ворот парка. Перевел через дорогу, остановив движение вытянутой вперед рукой, как полицейский, и успел доставить ослабевшую Эдит на другую сторону так, чтобы никто из них не попал под колеса. Попрощались они очень вежливо, и он дождался, пока она вошла в дом, словно беспокоился, чтобы с ней не случилось что-нибудь на последних нескольких ярдах между палисадником и дверью. Настоящий джентльмен, подумала Филлис. Но точно полицейский. С ее-то наследственным нюхом она их распознавала за милю.

Филлис еще помешкала на свежем воздухе. В доме на Ганновер-террас было столько работы, что она уже начинала сомневаться: так ли уж хорош путь праведный, когда можно стянуть кошелек из кармана и жить на добычу целую неделю.

* * *

Несмотря на возражения кухарки, Филлис твердо намеревалась рассказать Нелли, когда та вернется, о маленькой эскападе Эдит. Ей нравилось быть у хозяйки на хорошем счету.

– Кстати, – сказала Филлис вместо приветствия, – у вас крысы завелись.

– Можно подумать, я не знаю, – ответила Нелли.

* * *

– Так кто это был? С кем она встречалась? – спросила Нелли, когда ей доложили о вылазке Эдит в парк. – Мэддокс?

– Нет, – сказала Филлис. – Не он. У того черное сердце пирата с Варварского побережья.

Девчонка читает книжки. Нелли вздохнула.

– Так кто же это был, если не Мэддокс?

– Ни за что не догадаетесь.

– Очевидно, не догадаюсь. Так скажи мне.

Бесплодная земля

Фробишер шел пешком к Тауэрскому мосту. Вчерашняя поездка в Оксфорд настолько отбила у него желание садиться за руль, словно сам «остин» был каким-то образом виноват в катастрофическом исходе дня с Гвендолен Келлинг. Фробишер содрогался от воспоминаний. «Жена?» Это слово отдавалось эхом в мозгу. Из памяти не шло ошеломленное, недоверчивое лицо Гвендолен. На нем читалось и отвращение тоже, будто он пошлый ловелас. Что ж, возможно, так оно и есть. Его поступки, может, и не соответствовали поведению ухажера, но намерения – вполне.

Гвендолен на миг подарила ему проблеск иной жизни, легкости, невозможной в нынешних обстоятельствах. Он вспомнил Оксфорд, угасающий день, вспомнил, как держал ее за руку в конце пьесы. То была мечта, а теперь она закончилась, и нужно сосредоточиться на настоящей жизни, на работе, а не искать способ как-то искупить свою вину перед Гвендолен.

Пока инспектор шел вдоль реки, собака весело бежала рядом по тротуару. Пьеро – глупая кличка, но собака оставалась безымянной до того момента, когда Гвендолен спросила, как ее зовут, и это было первое, что пришло Фробишеру в голову. До тех пор собака была просто Собака, и он до сих пор мысленно звал пса именно так.

Собаку приняли не так, как надеялся инспектор. У Лотти развилась необъяснимая антипатия к ней прямо со дня ее появления, чуть больше недели назад: видимо, жена решила, что он пытается заместить Манон в ее сердце. Он хотел дать ей кого-нибудь, кого она могла бы любить, так что, наверное, она права. Теперь собаке был запрещен вход в илингский дом в отсутствие Фробишера.

Фробишер не знал, что еще делать с собакой, и, похоже, не существовало правила, запрещающего приводить собаку на работу на Боу-стрит, – вероятно, просто никому и в голову не приходило, что такое правило может понадобиться. «Собака?» – мягко поинтересовался дежурный сержант, когда Фробишер пришел этим утром, держа пса под мышкой, чтобы тот не слишком возбудился в непривычной обстановке.

– Да, сержант, собака, – сказал Фробишер, не вдаваясь в детали.

В доках на севере железнодорожная полиция тренировала овчарок для охраны. Фробишеру нравилась идея патрулировать улицы Лондона с собакой у ноги. Конечно, не с такой. С этой давно сняли костюм Пьеро, но она все равно оставалась маленькой собачкой, склонной без предупреждения показывать фокусы.

Еще одно тело выловили из Темзы, сообщили ему, и оно ожидает в Дыре Мертвеца. Других подробностей не было, и Фробишер, боясь, что это очередная русалка, решил проверить сам.

Когда он добрался до Тауэрского моста, служитель морга стоял на небольшой каменной платформе, куда выкладывали утопленников. Фробишер начал спускаться по мокрым, скользким ступеням: был особенно высокий прилив, и разбухшая река вышла из берегов.

– Еле успели его поймать, – засмеялся служитель морга, затягиваясь сигаретой, которая, казалось, навечно приклеилась к его нижней губе. – Летел мимо, как клипер. Я его еще не перенес в морг.

В руке он все еще держал длинный багор, словно готовый подцепить следующего несчастного, проплывающего мимо.

– Его? Значит, это не девушка?

– Девушка? Нет, какой-то тип в маскарадном костюме.

«О боже, только не еще один чертов Пьеро», – подумал Фробишер.

– Пьеро? – спросил он, все еще спускаясь по ступеням.

Собака навострила уши. Неужели успела выучить свое имя?

– Пьеро? – переспросил служитель, когда Фробишер добрался до него вслед за собакой. – Нет, шеф, сами посмотрите.

Собака принюхалась, возбужденная вонью речной воды и смерти. Фробишер удержал ее, не пустил обнюхивать тело, лежащее на камне безвольно, как дохлая рыба.

Не рыба и не русалка. И не девушка. Не Пьеро. Матадор.

– Вот такого мы еще не видали, – сказал Фробишер.

* * *

По возвращении на Боу-стрит ему сообщили, что его ждет женщина.

– Я ее проводил в ваш кабинет, сэр, – сказал дежурный сержант. – На нее вроде родимчик нашел.

– Ее как-нибудь зовут?

– Миссис Тейлор.

Фробишер оставил собаку на попечение дежурного сержанта. Тот сказал, что любит собак. Фробишер подумал, не согласится ли сержант взять собаку насовсем, и удивился легкому уколу в сердце при мысли о расставании с ней.

Открыв дверь кабинета, Фробишер осторожно заглянул внутрь – «родимчик» можно было трактовать по-разному. В данном случае это означало измученную женщину, которая, намертво вцепившись в носовой платок, промокала беззвучные слезы.

Он снова выглянул и сказал дежурному сержанту:

– Сержант, будьте добры, сделайте миссис Тейлор чашку чая.

Сержант, недовольный ролью чайной барышни, вздохнул.

– Да поживей, – добавил Фробишер безо всякого сочувствия. – Мэддокс на месте?

– Нет, сэр.

* * *

Чайник чаю был доставлен в свой срок, и Фробишер заметил, что для него чашку не принесли.

Миссис Тейлор рассказала, что она из Колчестера и что ее дочь Минни – Вильгельмина – сбежала из дома три недели назад. Миссис Тейлор недавно снова вышла замуж, и «мой Гарольд» с Минни не ладили. Фробишеру вспомнилась Манон. Интересно, ладили бы они, если бы она выжила? Миссис Тейлор была уверена, что Минни соблазнили яркие огни Лондона. В следующем месяце Минни исполнится пятнадцать, и она хотела стать «актрисой».

Фробишер мысленно вздохнул. Почему всех этих девчонок тянет к славе? Достичь ее практически невозможно. Почему бы не поставить себе цель более достойную (хоть и столь же труднодостижимую) – стать, например, врачом или юристом? Фробишер вовсе не был против того, чтобы женщины занимали мужские должности, и подозревал, что они справлялись бы неплохо. В конце концов, во время войны они прекрасно себя показали. Он подумал о Гвендолен. Он вполне мог представить себе, как она работает в полиции, отдает четкие приказы всем подряд. Она бы навела порядок на Боу-стрит лучше, чем пока что выходит у него. А взять Нелли Кокер – она, пожалуй, могла бы управлять страной, хоть и необязательно во благо.

Он записал «Вильгельмина Тейлор, известная как Минни», но миссис Тейлор, следившая за его записями, поправила его.

– Тейлор – моя новая фамилия, по мужу, – сказала она. – У Минни фамилия отца – Картер, он погиб при Амьене. Хороший был человек. И Гарольд тоже хороший, – поспешно добавила она, словно то, что ее второй муж не погиб на войне, бросало тень на его характер.

– Не сомневаюсь, миссис Тейлор, – сказал Фробишер, зачеркнул «Тейлор» и вписал «Картер».

– Просто Минни слишком привыкла к свободе, а Гарольд считает, что это неправильно.

– Конечно, – успокоил ее Фробишер. – Скажите, миссис Тейлор, Минни носит какие-нибудь украшения? Например, крестик или медальон?

Он с облегчением отметил, что миссис Тейлор не уловила подтекста вопроса.

– У нее есть медальон, серебряный. Подарок крестной, моей сестры.

– А что-нибудь есть в медальоне? – спросил Фробишер. Он на секунду смежил веки. Он не хотел знать ответ. Женщина заплакала громче.

– Моя фотография, – сказала она. – Мы с ней близки. То, что она сбежала, не значит, что она меня не любит.

– Конечно не значит. И… только вы, миссис Тейлор, никаких других фотографий в медальоне?

Смешок, за которым последовали новые слезы.

– Наш старый пес, Сэмми. Умер несколько месяцев назад. Минни так его любила.

– Терьер? – спросил Фробишер едва слышно. Он был рад, что оставил собаку с дежурным сержантом. Он понял, что она удивительно похожа на собаку с фотографии в медальоне.

– Да, Сэмми был терьер, – сказала миссис Тейлор. – А что такое?

* * *

Медальон, крестик, очки и одинокая серебряная туфелька теперь лежали в картонных коробках в шкафу комнаты вещественных доказательств. Шкаф быстро превращался в реликварий. Фробишер достал коробку с медальоном. Ожидая взрыва материнского горя, он открыл ее.

– Это медальон Минни? – мягко спросил он, показывая содержимое коробки миссис Тейлор.

Она удивила его, жадно выхватив медальон из коробки и баюкая на ладони.

– О, вы ее нашли! – воскликнула она. – Спасибо, спасибо. Где она? Она здесь? Ох, как она обрадуется, когда меня увидит.

Минни, вероятно, уже похоронили в безымянной могиле для бедных, подумал Фробишер, но не стал говорить об этом матери: ей слишком тяжело было бы узнать все в один день. Он сказал, что наведет справки. Фробишер пожалел, что медальон не похоронили вместе с девочкой. Минни. Теперь у нее было имя. От этого становилось только хуже. Лучше бы она так и осталась пропавшей, застывшей где-то между двумя мирами, а не погрузилась в бесконечную ночь безо всякой надежды на возвращение.

– Что с ней случилось? – спросила миссис Тейлор, которую тошнило слезами.

Фробишер помедлил, прежде чем ответить:

– Река забрала ее.

Это была не совсем ложь. Он налил женщине еще чаю. Заметил, что у него самого рука слегка дрожит.

* * *

Он проводил миссис Тейлор на улицу. Не смог найти слов утешения на прощание. Вернулся внутрь с чувством опустошенности. Мир, по которому он проходил каждый день, был бесплодной пустыней.

С дежурным сержантом разговаривала женщина. Респектабельная, хорошо одетая, неуместная в этом логове.

– Кто это был? – спросил он после ее ухода.

– Некая миссис Эймс, сэр. Приходила на прошлой неделе заявить о пропаже дочери, Черри.

– И вы мне не сказали? – Боже праведный, как добиться, чтобы они поняли: пропажа – это что-то плохое, с этим нужно что-то делать?

– Вы хотите, чтобы вам сообщали обо всех пропавших без вести? – озадачился сержант. – Их довольно много, сэр.

– Нет, конечно, не обо всех. Только о девушках.

– Ну, тогда не о чем беспокоиться, сэр. Миссис Эймс пришла сказать, что ее дочка нашлась.

– Живая?

Сержант посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Да, сэр, живая. Она выступает в представлении в «Паласе». Это такой театр, – добавил он на случай, если Фробишер неправильно поймет и решит, что речь о ковре. Сержанта это не удивило бы.

Он передал Фробишеру конверт со словами:

– Вам принесли, пока вы были в кабинете с той женщиной.

– У «той женщины» есть имя, – раздраженно сказал Фробишер.

Он вернулся в кабинет, чтобы прочитать содержимое конверта. Даже самое незначительное действие в стенах участка требовало секретности с его стороны.

Хорошо, подумал он, что не прочел это при дежурном сержанте, так как вряд ли смог бы скрыть удивление на лице. Впрочем, его совсем не удивило бы, если бы оказалось, что послание уже прочли и его содержание разошлось по всему участку.

* * *

– Опять уходите, сэр? – спросил дежурный сержант, когда Фробишер пришел забирать собаку.

– Да, – ответил тот.

– У него спрашивать чего – все равно что зубы дергать, – сказал дежурный сержант Оуксу, только что спустившемуся из женских камер.

– Небось опять пошел к бабе своей, этой самой Келлинг, – сказал Оукс.

И вразвалочку вышел из участка, оставив после себя фыркающий смех, словно эхо. Дежурному сержанту вспомнился Чеширский Кот. Когда-то давно он читал «Алису в Стране чудес» своей дочери. Он не понял, почему эту книгу все так любят. Сплошная чепуха.

* * *

– Если честно, я больше люблю кошек, – сказала Эдит Кокер, разглядывая собаку. Та сидела перед ней, умоляюще подняв лапу. Явно переоценивала свою привлекательность. – Вам разрешают?

– Брать ее на работу? Наверное, нет.

– А-а.

Фробишер думал, что сможет спустить собаку с поводка в Риджентс-парке, но она слишком возбудилась при виде уток. Теперь собака сидела совершенно спокойно, созерцая Эдит Кокер на парковой скамейке.

– Очень послушная, – сказал Фробишер. – Возможно, она из цирка.

Собака повернула голову и посмотрела на него. Фробишер не знал, почему это сказал, – у него не было никаких доказательств циркового прошлого собаки. Наверное, пытался придать ей интереса в равнодушных глазах Эдит Кокер.

Эдит недавно болела – по ее словам, «побывала на пороге смерти», и действительно выглядела пугающе хрупкой: лицо без кровинки, голос дрожит. Такая слабость Эдит потрясла инспектора – он слыхал, она сделана из той же литой стали, что и ее мать. Он гадал, чем она болела, но спросить было бы неуместно. Вместо этого он произнес:

– Надеюсь, вам уже лучше?

– Самую малость, – без прикрас ответила она. Сделала долгий, медленный вдох и добавила: – Мне открылось многое. И теперь я хочу открыть это вам.

«О господи, – подумал он. – Мало того что Кокер, так еще с религиозной манией. Сейчас начнет проповедовать».

Она действительно собралась исповедоваться, но не так, как он опасался.

– Я должна рассказать вам об инспекторе Артуре Мэддоксе, – сказала она.

– Продолжайте, мисс Кокер, – тихо произнес он, боясь ее спугнуть. Пес был менее скрытен – он вилял хвостом, жадно ожидая историю, которую собирались поведать бледные губы Эдит.

* * *

– Мэддокс был моим любовником, – сказала она.

Фробишер захлопал глазами, пораженный ее откровенностью. Он не ожидал откровений о тайном возлюбленном. Он ожидал гроссбухов, документов, счетов, разнообразных методов, которыми Мэддокс снимал сливки с крышуемых клубов и компаний. Инспектор не сомневался, что Мэддокс также закрывал глаза на торговлю наркотиками и мелкое воровство. Однако оказалось, что его продажность намного хуже, намного ужаснее, чем Фробишер когда-либо подозревал. (Каким же наивным дураком он был.) Когда Эдит только начала рассказ – тихо, едва громче шепота, – Фробишер ощутил холодное недоверие к ее словам. Чего и ждать от брошенной женщины, отвергнутой возлюбленной, жаждущей мести. Но чем больше она говорила – все так же ровно, решительно, – тем сильней он понимал сердцем, что она говорит правду.

Она соткала для него гобелен, где все нити складывались в узор, который, как внезапно понял инспектор, существовал все это время, существовал уже много месяцев назад, когда сам он еще был в Скотленд-Ярде, задолго до его прихода на Боу-стрит. Но он не смог разглядеть этого узора – ему застила глаза одержимость семьей Кокеров. Не клубы пожирали девушек, а Мэддокс и его приспешник, сержант Оукс.

– Оукс? – Вероломство Оукса разочаровало Фробишера больше, чем предательство Мэддокса. Он доверял Оуксу. Считал его «надежным человеком».

Мэддокс оказался лесничим, переметнувшимся на сторону браконьеров. Он забирал девушек, «которых наверняка никто не хватится», сказала Эдит Кокер. «Спрос и предложение, старший инспектор, древнейшая профессия». Девушки, сбежавшие из дома, девушки-сироты из приютов, девушки с улицы, девушки из танцевальных школ, девушки, привлеченные обещаниями чистой постели и сытной еды или перемены в судьбе. Иногда Оукс отвозил девушек в машине Мэддокса в другие части города, побогаче, сказала Эдит.

– И потом привозил домой? – спросил Фробишер. Его медленно охватывал ужас.

– Не всегда.

– И вы знали? – Она знала, что мужчина, с которым она делит постель, торгует живым товаром по всему Лондону? Была причастна к этим гнусным делишкам?

– Я не знала. – Она тщательно выбирала слова. – Но, наверное, никогда и не спрашивала. Mea culpa, господин старший инспектор, я была дурой. Грех бездействия, – добавила она, – а не действия.

То же самое он сказал Гвендолен, когда признался ей в существовании Лотти. («Пф. Казуистика».) Гвендолен права: это оправдание в лучшем случае жалкое, хотя на самом деле вообще никакое не оправдание.

– Меня одурачили. Я думала, что люблю его. Поверьте, господин старший инспектор, я дорого заплатила за свою глупость.

– Этих девушек хватились, – сказал Фробишер. (Миссис Тейлор, мистер и миссис Ингрэм. Они не забыли своих девочек. Они хотели вернуть их.)

И конечно, это было еще не все. Тисбери-корт и Матушка Уиберн – имя будто принадлежит комическому персонажу из пантомимы, но эта женщина – сводня самого омерзительного пошиба. И некая миссис Дарлинг с Генриетта-стрит – он послал туда растяпу Кобба, чтобы отделаться от Гвендолен. Она твердила, что он должен пойти сам, но он со смехом отмахнулся от ее беспокойства. Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa[896]896
  Моя вина, моя вина, моя огромная вина (лат.).


[Закрыть].

Миссис Дарлинг, по словам Эдит, была не только сводней, но и, помилуй нас Господь, еще хуже того – подпольной абортмахершей. Он вспомнил изуродованное тело девушки с крестиком, которую еще живой бросили в воду. Есть ли у Эдит доказательства против этой женщины? Эдит рассмеялась – пустым, безрадостным смехом – и сказала:

– Только то, что перед вами, инспектор.

А-а, подумал Фробишер, вот почему она так болела.

Он думал, что Эдит предоставит веские доказательства, возможно, даже выступит в суде и разоблачит Мэддокса, и его посадят за злодеяния, но она резко отказалась. Она не будет давать показания в суде.

– Ни за что на свете.

– Тогда зачем вы открылись мне?

– Чтобы вы всё знали, конечно. Вы сыщик, вам и искать доказательства. Мэддокс собирается захватить наши клубы, старший инспектор. Больше власти, больше денег, больше девушек.

«Может, это ею движет? – подумал Фробишер. – Не стремление искупить грехи, а защита семейного бизнеса?»

– Можете трактовать как угодно, старший инспектор. – Она беспомощно пожала плечами. Ее позицию можно было принять за бессердечие, но Фробишер знал это выражение глаз. Ей было уже все равно – он видал такой же взгляд у Лотти.

Он проводил ее из парка, беспокоясь, что она слишком слаба, чтобы идти самой. Пес давно утомился от бесконечной литании мерзостей в описании Эдит, и его пришлось будить.

* * *

– Нечестивым же нет покоя, – весело сказал дежурный сержант, когда Фробишер вернулся. – Еще одно тело, сэр. Кто-то позвонил, пока вас не было. Анонимно.

Последнее слово он выговорил с трудом.

– У Тауэрского моста? – рискнул предположить Фробишер. Похоже, такова его судьба. Он ощущал духовное родство с Сизифом.

– Нет. Убийство. Ни за что не угадаете где. Вам понравится, инспектор.

«Очень сомневаюсь», – мрачно подумал Фробишер.