Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 119 (всего у книги 241 страниц)
Сокровища Египта
Вечер выдался приятный, хоть и прохладный, и предсмертные минуты весеннего заката целовали белый камень столичных зданий. Или, может быть, «лобзали»? Рамзи отверг это слово как слишком романтичное, наряду с «целовали». «Блестели»? Нет, это кастрюли и сковородки блестят – во всяком случае, в хороших домах. К тому времени, когда он нашел удовлетворившее его слово («ласкали»), солнце давно уже отправилось на покой. Похоже, он вполне способен писать в уме, только не на бумаге. Надо бы носить с собой блокнот, чтобы ловить эти моменты. (Почему он так не делает?) Надо вставить этот образ в роман.
Рамзи любил воображать себя фланером. Вроде Бодлера. Он мог бы, возможно, стать одним из poète maudit[839]839
Проклятые поэты (фр.). Название цикла статей Поля Верлена, посвященных его отверженным и непризнанным собратьям по перу, которые и сами не желали вписываться в окружающий мир буржуазного успеха и скучной добропорядочности, – Тристану Корбьеру, Артюру Рембо и Стефану Малларме.
[Закрыть], утопающим в декадансе и абсенте. Впрочем, писать стихи как таковые его не тянуло. Поэзия не приносит денег, она – бесплодная земля литературы. Да, он читал «Бесплодную землю»[840]840
Поэма Т. С. Элиота, выпущенная в 1923 г.; считается одной из самых важных поэм XX в. и основным произведением в модернистской поэзии.
[Закрыть] и не понял, из-за чего весь сыр-бор. Он счел это произведение претенциозной чепухой, просто мешаниной цитат и обрывков из учебников истории, по сути.
Мимо прошли две женщины, хихикая и цепляясь друг за друга, будто всё вокруг их страшно веселило. Они были с головы до ног одеты в разные оттенки зеленого, включая обязательные зеленые шляпки. Все зеленое. Почему этот цвет в такой моде? Неужели из-за чертовой «Зеленой шляпки» Майкла Арлена? Может, это из-за абсента, – Рамзи любил абсент. La fée verte. Зеленая фея. Или потому, что зеленый – цвет надежды? Целительная трава, прорастающая сквозь грязь и мертвецов во Фландрии полях[841]841
Стихотворение Джона Маккрэ, ставшее своего рода гимном памяти павших на первой мировой: «Во Фландрии полях алеют маки / Среди крестов, за рядом ряд; / То наши памятные знаки…»
[Закрыть]. Хороший образ. «Целебная трава». Получилось бы неплохое название, если бы он уже не нашел другое. Правда, не подходит для детективного романа, слишком в духе Золя. Несколько переведенных романов Золя он кое-как осилил, пока лежал в санатории.
На Сохо-сквер небольшая группа мужчин – рабочих, подумал Рамзи, взволнованный этой мыслью, – устроила какую-то демонстрацию. В последнее время много болтали о всеобщей забастовке, и Рамзи развлекался фантазиями о том, как будет стоять на баррикадах на Оксфорд-стрит. Он все еще хранил теплые воспоминания о «большевистах» с Грейт-Перси-стрит. Возможно, следующий роман стоит написать о рабочих.
Демонстранты-оборванцы, с виду грубые и говорящие с северным акцентом, временами хором выкрикивали заученный клич: «Работать – ни минутой больше, денег – ни грошом меньше!» Шахтеры, подумал Рамзи. Но что шахтеры делают в Сохо? Какой им смысл отстаивать свои интересы здесь, почему они не протестуют в Вестминстере? Может, им подсказать, куда идти? Может, стоит поговорить с ними, извлечь достоверные детали для романа о рабочем классе. «Люди угля» – ему понравилось это название. Звучит благородно.
Рамзи с открытым лицом и протянутой рукой приблизился к рабочим, но не знал, как к ним обратиться. (Люди? Товарищи?) Не успел он определиться, как один рабочий обратил к нему усталое, грязное лицо и сказал:
– Вали-ка ты нахер, пижон херов.
Рамзи уполз, поджав хвост. Вот тебе и рабочий класс.
* * *
Он добрался до «Сфинкса», все еще зализывая раны. Внутри над дверью его встретила большая гипсовая копия маски Тутанхамона. Не накликает ли она проклятие на них всех? Он неловко прошел под слепым взглядом юного фараона и двинулся по длинному узкому коридору, который отлого спускался в подвал. Нелли проконсультировалась с египтологом из Эшмоловского музея (нити ее паутины простирались повсюду), и коридор должен был воспроизводить туннельный вход в гробницу фараона, хотя Рамзи думал, что это больше похоже на вход в шахту. Не то чтобы он бывал в пирамиде или шахте, но читал и о том и о другом. Египетские мертвецы пугали Рамзи; в юности он посетил Британский музей и тамошний зал, полный мумий. И потом неделями видел по ночам кошмары: он заперт в этом зале ночью, а мумии ожили. Ведь мертвых следует хоронить, а не выставлять напоказ?
В этом коридоре «Сфинкса» Рамзи всегда холодел, будто шел в свою собственную бальзамированную загробную жизнь, и с облегчением выдыхал, когда наконец достигал конца и (относительной) безопасности сумеречных интерьеров клуба. Конечно, полной безопасности не найти нигде, и уж точно ее не было в «Сфинксе».
Каждый из Кокеров, кроме Нивена, номинально заведовал одним из ночных клубов Нелли, и Рамзи по возвращении из-за границы достался «Сфинкс», самый сомнительный из всех. Нелли говорила, что это сделает из него человека, но Рамзи думал, что, скорее, это его разделает.
Как явствовало из названия, «Сфинкс» был вдохновлен египтоманией, охватившей Лондон после открытий Картера и Карнарвона на Ниле четыре года назад. Клуб украшали поддельные египетские сокровища – настенные росписи, иероглифы, восточные лампы и тому подобное, – а также несколько подлинных артефактов, которые Нивен раздобыл для Нелли у кого-то из своих знакомых (тот служил в Египетской экспедиционной армии и сумел привезти домой несколько сундуков награбленного).
Нелли мечтала украсить «Сфинкс» саркофагом, желательно с обитателем внутри – у Долтона в клубе «Морг» на Хэм-Ярд столами служили гробы, – но ее отговорили от этой макабрической идеи, в основном из-за редкости подобных диковинок, и даже Нивен не смог раздобыть древнеегипетскую мумию в Вест-Энде. Жаль, сказала Нелли. Она знала, что завсегдатаи «Сфинкса» не смутились бы, а может, даже обрадовались бы возможности пить свои «Ромовые Дейзи» и «Королевы ночи» в компании мертвеца. Такая уж это была публика.
Лучшее, что удалось достать, – мумию кошки: ее купили за шиллинг в пабе «Музей» напротив Британского музея у человека, служившего там дворником. Он сказал, что в подвале музея есть кладовка, «битком набитая этими мерзкими штуками». Еще один кошмарный образ, от которого Рамзи не спал по ночам.
* * *
Рамзи пришел рано, на месте был только Геррит, главный бармен. Управляющий «Сфинксом», сварливый уроженец Глазго, должен был появиться через полчаса, а за ним вскоре и остальной персонал.
Геррит был драчливый голландец; Нелли велела ему при работе в баре надевать феску – она выглядела комично при крупном лице с невыразительными чертами, но Рамзи ни за что не стал бы высказывать это наблюдение, поскольку побаивался Геррита. Здоровяк с матросскими татуировками на руках когда-то служил в торговом флоте, но теперь называл себя художником и пресмыкался перед капитализмом (под которым, похоже, подразумевал Нелли) лишь под страхом голодной смерти. Странный выбор со стороны Нелли, хотя «Сфинкс» был самым беспорядочным из ее клубов. Однако Рамзи думал, что следовало бы нанять кого-нибудь с более византийской внешностью, а может, даже и настоящего египтянина. На пестром базаре Лондона можно отыскать представителей любого народа, с любого края света.
Геррит без фески стоял за барной стойкой, полируя столешницу – медную, с маленькими инкрустациями из лазурита, которая удовлетворила бы даже взыскательный вкус Клеопатры. Возможно, Клеопатра осталась бы менее довольна кошачьей мумией, на которой уже начала расти какая-то плесень. У мумии были нарисованные глаза, взгляд которых, казалось, преследовал посетителя.
– Для атмосферы, – сказал Геррит, заметив, как ноздри Рамзи задергались от странного запаха в клубе. – Твоя мать, – добавил он в качестве дальнейшего объяснения.
Рамзи смутно припомнил разговор, в котором Нелли выразила желание, чтобы в клубе витали «ароматы Альгамбры», что бы это ни значило. Альгамбра и Древний Египет – это совершенно разные вещи, указал он, но Нелли сказала, что большинство людей считает заграницей все, что лежит к востоку от Дувра. «Мы должны подлаживаться к их невежеству», – сказала она.
От благовоний в «Сфинксе» пахло как…
– В будуаре шлюхи? – предположил Геррит.
– Я не знаю, как пахнет в будуаре шлюхи, – чопорно сказал Рамзи.
– Конечно, откуда тебе знать, – сказал Геррит.
Рамзи постоянно казалось, что голландец глумится над ним, но, возможно, дело было в акценте или в расположении черт на большом бледном лице.
Геррит был коммунист, но в рабочее время его свободу убеждений связывала Нелли, которая не допускала в клубе никакой политики, особенно русской, не желая, чтобы над гренадином и джином поднимали красный флаг. Впрочем, праздная толпа, обычно заполнявшая «Сфинкс», хоть и курила русские коктейльные сигареты, с презрением закатывала глаза при упоминании политики.
Женщины тянулись к Герриту: похоже, их всегда привлекают грубияны. Геррит, по наблюдениям Рамзи, не отвечал взаимностью. Бабы, презрительно говорил он, что в них пользы? Кроме стирки да койки. Рамзи гадал, видел ли Геррит Нелли хоть раз. Она явно не годилась ни для того ни для другого. Но, впрочем, Нелли не была женщиной в полном смысле слова, она была первородным элементом, вроде железа. Или метонимией – как король относится к короне, так Нелли относится к империи Кокеров.
Гортанный акцент Геррита звучал для ушей Рамзи так, словно голландец говорил с набитым губкой ртом. Из-за этого слово «койка» звучало еще омерзительней.
– Рамзи, ты чего-нибудь хочешь? – спросил Геррит, глядя на него из-под тяжелых век. Он всегда называл его Рамзи, а не мистер Кокер. Рамзи подозревал: это означает, что в глазах Геррита он мальчишка, а не мужчина.
Рамзи не ответил, но Геррит вышел из-за стойки, двигаясь неожиданно плавно для его крупных габаритов, и направился вглубь зала, где алый бархатный занавес скрывал дверной проем в нише. Небольшая табличка гласила: «Только для персонала», и Геррит протиснулся сквозь тяжелые складки занавеса. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Рамзи кротким ягненком следует за его большими перекатывающимися ягодицами.
Возможно, кое-кто из клиентов «Сфинкса» мечтал заглянуть за красный бархатный занавес, за которым скрылись Геррит и Рамзи. Любопытные могли воображать, что там откроется нечто чарующее – гарем или даже внутренняя камера пирамиды. И действительно, передние покои в гробнице Тутанхамона с их беспорядочным нагромождением погребальных предметов – Рамзи видел фотографии – не так уж отличались от подсобки «Сфинкса», только в «Сфинксе» кучами валялись не позолоченные ложа, опахала и истлевшие останки царских колесниц, а все больше деревянные ящики из-под пива, упаковочные коробки и уборочный инвентарь – швабры, ведра, мыло и моющие средства, а также запасы чая и сахара для персонала. Еду посетителям не подавали – те поглощали такое огромное количество алкоголя и наркотиков, что теряли интерес к пище.
Рамзи небрежно повесил смокинг на ручку швабры и уселся на перевернутый пустой деревянный ящик с трафаретной надписью «Луи Редерер» на боку. Он закатал рукав крахмальной рубашки, чтобы открыть серебряному шприцу Геррита доступ к вене.
– Расслабься, Рамзи, – сказал Геррит, пронзая кожу. В этот момент Рамзи всегда чувствовал себя уязвимым, но Геррит обращался с ним нежно, словно с пациентом, осторожно вводя иглу. – Всего лишь маленький укольчик.
Геррит остался очень доволен собой. Рамзи все равно дернулся, и Геррит сказал:
– Ты просто девчонка, Рамзи.
Бармен был так близко, что Рамзи обонял запах из слюнявых уст – лук и рыба – и ощущал колебания воздуха, идущего из ноздрей. Такая близость и смущала, и возбуждала Рамзи. Он никогда не был уверен в намерениях Геррита на свой счет.
Рамзи закрыл глаза и представил, что находится в экзотическом опиумном притоне – не в Лаймхаусе, он бывал в Лаймхаусе, и тот приводил его в ужас. Где-нибудь еще. В Сингапуре, возможно. Или в Шанхае. Рамзи жаждал путешествий и приключений. Романтика Востока и Леванта – Багдад, Марракеш, Бейрут, Алеппо. Каир! Не пошлая пародия «Сфинкса», а настоящий город, зловонный, шумный и красочный.
«Где живет Геррит?» – гадал Рамзи. Он представлял себе что-то убогое – мансарду, где кальсоны Геррита сохнут на ко́злах у газового камина, пока на плитке варится едкий кофе. Здесь же стоит мольберт с уродливой, незаконченной кубистской мазней. Рамзи, как ни старался, не видел ничего в абстрактном искусстве, хотя, если его спрашивали, выражал восторги и мог часами бормотать о «необходимой истине своего „я“» и тому подобном. В основном он держал свои филистерские мысли при себе. Он хотел убедить окружающий мир в том, что идет в ногу со временем.
Еще в комнате Геррита была бы неубранная постель с мятыми, засаленными простынями, в сплетении которых, возможно, все еще дремлет очередная любовница. Или, возможно, любовник. У Рамзи учащенно забилось сердце.
– Готово, дорогой, – внезапно сказал Геррит бодрым тоном медсестры, обработавшей пациента и потерявшей к нему интерес.
К тому времени, как Рамзи удалось разлепить веки, Геррит уже исчез, вернувшись в мир по ту сторону красного бархатного занавеса.
Рамзи встал – слишком быстро, – и ему пришлось снова опуститься на ящик, ожидая, пока кладовка перестанет вращаться.
Рамзи знал, что Геррит покупает наркотики в китайском ресторане на Риджент-стрит, но, когда сам пошел туда за тем же, официанты лишь безмятежно улыбались ему, будто глухие, и приносили еду: свинину чоп-суи, утку по-пекински и что-то студенистое (Рамзи даже не был уверен, что это едят). Он счел себя обязанным съесть все и надеялся, что, когда принесут счет, в него вложат хотя бы маленький бумажный пакетик с наркотиком, но нет, просто солидная сумма и тяжесть в желудке. «Рамзи, тебе там нечего делать», – сказал потом Геррит, словно ребенку.
До Геррита, до открытия гробницы Тутанхамона, еще до того, как Рамзи сослали в Швейцарию из-за больных легких, – когда он еще учился в школе – он навещал мадам Николаидис в подвальном кафе на Бейтман-стрит, где предлагались инъекции кокаина по десять шиллингов за раз. За дополнительные два шиллинга мадам учила, как делать инъекции самому, но Рамзи слишком боялся брать в руки шприц. Позже мадам Николаидис переехала в другое место, у противоположного от Ганновер-террас конца парка, и снова открыла тот же бизнес, теперь на дому. Клиентуру в основном составляли девушки из хороших семей, которые проскальзывали в ее гостиную на Риджентс-Парк-роуд и выскальзывали прочь.
Рамзи гораздо больше нравилось в безопасной гостиной мадам Николаидис с ее коврами, лампами и диванами, в которых тонешь, чем здесь, в кладовке «Сфинкса». Он ходил к мадам, как навещают из чувства долга ворчливую старую тетку. Однажды она угостила его чаем и пирожным – чем-то под названием «бугаца», но на самом деле это была просто корзиночка с заварным кремом, только называлась по-иностранному.
Рамзи продолжал сидеть с закрытыми глазами, сжимая голову руками и ожидая, пока перестанет колотиться сердце. Когда он наконец снова открыл глаза, то заметил что-то похожее на каблук туфельки, торчащий между двумя ящиками пива. Он медленно встал и отодвинул ящик. Это и впрямь оказалась туфелька, типа серебряных сандалий, которые носило большинство танцовщиц. Что такое могла делать здесь хостесса, чтобы потерять туфлю? Он не мог не представить себе, как кочегарская туша Геррита придавливает одну из сильфидообразных девиц к стене из пивных ящиков.
Рамзи вышел из кладовки с туфлей в руке в поисках ее владелицы и обнаружил, что музыканты уже рассаживаются по местам и настраивают инструменты и танцовщицы подтягиваются, треща без умолку: их карминовые губы еще свежи, пудра пока не запеклась кусками в складках усталых лиц. Они были как свежие цветы, которые к концу вечера поникнут, поблекнут. (Отличный образ, подумал Рамзи. Впрочем, я наверняка забуду.) «Добрый вечер, мистер Кокер… Добрый вечер, мистер Кокер», – щебетали девицы. Рамзи что-то буркнул в ответ. Он показал туфлю, и одна из девушек сказала:
– Ой, глядите, принц явился искать Золушку.
– Я подумал, может, это кто-то из вас обронил, – сказал он, но хозяйка туфли не объявилась.
Из воздуха сгустился управляющий-шотландец и сказал:
– Что-нибудь еще, мистер Кокер? Мы все уже готовы.
Все они жаждали от него избавиться. «Вали-ка ты нахер, пижон херов», – все еще болезненно отдавалось в мозгу.
Рамзи хлопнули по плечу: это явился Геррит в феске, готовый к вечернему наплыву веселящихся.
– Ну-ка выпей, – сказал он, протягивая Рамзи стакан воды. – И позволь, я приму вот это, – и отобрал у Рамзи туфлю, которую тот все еще сжимал.
У Пиноли
У Эдит было назначено свидание с любовником, и она пошла, хоть ей и нездоровилось. Пожалуй, они были самой неромантичной парой из всех посетителей ресторана «Пиноли» на Уордор-стрит.
Несмотря на относительно ранний час, в «Пиноли», как обычно, кипела жизнь. Можно было бы ожидать, что любовник предпочтет держаться в тени, но ему нравились людные, оживленные места. В этом плане он совершенно лишен стыдливости. Эдит думала, что однажды это его погубит. И все же часто именно наглецы выживают, а кроткие идут ко дну, верно ведь? Эдит не была кроткой, но рисковала пойти ко дну.
– Ты что-то сделала с волосами, – сказал он.
Это комплимент? Его хвала всегда была уклончивой. Эдит редко удостаивалась восхвалений от представителей мужского пола. «Бетти и Ширли досталась красота, – говорила Нелли, – а тебе мозги. В этом ты пошла в меня. Тебе бы следовало радоваться». Бетти и Ширли завоевали стипендии в Кембридж, напомнила Эдит матери. «И посмотри, какими дурами они оттуда вышли», – сказала Нелли.
У Эдит аппетит был «на нуле», о чем она и сообщила любовнику, подсев к нему. Он сейчас поглощал table d’hôte[842]842
Табльдот (фр.). То же, что комплексный обед или ужин, – набор блюд от закуски до десерта за фиксированную цену.
[Закрыть] за три шиллинга. Только что прикончил тарелку filets de hareng à la meunière[843]843
Филе сельди а-ля меньер (рыба, посыпанная мукой и обжаренная, затем политая растопленным маслом, лимонным соком и посыпанная петрушкой).
[Закрыть], в то время как Эдит слегка пригубила суп crème chasseur[844]844
Суп-крем охотничий (фр.).
[Закрыть], от которого ее лишь сильнее затошнило. Она с отвращением смотрела на сельдь – все эти крошечные косточки так и норовят застрять у человека в горле. В детстве, когда они еще жили в Эдинбурге, она подавилась рыбной косточкой. Она понятия не имела, от какой рыбы, но сельдь казалась главной подозреваемой. Нелли перевернула дочь вверх ногами и трясла, как копилку. Тщетно. В конце концов косточку извлекла медсестра в детской больнице. Эдит запомнила тряску, а не косточку. Любовник перешел к десерту и начал уничтожать bombe pralinée[845]845
Бомбочка с пралине (фр.).
[Закрыть].
– Что с тобой такое?
– Небольшой кишечный грипп, наверное, – сказала Эдит небрежным тоном, хотя желудок все еще сводило от стойкого селедочного запаха. Она ни за что не скажет правду. Решит свою проблему без его ведома. Иначе никогда от него не освободится.
– Как ты думаешь, я привлекательная? – спросила она после паузы, в течение которой наблюдала, как он поглощает bombe.
Ел он на удивление неизящно. В последнее время она замечала в нем одни лишь недостатки. Видимо, так и умирает любовь, хотя подходит ли слово «любовь» к тому, что между ними было? Вопрос был задан не с жеманством, характерным для некоторых женщин. Эдит никогда в жизни не жеманничала. Скорее, это было просто любопытство. Она знает, чем ценна для этого мужчины, и тщеславие тут ни при чем.
– Думаю ли я, что ты привлекательна? – повторил он. Он обдумывал вопрос слишком долго. (Скажи попросту «да», раздраженно подумала она.) – Я бы сказал – ты миленькая.
Не то, с горечью подумала она. «Не по-хорошу мил, а по-милу хорош», – любила повторять ее мать. У Нелли в арсенале была куча бессмысленных фраз.
– Мне пора, – резко сказала Эдит.
– Мне тоже, – сказал он, из чего мы могли бы заключить, что дома его ждет семья, и, хотя так оно и было, по вечерам он обычно искал каких-нибудь грязноватых приключений. Он католик, он в любом случае никогда не бросил бы жену. Эдит черпала в этом некоторое утешение.
– Что ж, полагаю, скоро увидимся, – сказала она после того, как он попросил счет.
– Видимо, да, – сказал он.
В последнее время она старалась держать его на расстоянии. Его это забавляло. Она гадала, не в последний ли раз видит его. Она боялась, что, даже если порвет с ним, он все равно будет ее преследовать. Он не может просто так ее отпустить, она слишком много знает.
Когда-то, не так давно, Эдит была во власти его чар. Он красив, коварен, и у него всё сложно – эти три качества влекли Эдит, казались ей интересными, особенно по сравнению с жадными до удовольствий тупицами, населявшими ее рабочую жизнь. Даже умные люди, казалось, впадали в идиотизм, стоило им оказаться в ночном клубе. Теперь, однако, она поняла: «интересный» – это последнее, что стоит искать в любовнике. Он обладает большой властью, большей, чем она, но и она сильна. «Надо быть начеку», – подумала она. Если им суждено сразиться друг с другом, легкой победы ему не видать.
– Тебе нужно домой, – сказал он. – Ты сама не своя.
– Можно подумать, я не в курсе, – сказала Эдит.
У нее был план. (Недаром она дочь своей матери.) Настала пора приводить его в исполнение.
* * *
Эдит быстро покинула «Пиноли» и поймала такси, пока мужчина еще расплачивался по счету. Она не хотела, чтобы он знал, куда она поехала. А ехала она не домой.
– Бедфорд-стрит, – сказала она водителю, не желая называть истинный пункт назначения. На Бедфорд-стрит она вышла, расплатилась и прошла остаток пути пешком.
Насколько удалось разузнать заранее, процедура должна занять совсем немного времени. Если повезет, она обделает дело и вернется на Ганновер-террас к ужину.
Она шла по Генриетта-стрит, ища дом четыре. На этой двери номера не было, но, поскольку домишко был зажат между номерами два и шесть, она решила, что нашла нужный. На двери висел уродливый железный молоток с лицом демона, а может, и самого дьявола. Что ж, подходит к случаю, подумала она, приподняла его и решительно постучала. Дверь распахнулась; казалось, за ней была пустота, и Эдит окликнула:
– Миссис Дарлинг?
В ответ наружу вымахнула костлявая рука, схватила Эдит и втянула ее внутрь.
