Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 196 (всего у книги 241 страниц)

Он делает несколько шагов в сторону одного из изображений – женщины с удивленным выражением на лице. В этот момент воздух прорезает долгий отчаянный вопль, словно предупреждая о чем-то. Это всего лишь ветер, говорю я себе, но потом замечаю, что звук доносится откуда-то снизу, как будто там, куда движется Йен, глубокий провал.

– Йен! – кричу я. – Осторожней!

Но мой возглас тонет в громком вопле, с которым Йен исчезает из виду.

Глава двадцать первая

– Йен! – вскрикиваю я и бросаюсь в ту сторону, лабиринт многократно повторяет за мной его имя, пока сквозь эти крики наконец не пробивается голос самого Йена.

– Стой! Не подходи ближе: здесь яма!

Песок и гравий скользят у меня под ногами, но мне удается затормозить. Я опускаюсь на колени и освещаю край провала налобным фонариком.

– Ты цел? – кричу я, осторожно подвигаясь на четвереньках ближе к краю. Луч фонарика падает вниз, и я вижу окровавленное лицо Йена, страшное, какими изображают лица проклятых.

– Немножко поцарапался и ушибся, – отвечает он небрежно, но при попытке встать морщится от боли. – И лодыжку, похоже, растянул. Посвети сюда, я поищу свой фонарик и веревку.

– Хорошо, что ты ее захватил, – говорю я, стараясь не выдать голосом охвативший меня страх. Поток воздуха, который я ощутила перед тем, как Йен упал, все еще овевает меня. Такое ощущение, что десятки ледяных пальцев цепляются за мою одежду, задевая кожу. Я чувствую на себе испуганные взоры нарисованных фигур – жертвенных ягнят, которых ведут на заклание. Йен находит свой фонарик, осматривает дно ямы и отыскивает моток веревки.

– Да, это хорошо, – кряхтит он, поднимая моток и морщась от боли. Правая рука у него висит неподвижно и под необычным углом. – Кажется, я еще и плечо вывихнул.

Он направляет на меня свой фонарик, и я на несколько секунд слепну.

– Извини, – бормочет Йен, водя лучом по краю ямы. Теперь я вижу, что провал тянется почти во всю ширину туннеля, лишь вдоль левой стены идет узенькая тропинка. До противоположного края, который ниже этого, не меньше трех метров – слишком далеко, не перепрыгнуть.

Я снова смотрю вниз: Йен пытается взмахнуть поврежденной рукой.

– Боюсь, что призов в крикете я уже не возьму, – шутит он, перекладывая веревку в левую руку. Он делает пробный бросок, но веревка падает, не долетев метра до верха.

– По-моему, тот край пониже, – говорю я, – и с той стороны на дне ямы какой-то бугорок, ты можешь на него встать. Мне кажется, я смогу перебраться на другую сторону вдоль стеночки.

– Ни в коем случае! Это опасно. Если ты упадешь сюда, то можешь сильно пораниться – хуже, чем я, – и кто тогда будет нас спасать?

– Аника, – отвечаю я, показывая браслет с бечевкой на запястье. Мысль об Анике на том конце бечевки придает мне уверенности. – Кроме того, если ты выберешься на эту сторону, нам все равно придется переправляться на ту.

– Я уже не уверен, что нам стоит идти дальше. Здесь могут быть еще провалы типа этого или даже хуже. Похоже, что эту яму вырыли нарочно. Мне повезло, что здесь не было заостренных кольев… о черт!

– Что с тобой? – Я свечу фонариком в яму, пытаясь понять, какая еще напасть грозит Йену. Он сидит на корточках у земляного холмика на дальней стороне ямы, счищая рыхлую землю с чего-то, что отсвечивает белым в луче фонарика. Возможно, это лежащая статуя или…

Под слоем земли обнаруживается человеческий череп.

– Это одна из жертв… – Я бросаю взгляд на нарисованные на стене лица. Плач ветра в туннеле усиливается, как будто эти женщины оплакивают какую-то из своих подруг.

– Я придерживаюсь той же версии, – доносится из ямы.

Это так похоже на того знатока античной истории, которого я повстречала – и в которого влюбилась – пятнадцать лет назад, что меня разбирает смех. Он сидит под землей в ловушке в одной яме со скелетом и занимается раскопками, ведя при этом ученую беседу. Йен стоит на коленях перед земляным холмиком, осторожно счищая землю с костей.

– Полагаю, наша первая версия – что здесь проводился мистический ритуал – не находит подтверждения. Вспомним, собственно, критский лабиринт. Что мы о нем знаем?

– Давайте подумаем, детектив Пифагор, – передразниваю я Йена, догадываясь, что он пытается удержать меня от паники – так часто делал мой отец, когда я просыпалась ночью от кошмарного сна, – и от попыток перебраться на другую сторону провала. – Царь Минос приказал гениальному мастеру Дедалу построить этот лабиринт для Минотавра.

– Для кого? Кто такой этот Минотавр? – подбрасывает он вопрос.

Очевидно, мне не дадут отделаться короткой исторической справкой.

– Сын его жены Пасифаи, воспылавшей противоестественной страстью к быку. Это было наказание за то, что царь Минос не совершил жертвоприношения Посейдону. Обратите внимание, коллега, что за грехи мужчин всегда расплачивались их женщины.

Затем я рассказываю, как Минос, чтобы накормить Минотавра, потребовал от Афин дань в виде десяти молодых женщин и десяти юношей, которых должны были отправить в лабиринт навстречу гибели. Потом замолкаю. Не очень-то приятно рассказывать эту историю здесь, в темноте. Глядя на нарисованные на стене фигуры, я чувствую их ужас, а в вое ветра слышу рев Минотавра и предсмертные крики его жертв. Я приглядываюсь к жмущимся друг к другу женщинам и девушкам и впервые замечаю у них на ногах кандалы.

– Это были рабыни! – восклицаю я.

– Думаю, да, – соглашается Йен. – Помнишь, что ты сказала, когда мы впервые плыли на остров?

– Что мы вступаем в страну мифов?

– Да, и что мы повторяем маршрут, по которому греки добирались до Трои…

– И этим же путем они возвращались с добычей – золотом Трои и захваченными в рабство женщинами. Но эти изображения не могут быть такими древними! – неуверенно возражаю я, хотя пробежавший по телу озноб говорит об обратном. Как сказал однажды отец: «Когда перед тобой великое античное произведение, ты это просто чувствуешь».

– Может, и не древние, – говорит Йен. – Надо бы провести анализ краски. Но они сохранились, потому что находились под землей – вспомним фрески в Кноссе. Они датируются тринадцатым веком до нашей эры, примерно временем Троянской войны. Но даже если здешние не такие древние, обряд мог быть таким же. Память о рабынях, которых привозили сюда и приносили в жертву, могла сохраняться веками.

– Это просто ужасно!

– Да, – соглашается Йен, – и вот это тоже.

Я смотрю вниз: он держит в руке какой-то предмет, отблескивающий золотом в луче фонарика.

– Что это?

– Золотой браслет с голубым мати и буквой «И».

– Ифигения! – выдыхаю я и несколько секунд не могу вдохнуть от ужаса. Одно дело – размышлять о жертвах трехтысячелетней давности; совсем другое – представить робкую, застенчивую Джину лежащей здесь, в этой забытой богом яме.

– Бедная Элени!

– Она так и думала, что ее дочь здесь.

– Но я же видела Джину на корабле, а ее чемодан нашли в Афинах…

– Видимо, кто-то хотел представить дело так, что она уехала с острова и добралась до Афин. По крайней мере, теперь Элени узнает, что случилось с Джиной, и сможет ее похоронить.

– Какой кошмар! Представить только: все эти годы она лежала здесь… а мы в это время продолжали жить, не подозревая, что с ней случилось. Как ты думаешь, что она здесь делала?

– Предполагаю, что она искала доказательства, что Аргос незаконно торговал предметами старины. Здесь, кстати, лежит фотоаппарат. Если пленка не испортилась, мы сможем ее проявить.

– Как думаешь, она просто упала и не смогла отсюда выбраться? – Меня гнетет мысль, что Джина погибала здесь, в темноте и в одиночестве, а мы наверху, прямо у нее над головой, разыгрывали свои мелочные драмы.

– Нет… она не просто упала. – Йен поднимает на ладони еще что-то металлическое, тускло поблескивающее. Через миг я понимаю, что это пуля.

– В нее стреляли? – Час от часу не легче; пусть Джина не умирала в яме медленной смертью, само наличие пули вызывает у меня новый приступ страха. Кто-то последовал за Джиной сюда, хладнокровно застрелил ее, оставил тело здесь, а потом отвез ее чемодан в Афины, чтобы все выглядело так, будто она покинула остров и умерла где-нибудь в безвестности. От встречи с этим беспримесным злом мурашки бегут по коже.

– Она спустилась сюда в поисках доказательств преступной деятельности Аргоса, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Мы должны найти то, что она искала.

– Что ты делаешь?

– Перебираюсь на ту сторону. Тот край ниже, и ты сможешь добросить веревку, а мне будет легче тебя вытащить. Здесь вполне достаточно места, я смогу пройти.

Опершись одной рукой о стену, я ставлю ногу на узкий выступ, проверяя его на прочность. Он держится, и я выдвигаю вперед другую ногу.

– Я бы не хотел, чтобы ты это делала, Майя.

– Если бы желания были лошадьми… – отвечаю я, перенося вес тела с пятки на носок, как на спортивном бревне.

– Я тут еще кое-что нашел, – сообщает Йен.

– Не отвлекай меня…

Достигнув середины пути, я нечаянно обрушиваю в яму небольшую лавину земли и на несколько секунд останавливаюсь, чтобы восстановить равновесие.

– Черт, – доносится снизу.

– Все в порядке, просто небольшой обвал. Дальше тропинка вроде бы прочная.

– Кажется, я знаю, кто стрелял в Джину, – говорит Йен.

Следующим шагом я вызываю еще один обвал, перепрыгиваю оставшийся отрезок и, пригнувшись, приземляюсь на другой стороне. Сердце отчаянно колотится в груди.

– Что? – задыхаясь, спрашиваю я. – Как ты это узнал?

– Здесь еще кое-что есть – серебряная запонка. Точно такая, какие носил этот напыщенный осел Сидней, и на ней даже имеются его инициалы…

– Вот спасибо! – раздается голос у меня за спиной. – А то я все думал, куда она подевалась…

Обернувшись, я вижу перед собой Сиднея Нортона. Он живехонек и целится из пистолета мне в голову.

Глава двадцать вторая

Такое потрясение, наверное, испытывал Одиссей, встретившись в загробном мире со своим кормчим Палинуром, с той разницей, что Палинур был мертв. Какое-то мгновение мне чудится, что мы и впрямь в подземном царстве Аида и Сидней мертв – призрак с сумкой Общества изучения античности на плече. Но потом он делает шаг вперед и приставляет стальное дуло пистолета к моему лбу, и обжигающий холод ствола убеждает меня, что передо мной не призрак. Но как?

– Я же видела, как ты утонул, – произношу я укоризненно.

– Вот как? – ухмыляется Сидней. – Я думаю, ты увидела то, что хотела увидеть, – беднягу Сиднея, который барахтается так, будто не умеет плавать. Тебе понравилось, как я кричал по-гречески? Я-то, конечно, сразу просек, в чем дело, и решил сделать свою предполагаемую панику несколько более пикантной. Но я не думал, что Йен попытается отправить меня в нокаут. – Он потирает синяк на лбу и кричит в яму: – У тебя отличный хук справа, чувак. Я после него чуть не утонул!

– Ты хотел утащить за собой Майю! – кричит Йен. – Если хочешь поквитаться, помоги мне выбраться отсюда. Буду рад сразиться с тобой честно на суше.

– Я всегда предпочитал мозги кулакам, – отвечает Сидней. – К тому же при наличии пистолета кулачный бой становится излишеством. – Он делает шаг к краю ямы, но я преграждаю ему путь, опасаясь, что он собирается застрелить Йена.

– Как же ты выжил в воде? – спрашиваю я в надежде отвлечь Сиднея на хвастовство и не прогадываю.

– Конечно, я поплыл к гроту. Думаешь, только вы с Аникой там бывали? Я знаю его довольно хорошо – даже лучше, чем вы. Было нетрудно притвориться, что я утонул, и проплыть туда под водой.

– И с тех пор ты прятался на острове?

– Не говори глупостей, – смеется Сидней. – У меня есть лодка. Я сгонял на материк за припасами, а потом вернулся посмотреть, как у вас тут дела.

– Откуда у тебя тут лодка?

– Он помогал Аргосу в его делишках, – говорит Йен.

– Бинго! – подтверждает Сидней.

– И давно ты этим занимаешься?

– Пятнадцать лет – с тех самых пор, как мы все съехались сюда в прошлый раз. На последнем собеседовании Аргос предложил «субсидировать» мою карьеру.

– Но почему ты согласился? Ты же уважаемый литератор!

– А ты знаешь, сколько даже лучшие журналы платят мне за работу? Практически ничего. Объектов для серьезной критики практически не осталось. А строчить дешевую беллетристику, как вы, у меня нет желания.

– Продавать краденые произведения искусства лучше?

– Почему бы не помочь искушенным людям приобретать красивые вещи? – Сидней пожимает плечами. – Разве тебе не нравились отборные экспонаты, которые Аргос подарил твоему папе для вашего маленького музея? О да, я все знаю о сделке, которую твой отец заключил с Аргосом, так что не надо строить из себя святую невинность. Аргос предложил мне способ хорошо зарабатывать на жизнь, не поступаясь эстетическими идеалами. Мы уже пришли к взаимовыгодному соглашению, а потом эта истеричная девчонка попыталась все разрушить!

– Ты пошел за Джиной сюда и убил ее! – кричит Йен. – Аргос знал, что ты убил его дочь?

– Я только потом узнал, что она его дочь. Он попросил меня выпроводить ее с острова, но она подняла шум и ушла в лабиринт, так что… – Он машет пистолетом в сторону ямы, как будто убийство Джины – незначительное отступление от плана, на которое ему пришлось пойти. – А потом я, образно выражаясь, вывез ее с острова.

– Так это ты был на яхте! – догадываюсь я, вспоминая хрупкую фигурку в толстовке с капюшоном, солнечных очках и бандане, прикрывающей волосы, – и укачивало ее так же, как Сиднея недавно на яхте. – Ты притворился Джиной, чтобы все подумали, что она уехала. Но чемодан…

– Я оставил его на вокзале, а потом пробрался на яхту и вернулся на остров. И в тот же день покинул остров уже под своим именем.

– Все так же страдая от морской болезни, насколько я помню… – бормочет внизу Йен.

– Забрав чемодан Джины, я отвез его в Афины и оставил в паршивом отеле у вокзала, положив туда кое-какие наркоманские принадлежности. Это было даже интересно! Я чувствовал себя этаким персонажем романа Патриции Хайсмит. Тогда-то я и понял, что предпочитаю жить в детективе, а не писать его.

– Неубедительная отмазка, – снова ворчит Йен. – Ты просто не способен написать ничего стоящего.

Лицо Сиднея нервно дергается: колкости Йена явно задели его за живое. Ну зачем злить человека с пистолетом? Когда Сидней приближается к краю ямы и наклоняется, чтобы погрозить Йену пистолетом, я догадываюсь зачем: чтобы я столкнула его туда. Но стоит мне шагнуть к нему, Сидней отскакивает назад и направляет пистолет на меня.

– Не так быстро, куколка!

Лексикон крутого парня ему так не идет, что меня разбирает смех, но от резкого удара пистолетом в лоб я вскрикиваю и падаю на колени.

– Майя, что с тобой? – кричит Йен. – Он тебя ударил?

– Ничего страшного, – отвечаю я, вытирая с глаз липкую струйку крови. – Наш критик почему-то не любит критику.

– Не я же все это затеял! – огрызается Сидней. – Я не убивал Аргоса. Я получил приглашение, как все. А когда попытался связаться с Аргосом, он не ответил.

– Ты, наверное, испугался, что останешься без своей доли добычи, – говорит Йен.

– Я беспокоился, что он может привлечь кого-нибудь еще – например тебя, Майя. Когда я увидел, что твоя подруга Аника публикует посты в социальных сетях, отмечая вас обоих, я подумал, что Аргос, возможно, сошел с ума и решил нанять вас. Я должен был проверить. Когда я увидел, что Аргос мертв, то понял, что надо валить с этого острова. Я не собирался участвовать ни в какой детективной мистерии.

– Но не хотел упустить шанс урвать кусочек, да? – спрашивает Йен. – Что-нибудь ценное для себя лично.

– Почему бы и нет? – пожимает плечами Сидней. – Я вложил в эту операцию много сил, а получил ничтожно мало. Я как раз собирался вернуться с лодкой побольше и как следует порыться в вещах, но вам троим приспичило залезть в грот, так что нам пришлось придумать приемлемый сценарий, как вас всех устранить.

Я чувствую озноб не только от небрежного упоминания нашей неминуемой смерти, но и от местоимения во множественном числе.

– Нам? – переспрашиваю я.

– Я, конечно, могу спланировать операцию самостоятельно, но неужели ты думаешь, что я могу управиться с логистикой без посторонней помощи? Это лестно, но не очень практично. Билл умом не блещет и книги пишет отвратительные, но он, во всяком случае, знает свое место и умеет выполнять приказы.

– Он уничтожил телефон и радио в первую же ночь, – доносится из ямы. – И это он убил Оливию, не так ли?

– Причем по своей инициативе, – добавляет Сидней. – Я велел Биллу убедиться, что в библиотеке не осталось никаких документов, которые могли бы нас выдать, но Оливия нашла папку с подробностями нашей операции в Женеве…

– И заподозрила Билла, когда он сказал, что был в Женеве, – говорю я.

– Вот именно. Было нетрудно угостить ее лошадиной дозой ее собственного лекарства. Думаю, к настоящему моменту он уже обезвредил Анику и Элени.

Сидней опускает взгляд на бечевку, обмотанную вокруг моего запястья, и сильно дергает за нее. Бечевка свободно падает на землю.

– Ты бы как-нибудь смотала ее, а то еще споткнешься.

Так я и делаю, почему-то надеясь, что на конце путеводной нити появится Аника, но вижу там только капельку крови. Смотанную бечевку я засовываю в карман.

– Что он с ними сделал?

– Думаю, пока ничего особенного. – Сидней достает из своей холщовой сумки какой-то громоздкий телефон. – Последних новостей я не получал, так как здесь рация не ловит, но, когда мы разговаривали в последний раз, он придерживался плана.

– И каков план? – сердито осведомляюсь я: оказывается, у двуличного Билла все это время был телефон.

– Я введу тебя в курс дела по дороге. – Сидней делает знак пистолетом, чтобы я шла впереди него по уходящему вглубь земли туннелю. Я не двигаюсь с места. Как только я двинусь, Йен станет легкой мишенью. Сидней, очевидно, догадывается о причине моей медлительности.

– Не волнуйся, я не собираюсь стрелять в твоего парня прямо сейчас. Слишком рискованно приближаться к краю этой жуткой ямы, когда ты готова столкнуть меня. Ты слышишь это, Йен? – кричит он в яму. – Твоя девушка спасла тебя от быстрой смерти. Ты можешь проклясть ее за это позже, если я решу оставить тебя здесь медленно умирать в темноте.

– Не смей ее трогать! – рычит Йен.

– А то что? Ты придумаешь для меня какую-нибудь дьявольскую геометрическую смерть? Да, Билл открыл мне великую тайну – ты пишешь книги за своего отца. Значит, мне не показалось: я заметил, что стиль изменился. Честно говоря, романы твоего отца мне больше нравились. У тебя Пифагор стал слишком разговорчивым… кстати, пора кончать эту маленькую разъяснительную беседу. Нам с Майей нужно кое-куда сходить. – Сидней подталкивает меня стволом пистолета.

– Я вернусь за тобой, – говорю я Йену, а сама думаю о пятнадцати потраченных впустую годах. Что сказать? Как наверстать упущенное?

Йен, похоже, думает о том же.

– Я буду ждать тебя здесь, – отвечает он.

Глава двадцать третья

Какое-то время мы идем молча, и я получаю возможность осмыслить открытия нескольких предшествовавших минут. Я вспоминаю маскарад Сиднея: толстовка с капюшоном, бандана, солнечные очки – и ругаю себя за то, что не узнала его тогда. Но я тем летом не обращала почти никакого внимания ни на Джину, ни на Сиднея: настолько была увлечена общением с Йеном и Аникой и написанием книги. Джина и Сидней, а с ними и Билл, Оливия и Элени, были где-то на вторых ролях в моей личной драме. В то последнее утро, подслушав разговор Аники и Йена на балконе, я с головой погрузилась в свои страдания. На рассвете я уже сидела на причале, дожидаясь яхту. Сидней, переодетый Джиной, поднялся на борт в последнюю минуту перед отплытием и сразу же спустился вниз, как будто эта псевдо-Джина знала, что ей будет плохо. Но настоящая Джина по пути на остров чувствовала себя нормально. Если бы я подумала об этом раньше, то, может быть, спустилась бы в трюм узнать, в чем дело. По крайней мере, не поддалась бы на уловку Сиднея. Вместо этого я сама спрятала заплаканные глаза за темными очками и провела все путешествие, горестно глядя на море и окружающие красоты, как одна из тех троянских женщин, которых увозили в рабство.

Бросив взгляд на нарисованные на стене фигуры, я замечаю, что их поведение изменилось. Эти женщины уже не закатывают глаза, не размахивают руками и не пытаются выразить свое горе в крике. Теперь они склонили головы и опустили глаза, смирившись со своей судьбой. Но я отказываюсь так же покорно следовать своей.

Однако что я могу сделать или сказать? Сидней не выказал ни малейших признаков раскаяния в убийстве Джины; его единственное уязвимое место обнаружилось, когда Йен усомнился в его литературных способностях. Попробую воздействовать на тщеславие.

– Ты никогда не задумывался о том, что скрываешь здесь от мира сокровища культуры? Не думал о заслуженном престиже ученого, открывшего и описавшего их?

– Аргос не хотел, чтобы его личный остров превратили в парк развлечений. Ты давно была в Помпеях или Акрополе? Туристы с палками для селфи толпами бредут прямиком в сувенирные лавки. Представляешь себе вот эти лики на магнитиках для холодильника?

Мы приближаемся к арочному проходу, по обе стороны от которого стоят некие фигуры, задрапированные плащами и вуалями. Приглядевшись, я вижу, что лица за вуалями похожи на оскаленные черепа. Что это за место? У меня в голове вертятся всевозможные варианты: мистический обряд, культ смерти, оргиастическое братство – целый лабиринт вариантов. Хотя в реальности до сих пор выбирать дорогу не приходилось: мы шли по одной-единственной нисходящей спирали. Но за арочным входом все меняется.

Мы оказываемся в огромном круглом помещении с высоким сводчатым потолком – таким высоким, что, когда я направляю луч фонарика вверх, он теряется, словно растворяясь в темноте. Я провожу лучом по окружности и вижу еще больше статуй в вуалях, охраняющих сводчатые проходы, каждый из которых – вместилище непроглядной тьмы. Всего проходов двенадцать, точнее, тринадцать, считая тот, через который мы вошли.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Аргос называл его «омфалос», что значит…

– «Пуп земли», – перебиваю я его. Не хватало еще, чтобы Сидней Нортон объяснял мне греческую космологию. – Но греки считали, что «омфалос» находится в Дельфах.

– Очевидно, это были другие греки, – ехидно отвечает Сидней. – Но нам некогда. Я привел тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мифологию. Меня интересует твое мнение по другому вопросу.

– По какому? – любопытствую я. Если Сиднею что-то от меня нужно, может быть, и мне удастся что-нибудь выторговать.

Сидней обводит помещение фонариком, задерживая луч ненадолго под каждой аркой. Однако мрак за ними при этом нисколько не рассеивается.

– Каждый проход ведет в лабиринт. Настоящий лабиринт начинается здесь. Я пытался пройти по нему, но там невозможно ориентироваться: слишком много ответвлений; туннели тянутся на много километров, и некоторые из них перекрыты обвалами. Там можно заблудиться навсегда.

Я украдкой бросаю взгляд на Сиднея и вижу на его лице такое же выражение, как в тот раз, когда Йен его поддразнивал, – досаду и унижение из-за неспособности решить интеллектуальную задачу. Мой отец, перефразируя Сократа, говорил: «Мудрец знает, что он ничего не знает». Сидней же перед лицом своей ограниченности исходит бессильной злобой.

– Что ты хочешь найти? Разве у вас недостаточно наворовано произведений искусства?

– Аргос говорил, что у него здесь что-то спрятано. Какая-то самая ценная находка. Но он сказал, что я никогда не смогу это найти. Думаю, он нарочно мне все это рассказал: знал, что я попытаюсь. Только один человек на свете знал дорогу… но и та сошла с ума.

У меня по спине бегут мурашки. Пока я собираюсь спросить, кого он имеет в виду, Сидней достает из нагрудного кармана рубашки конверт, а из него – фотографию. Такой снимок, как мне кажется, я уже где-то видела. Это портрет темноволосой и темноглазой женщины, облаченной в эффектные золотые украшения. Головной убор ее украшен плетеными шнурками, которые обрамляют лоб и ниспадают золотым водопадом по обе стороны лица. Картину дополняют длинные серьги с кисточками. Руки в золотых кольцах и браслетах скрещены на тяжелом нагруднике с замысловатым узором. Она практически закована в золотые доспехи. Я вспоминаю, где уже видела нечто подобное: женщина выглядит точь-в-точь как на знаменитой фотографии Софии Шлиман, жены археолога, открывшего Трою (она и сама была археологом). Муж дерзко сфотографировал ее в найденных при раскопках золотых украшениях – так называемом Сокровище Приама, – тайком вывезенных из Турции. Но это не София Шлиман. Вглядевшись, я узнаю лицо своей матери.

– Где ты это взял? – При мысли, что Сидней имеет какое-то отношение к моей матери, меня охватывает ярость.

– Однажды я увидел этот снимок на столе Аргоса, начал расспрашивать, и он сказал, что это твоя мать и что это она нашла сокровище – он назвал его «потерянным золотом Трои» – и охотно позировала в нем. Но потом тронулась умом и заявила, что сокровище проклято и его нужно вернуть в лабиринт. На вопрос, почему он не стал его искать, Аргос ответил, что оно, по его мнению, действительно проклято. «Посмотри, что случилось с бедной Элизабет, – сказал он. – Она спятила и покончила с собой. Да и вообще, вряд ли человек в здравом рассудке сможет найти это сокровище. Иногда, чтобы разобраться в иррациональном, нужен расстроенный ум художника». Тут есть еще письмецо от твоего папы, с интересными подробностями. Буду рад показать его тебе, как только ты найдешь золото. – Сидней показывает конверт, затем кладет обратно в нагрудный карман и похлопывает по нему.

– Что ты имеешь в виду? С чего ты взял, что я смогу найти сокровище?

– Аргос считал, что твоя мать передала тебе свое безумие и показала путь через лабиринт. Значит, где-то здесь… – он касается моего лба дулом пистолета, – находится карта с указанием, где спрятано золото. Даю тебе десять минут на размышление. Подумай как следует, а не то пристрелю.

– Вздор какой-то. Моя мать никогда не рассказывала об этом месте. А даже если бы и рассказывала – когда она умерла, мне было всего девять лет. Ты думаешь, она нарисовала мне карту и я ее запомнила?

– А по-моему, ты помнишь все о своей матери. Не забывай, я читал твою книгу «Дочь профессора». Ее следовало бы назвать «Дочь сумасшедшей».

Я делаю шаг вперед с намерением врезать Сиднею по самодовольной роже, но он направляет на меня пистолет.

– Полегче, Майя, не будь такой обидчивой. Это же мое любимое место в книге. «Я вникала в мамины бредовые высказывания, как в дорожную карту ее измученного сознания, способную вывести нас обеих к свету». Вот! Это все, что мне от тебя сейчас нужно.

Мало приятного – слышать, как тебя цитирует размахивающий пистолетом критик. Но все же эта фраза зажигает в моей памяти какой-то огонек, возвращая в те ночи, когда мама приходила в мою комнату и, лежа рядом в постели, рассказывала о созвездиях…

– Выключи фонарик, – говорю я.

– Хочешь наброситься на меня в темноте? – настораживается Сидней.

– Выключи, если хочешь, чтобы я нашла сокровище.

Несколько секунд он недоверчиво смотрит на меня, но я стою на своем, и он с наигранным вздохом выключает фонарик. Мы погружаемся в темноту. А не наброситься ли на него в самом деле, думаю я, но, почувствовав холодное дуло пистолета у своего виска, отказываюсь от этой идеи. Вместо этого я поднимаю глаза вверх и жду…

Так я делала, когда мама выключала лампу возле моей кровати. Я всегда боялась этого момента, потому что он означал, что мама скоро уйдет и я останусь одна в темноте. «Если боишься темноты, – говорила она, – просто подожди. Даже в самые мрачные времена всегда где-нибудь есть проблеск света».

А потом, словно по волшебству, повинуясь ее заклинанию, на потолке спальни загорались нарисованные звезды.

Вот и теперь. Высоко над нашими головами на сводчатом потолке появляются светлые точки. Сидней рядом со мной ахает.

– Откуда ты это знала?

– Заткнись, – бросаю я коротко. Мне мешает его голос. Сейчас я слушаю мамин.

«Видишь созвездие Ориона? Можешь всегда начинать с пояса Ориона, потому что это созвездие проще всего разглядеть на небе».

Три звезды пояса Ориона проступают из темноты, словно вызванные маминым голосом. Звезды нарисованы на сводчатом потолке люминесцентной краской.

«Вот он, – шепчет мне на ухо мама, – целится из лука в Тельца, а прямо за Тельцом – Овен и созвездие Лебедя. Это Зевс, явившийся в облике лебедя похитить Леду, а вот Дельфин несет Амфитриту к Посейдону, он скользит по течению Млечного пути, проплывает на нем мимо Жертвенника и кентавра Хирона, который держит убитого зверя, чтобы принести его в жертву. Над ним стоит Дева – девушка, которую некоторые считают похищенной Персефоной, а дальше – Большая Медведица; она убегает, пытаясь укрыться в темноте от Ориона».

Мамин голос проводит меня по всему куполообразному потолку, который расписан звездами, как потолок в моей детской спальне. Видимо, она позаимствовала эту идею здесь, но зачем ей понадобилось воссоздавать то место, где, по мнению Аргоса, она сошла с ума? Вкладывала ли она в это какой-то смысл? Я пытаюсь это понять, глядя на три яркие звезды пояса Ориона – созвездия, которое легче всего найти на ночном небе.

«Это для того, чтобы жертва могла его увидеть».

При воспоминании об этих словах меня пробирает холод: они такие странные, что моя память все эти годы отгораживалась от них. Но сейчас мне кажется, что мама стоит рядом в темноте и нашептывает мне свои старые истории, а ее дыхание отдает едким дымом сгоревшей спички.

«Вот это – Плеяды, убегающие от Ориона. Он преследовал их так неустанно, что им пришлось превратиться в звезды, но он продолжает преследовать их на ночном небе. Как бы они ни бежали, они всегда движутся по кругу. Так же, как унесенная быком Европа, похищенная дельфином Амфитрита и Гелла, плывшая через Геллеспонт верхом на баране».

Все это – женщины, которых преследовали и похищали боги.

Боги насиловали их.

Вот Зевс в облике лебедя, пришедший, чтобы растлить Леду. Вот Каллисто, которая превратилась в медведицу после того, как ее изнасиловал Зевс. Небо переполнено хищниками, их жертвами и существами, которые похищали их по воле богов. Вот что видела моя мать, когда поднимала глаза к небу. Она нарисовала это на потолке моей спальни, как будто хотела предостеречь меня. А я все равно оказалась здесь.

В поисках сюжета, который не повествовал бы о домогательствах и обмане, я обвожу взглядом звезды на потолке, пока мне не начинает казаться, что зал кружится у меня перед глазами. Наконец взгляд останавливается на четырех звездах Жертвенника. Они нарисованы над аркой прямо напротив той, через которую мы пришли. «Это место, где Пелей и Фетида поженились, – слышу я голос матери; он доносится вместе с сернистым дыханием, кажется, прямо оттуда, из зияющего черного прохода. – Здесь-то все и началось».