Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 241 страниц)

20
Дело № 4, 1971 г
Невинные души

Джексон ни о чем всерьез не задумывался, пока не начала умирать его мать. Он был просто мальчишкой и занимался тем, чем обычно занимаются мальчишки. Он был в банде, и у них было тайное логово на заброшенном складе, они играли на берегу канала, воровали конфеты из «Вулвортс», гоняли на велосипедах за город, летали на тарзанке через реку и скатывались кубарем с холмов, они уламывали ребят постарше, чтобы те покупали им сигареты, и накуривались и напивались сидра до тошноты в своем логове или на городском кладбище, куда пробирались по ночам через дыру в стене, о которой знали только они и стая бродячих собак. Он творил такое, что мать, да и отец тоже пришли бы в ужас, узнай они об этом, но, когда он позже вспоминал о своем детстве, все проказы казались ему здоровыми и безобидными.

Джексон был самым младшим в семье. Его сестре Нив было шестнадцать, а брату Фрэнсису – восемнадцать, и он только что выучился на сварщика при Управлении угольной промышленности. Отец вечно твердил, чтобы сыновья не лезли за ним в шахту, но какие у них оставались варианты в городе, где, кроме угледобычи, никакой работы не было. Джексон никогда не думал о будущем, но ему казалось, что шахтеры – это здорово: дух товарищества, выпивка – все равно что быть в банде для взрослых. Но отец говорил, что на такую работу он и собаку бы не погнал, а он терпеть не мог собак. Все голосовали за лейбористов, все как один, но отец говорил, что они не социалисты, они «жаждут плодов капитализма» похлеще остальных. Его отец был социалистом – сердитого, озлобленного шотландского толка, из тех, кто во всех своих неудачах винит кого-то другого, но в первую очередь «боссов-капиталистов».

Джексон понятия не имел, что такое капитализм, да и не стремился узнать. Фрэнсис говорил, что это значит водить «форд-консул» и покупать матери двухкамерную стиральную машину «Сервис», и только Джексон знал, что, когда в прошлом году разрешили голосовать восемнадцатилетним, брат поставил крестик рядом с именем кандидата от тори, хотя у того «не было ни одного сраного шанса» на победу. Отец, узнай он об этом, отрекся бы от Фрэнсиса (может даже, убил бы), потому что тори хотели стереть шахтеров с лица земли, а Фрэнсис говорил, что ему насрать, он планировал скопить денег и проехать на «кадиллаке» через все Штаты до самого Пасифик-хайвей,[122]122
  Пасифик-хайвей – шоссе, идущее вдоль Тихоокеанского побережья США в Калифорнии.


[Закрыть] остановившись только, чтобы отдать честь Королю[123]123
  То есть Элвису Пресли.


[Закрыть] у ворот Грейсленда. Мать умерла через неделю после выборов, что на какое-то время отвлекло их от политики, хотя отец изо всех сил искал способ доказать – это, мол, правительство виной тому, что рак обглодал Фидельму и выплюнул иссохшей, пожелтевшей шелухой, оставив умирать под капельницей с морфином в общей палате больницы «Уэйкфилд-дженерал».

Их отец был хорош собой, а мать была простой, крупной женщиной, которая выглядела так, словно только что доила коров или собирала торф. Отец говорил: «Можно забрать женщину из Мейо, но нельзя забрать Мейо из женщины». Он считал это шуткой, но никто никогда не смеялся. Он никогда не дарил жене цветов и не водил ее в ресторан, но так ведь никто в тех местах этого не делал для своих жен, и если Фидельма и могла жаловаться на плохое обращение, то не больше любой своей подруги. Нив хотела другой жизни. В пятнадцать лет она ушла из школы и поступила в колледж, где изучала стенографию и машинопись, и закончила его с сертификатами Королевского общества покровительства искусствам и коробкой шоколада «Кэдбери» от учительницы как лучшей в классе. Теперь она каждый день ездила на автобусе в Уэйкфилд, где работала «личным секретарем» директора автосалона. Треть от своих шести фунтов в неделю она отдавала матери, треть шла на сберегательный счет, а остальное она тратила на одежду. Ей нравились вещи, помогавшие соответствовать роли: юбки-карандаши с кофточками из ангоры, трикотажные двойки с юбками в складку – непременно с тонкими колготками и черными лодочками на трехдюймовом каблуке, поэтому в свои шестнадцать она выглядела удивительно старомодно. Для полноты образа она подбирала волосы наверх в аккуратную ракушку и купила нитку искусственного жемчуга с такими же серьгами. Зимой она носила дорогое твидовое пальто в елочку, с полупоясом на пуговицах, а когда пришло лето, купила приталенный плащ из плотного кремового габардина, в котором, по словам отца, была похожа на французскую кинозвезду. Джексон не видел ни одного французского фильма, поэтому не знал, правда это или нет. К счастью для Нив, она не унаследовала крестьянских генов матери и была, по общему мнению, «очаровательной девушкой» во всех отношениях.

Она переживала смерть Фидельмы тяжелее всех. Дело было даже не в смерти как таковой, а в том, как долго она умирала, поэтому, когда их мать наконец испустила последний слабый вздох, все почувствовали облегчение. К тому времени Нив, в дополнение к ежедневным поездкам в Уэйкфилд в своей нарядной одежде, уже взяла на себя и готовку, и уборку. Однажды, за несколько недель до смерти матери, она вошла в комнату, которую Джексон делил с Фрэнсисом, – сам Фрэнсис развлекался в городе, как обычно, – и села на старую узкую кровать, едва помещавшуюся в их каморке, и сказала: «Джексон, я сама не справлюсь». Джексон читал комиксы «Коммандос» и размышлял, есть ли у Фрэнсиса заначка с сигаретами; он не понимал, что означают дрожащие губы сестры и слезы в ее больших темных глазах. «Ты должен мне помочь, – сказала она. – Обещаешь?» И он ответил: «Ладно», не имея ни малейшего понятия, на что подписывается. Вот как получилось, что все свободное время он отныне пылесосил, подметал, чистил картошку, таскал уголь, развешивал белье и ходил в магазин, а его друзья надрывали животы от смеха и говорили, что он превратился в девчонку. К тому времени они уже перешли в среднюю школу, и Джексон понимал, что жизнь меняется, и если ему пришлось выбирать между сестрой и бандой подонков, то он должен выбрать сестру, даже если предпочел бы подонков, потому что чувства чувствами, а родня всегда на нервом месте, и этому нигде не учат, просто таков порядок вещей. Кроме того, она платила ему десять шиллингов в неделю.

Это был самый обычный день. Стоял январь; прошло несколько месяцев, как умерла Фидельма, и неделя, как Джексону исполнилось двенадцать. Фрэнсис купил ему подержанный велосипед, отремонтировал его и покрасил, так что тот стал лучше нового. Отец дал ему пять фунтов, а Нив подарила часы, настоящие взрослые часы, с браслетом на защелке, приятно утяжелявшие запястье. Подарки были замечательные, наверное, родные пытались восполнить ему потерю матери.

Отец работал в ночную смену и вернулся домой, когда они в спешке доедали нехитрый завтрак. В это время года было темно, когда они выходили из дому, и темно, когда возвращались, а тот день казался еще темнее, чем обычно, из-за дождя, холодного, зимнего дождя, от которого хотелось плакать. Фрэнсис мучился от похмелья, и настроение у него было скверное, но он подвез Нив до автобусной остановки. Нив чмокнула Джексона на прощание, как он ни старался увернуться. Фидельма всегда целовала его, когда он уходил в школу, а теперь это за нее делала Нив. Джексон от этого был не в восторге: она вечно оставляла у него на щеке след помады, который не так-то просто стереть, и все ребята смеялись над ним.

Джексон покатил в школу на своем новеньком велосипеде и вымок до нитки, мокрая полоса тянулась за ним по коридору до самого класса.

Джексон вернулся из школы и загрузил двухкамерную стиральную машину «Сервис», которую их мать так и не успела оценить, затем почистил картошку, нарезал лук и достал из холодильника мягкую, воняющую мертвечиной пачку фарша – рядом стоял контейнер «Таппервер», в котором Фрэнсис хранил опарышей для рыбалки, ведь мать уже не могла ему этого запретить. Джексон не имел бы ничего против готовки, если бы это освобождало его от уроков, но Нив стояла над ним каждый вечер и давала по уху за каждую ошибку.

Поставив мясо с картошкой на плиту, он прошмыгнул наверх в свою комнату. Отец еще спал, и Джексон не хотел будить его – по разным причинам, но в основном потому, что собирался стащить сигарету из братовской заначки, которую обнаружил в шкафу. Он курил в окно, чтобы Фрэнсис потом не учуял. Ветер швырял дождь в лицо, Джексон моментально задубел, а сигарета намокла и погасла. Он положил ее под подушку: может, за ночь просохнет.

Если Фрэнсис приходил домой раньше Нив и была плохая погода, он обычно встречал ее на машине у автобусной остановки, но сегодня, несмотря на неутихающий дождь, он рухнул на стул у камина, не сняв спецовку, и закурил. От брата пахло углем и металлом, у него был желтушный вид, и он пребывал в еще более паршивом настроении, чем утром. Наверняка это все вчерашняя попойка. «Ты бы не пил столько», – сказал Джексон. «С каких это пор ты превратился, мать твою, в бабу?» – отозвался Фрэнсис.

«Наверное, она на автобус опоздала», – сказал отец. Тарелки были на столе, и возникло минутное замешательство: они пытались решить, начинать ли без нее. «Я поставлю ее тарелку в духовку», – сказал Джексон. Конечно, Нив никогда не опаздывала на автобус, но, как говаривал отец, все бывает в первый раз, и Фрэнсис заявил: «Она уже взрослая и может делать все, что ей, на хрен, вздумается». С тех пор как умерла Фидельма, Фрэнсис стал ругаться через слово.

Мясо с картошкой засохло. Джексон вытащил тарелку из духовки и поставил обратно на стол, как будто это могло заставить ее поторопиться. Отец ушел на работу – со смерти Фидельмы он работал в ночную смену. Нив говорила, это потому, что он не хочет спать один, и Фрэнсис тогда возразил: «Он все равно спит один», а Нив сказала: «Это совсем разные вещи – спать одному днем и спать одному ночью». Фрэнсис отправился встречать следующий автобус. «Пошла, наверно, выпить с друзьями после работы», – сказал он Джексону, и тот откликнулся: «Ага, скорее всего, так», хотя Нив ходила развлекаться только по пятницам и субботам.

Фрэнсис насквозь вымок, пока добежал от машины до дому. Было всего полвосьмого, и они повторяли себе, что волноваться глупо. Они посмотрели «Улицу Коронации»,[124]124
  «Улица Коронации» («Coronation Street», с 1960) – старейшая мыльная опера на британском телевидении, вошедшая в Книгу рекордов Гиннесса. Повествует о повседневной жизни рабочего класса.


[Закрыть] которую оба терпеть не могли, чтобы рассказать Нив, что было в новой серии, когда она вернется.

В десять Фрэнсис сказал, что «поездит по округе» и посмотрит, нет ли ее где, словно она могла бродить по улицам в такой ливень. Джексон поехал с ним: ожидание сводило его с ума. В конце концов они подъехали к остановке и стали ждать последний автобус. Фрэнсис дал Джексону сигарету и прикурил от новой зажигалки, подарка очередной подружки. У Фрэнсиса было много подружек. Автобус прорезал стену дождя желтыми фарами, Джексон был абсолютно уверен, что Нив в нем, он ни на секунду в этом не сомневался, и, когда она не вышла, он выскочил из машины и побежал за автобусом, решив, что сестра проспала остановку. Он вернулся к машине, сгорбившись под дождем. Дворники без устали елозили туда-сюда по лобовому стеклу «форда-консула», раздвигая пелену дождя. За стеклом виднелось бледное лицо Фрэнсиса.

«Надо пойти в полицию», – сказал Фрэнсис, когда Джексон забрался обратно в машину.

Ее тело вытащили из канала сорок восемь часов спустя. На ней по-прежнему была юбка из зеленого букле, которую она купила на деньги, полученные от отца на Рождество. Ее зонт нашли рядом с остановкой. Туфли и другую одежду, включая дорогое твидовое пальто в елочку, – на берегу канала, а сумочку обнаружили неделю спустя на обочине шоссе А636. Остались ненайденными блузка и маленькое золотое распятие, которое мать подарила ей на первое причастие. В полиции считали, что цепочка порвалась и убийца прихватил ее с собой в качестве «сувенира». Единственным сувениром, оставшимся у Джексона, была керамическая безделушка с пожеланием благополучия, которую Нив привезла ему из поездки в Скарборо два года назад. На ней была надпись: «С наилучшими пожеланиями из Скарборо».

Удалось выяснить, что Нив ушла с работы и села на автобус, как делала каждый день, и сошла на своей остановке, но за те десять минут, что занимала дорога от остановки до двери дома, кто-то убедил (или заставил) ее сесть в машину и отвез к каналу, где изнасиловал и убил, хотя не обязательно именно в таком порядке. В тот же вечер, когда нашли Нив, Джексон перебрался в ее комнату и жил там до тех пор, пока не завербовался в армию. Он два месяца не менял белье на ее постели – ему все чудился запах старомодного фиалкового одеколона, которым она сбрызгивала простыни при глажке. Он долго хранил чашку, из которой она пила за завтраком в тот последний день. Она вечно жаловалась, что никто не моет посуду после завтрака. На чашке остался розовый отпечаток ее рта, как призрак поцелуя, и Джексон неделю за неделей берег свое сокровище, пока чашка не попалась на глаза Фрэнсису и тот не вышвырнул ее из окна на бетонные плиты во дворе за домом. Джексон знал, что Фрэнсис винит себя в том, что не встретил ее тогда на остановке. Темная часть Джексона считала, что брат действительно виноват. В конце концов, если бы он ее встретил, она не лежала бы сейчас под шестью футами тяжелой, сырой земли. Она была бы теплой и живой, жаловалась бы, что никто не моет посуду, уходила бы на работу унылым зимним утром, и ее розовый рот по-прежнему бы говорил, смеялся, ел и целован уворачивающуюся Джексонову щеку.

Однажды, через полгода после похорон, Фрэнсис подвез Джексона в школу. Шел дождь, летний муссонный ливень, и Фрэнсис сказал: «Запрыгивай, парень». Он припарковался у школьных ворот, достал из бардачка пачку сигарет и отдал Джексону. Джексон пробормотал удивленное «спасибо» и открыл дверцу, но Фрэнсис втянул его обратно и грубо ударил кулаком в плечо. Джексон взвыл от боли, а Фрэнсис сказал: «Я должен был ее встретить, так?» – и Джексон ответил: «Да», что в ретроспективе оказалось неверным ответом. «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, мелкий, да?» – спросил Фрэнсис. И Джексон выдавил: «Да». Ему было неловко за Фрэнсиса, он не привык слышать от него про «любовь». Зазвенел звонок, и Джексон нулей вылетел из машины. В середине самого нудного урока математики в истории школы он вспомнил, что сегодня день рождения Нив, и это так его потрясло, что он вскочил из-за парты. «Броуди, ты куда собрался?» – окликнул его учитель, и Джексон сел на место и пробормотал: «Никуда, сэр», потому что она умерла и никогда не вернется и ей никогда не исполнится семнадцать. Никогда.

Вернувшись из школы, он почувствовал, что что-то не так. Он переоделся, сделал себе сэндвич и пошел в гостиную посмотреть телевизор – и обнаружил Фрэнсиса, висящего на люстре-канделябре, которая когда-то была гордостью и радостью Фидельмы.

Убийцу его сестры так и не нашли.

21
Джексон

Они остановились у католической церкви, и Джексон поставил две свечи, одну брату, одну сестре. Марли попросила поставить и Фидельме тоже. Passio Christi, confotta me[125]125
  Страсти Христовы, укрепите меня (лат.).


[Закрыть] Обе сестры Фидельмы тоже умерли от рака, и Джексон молился, чтобы Марли не достался этот ген. У отца Джексона не было ни братьев, ни сестер, так что теперь, когда отец умер, Марли – его единственный кровный родственник в целом свете. Вряд ли у него будут еще дети. Что есть, то есть – одна девочка в розовых джинсах и футболке с надписью «Мальчиков много, времени мало». Интересно, людям, которые придумывают эти футболки, и людям, которые их шьют для девочек размера «восьми-десяти лет», когда-нибудь приходило в голову, что их деятельность, вообще говоря, аморальна? Хотя тем, кто их шьет где-нибудь в филиппинском подвале, скорее всего, самим «восемь-десять лет».

– Пап?

– Да?

– Мы можем поставить свечку для моего хомячка?

– Тебе нужна новая футболка, – ответил Джексон. – «Хомячков много, времени мало».

– Не смешно. Теперь уже домой?

– Нет. Сделаем небольшой крюк. Мне нужно повидать женщину по имени Мэриан Фостер.

– Зачем?

– Просто нужно, и все.

Они свернули на объездную, и тут Джексон почувствовал: что-то не так. Стремительность ощущения застала его врасплох. Только что он был в норме – все болит, ломит и ноет, но все же в норме, – и вдруг резко скакнула вверх температура, и уже через пару секунд он увидел мир таким, каким его, наверное, видят мухи, и начал отключаться. Каждая частица остававшейся в нем энергии была направлена на то, чтобы остановить машину на обочине. Потом – пустота.

Он проснулся в больнице, над ним склонялся Хауэлл.

– Ты что здесь делаешь? – Джексон заметил, что говорит не своим голосом.

– Очевидно, я твой ближайший родственник.

– Ах да, – слабо подтвердил Джексон, – Джози сняла с себя полномочия.

Хауэлл ухмыльнулся:

– Я всегда знал, что в тебе есть черная кровь, Джексон. Кстати, раньше ты не таскал с собой карточку донора органов.

– А теперь вот таскаю. – Джексон с усилием приподнялся и сел. – Хауэлл, меня хотят убить.

Хауэлл счел это шикарной шуткой.

– Не будь параноиком, Джексон, – сказал он, отсмеявшись. – У тебя заражение крови. С зубом нелады случились.

Джексона вдруг охватила паника: о чем он думал?

– Где она, где Марли? С ней все в порядке?

– С ней все хорошо, расслабься.

– Хауэлл, где она?

– На овечьей ферме, – ответил тот.

Почему Марли дала полиции номер Ким Строн? Может, пролистала записную книжку в его мобильнике и подумала, что Ким – свой человек. Может, потому, что та дала ей пять фунтов (Марли та еще штучка). Это Марли позвонила в полицию и вызвала «скорую»? Первый звонок с ее розового, как у Барби, телефона был в службу спасения? Что, если бы ему не удалось остановить машину? Или если бы на обочине в них врезался грузовик? Пожалуй, на овечьей ферме у черта на куличках, в окружении русских гангстеров, его дочь в полной безопасности.

– Сколько я уже здесь? – спросил он у Хауэлла.

– Три дня.

– Три дня. Черт, Джози завтра возвращается, мне нужно отвезти Марли обратно в Кембридж.

– Вот уж не думал, что ты такой подкаблучник, Джексон.

Джексон оставил эту реплику без внимания:

– Джози забирает Марли в Новую Зеландию.

– Ну, это же всего на год, – сказал Хауэлл. – Он пройдет, не успеешь оглянуться.

– Нет, навсегда.

– Ничего подобного, – возразил Хауэлл, – только на год. Спроси у Марли.

– Ах ты, дрянь, – орал Джексон, – твой дружок-кретин едет в Новую Зеландию всего на год по обмену, а ты сказала, что вы уезжаете навсегда!

Джози на другом конце провода произнесла с ленивой хрипотцой что-то неразборчивое – такой голос у нее бывал сразу после оргазма. Если бы она не была в Ардеше, а он – в больнице где-то к югу от Донкастера, он бы точно ее убил. Он сидел на лавочке в больничном дворе, по-прежнему привязанный к капельнице. Люди вокруг начали на него коситься, и он понизил голос:

– Зачем, Джози? Зачем ты соврала мне?

– Потому что ты перегнул палку, Джексон. Забудь все. Забудь меня.

Джексону нестерпимо хотелось курить. Он нащупал языком пустую лунку в десне. Зуб вместе с корнем удалил дантист скорой помощи, пока Джексон пребывал в блаженной отключке. Шерон будет очень недовольна, когда обнаружит, что ее лишили возможности в очередной раз всласть его помучить. Он поймал свое отражение в зеркальной стене и решил, что похож на ходячего раненого из военной хроники.

Он набрал еще один номер:

– Тео?

– Джексон! – Тео был почти счастлив. – Ты где?

– В больнице.

– Опять?

– Да, опять.

Джексон выписался вопреки советам врачей. Они согласились отпустить его, только когда Хауэлл пообещал, что сам отвезет друга сперва в Нортумберленд забрать Марли, а потом домой в Кембридж.

– Вот дела, – сказал Хауэлл, не без труда втиснувшись на водительское сиденье «пунто». – Джексон, ты что, в бабу превратился?

– Случаются вещи и похуже, – ответил тот. – Я сам поведу.

– Нет, не поведешь. – Хауэлл перебрал Джексоновы компакт-диски. – Все еще слушаешь это дерьмо?

– Да.

Хауэлл зашвырнул Тришу, Люсинду, Эммилу и остальных страдалиц на заднее сиденье и поставил диск Марли с Кристиной Агилерой. К тому времени, как альбом Агилеры заиграл по четвертому разу, они уже ехали по А1, приближаясь к чертовым куличкам.

– Ты не обязан этого делать, – сказал Джексон.

– Обязан, обязан, я же твой друг. Кроме того, мне не помешает культурный отпуск – город дремлющих шпилей и все такое.[126]126
  «Город дремлющих шпилей» – поэтическое название, данное Оксфорду английским поэтом Мэтью Арнольдом (1822–1888).


[Закрыть]

– По-моему, это про Оксфорд.

– Один хрен, – отмахнулся Хауэлл. – Кто пытается тебя убить?

– Парень в золотистом «лексусе».

– Не в том ли, что за нами едет, а? – Хауэлл глянул в зеркало заднего вида.

Джексон хотел было обернуться, но шея не поворачивалась. Хауэлл вслух прочитал номер машины.

– Да, он самый. – Джексон потянулся за мобильником и сказал: – Не сворачивай с магистрали, – в тот самый момент, когда Хауэлл круто завернул влево на съезд.

– А почему нет? – спросил он. – Заведем этот «лексус» куда-нибудь, где тихо-мирно, и разберемся с ним.

– Разберемся? Ты хочешь сказать, уделаем его?

– Ну, я не имел в виду ничего радикального, но если хочешь, то запросто можем, – сказал Хауэлл.

– Нет, не хочу. Я хочу, чтобы все было по закону. Я звоню в полицию. У них есть ордер на арест этого парня.

– Надо ж быть таким легавым.

– Да, знаю. Я легавый, я превратился в бабу, я подкаблучник, и у меня с собой донорская карточка. Это называется средний возраст.

«Лексус» сидел у них на хвосте. Джексон повернул зеркало и поймал в него Квинтуса. На его надменном лунообразном лице читалась готовность к драке. Джексон не мог даже придумать, чем так раздосадовал этого парня.

Послышался вой полицейских сирен. Джексон оставался на связи с диспетчером, но никак не мог объяснить ей, где они находятся. Они ехали но узкой дороге между разросшихся кустов. Хауэлл так вел машину, будто играл в «Большой угон – GTA». «Пунто» въехал в крутой поворот и оказался капот к капоту с «Мерседесом-SL500», шедшим с такой же скоростью. Джексон закрыл глаза и сгруппировался, но каким-то чудом водитель «мерседеса» подала влево и Хауэлл тоже подал влево – Джексон так себе представлял «стену смерти»,[127]127
  «Стена смерти» – езда по отвесной стене, внутренней поверхности огромного цилиндра. Трюк выполняется, как правило, на мотоцикле.


[Закрыть] – и они разминулись в дюйме друг от друга.

– Чтоб я так жил, – восхищенно протянул Хауэлл, – какая красотка, как водит, какая машина!

– Ох, – сказал Джексон. Он посмотрел на свои руки: они дрожали.

«Лексус» исчез с радаров. Хауэлл остановился и осторожно выехал задним ходом обратно за поворот. Звук сирен настойчиво приближался. «Лексус» успешно разошелся с «мерседесом», но не вписался в поворот и, особо не пострадав, врезался в кусты вдоль обочины. Он попался, как муха в паутину. Квинтус сидел внутри и беспомощно толкал дверь.

Появились две патрульные машины и за ними еще полицейские без опознавательных знаков. Они затормозили всей толпой, сделав эффектный вираж. Последним штрихом драматической погони стал полицейский вертолет в небе. Уж Джексон-то знал, какой парни ловят кайф, вырываясь из рутины ДТП и штрафов за превышение скорости.

Хауэлл с Джексоном вышли из машины и направились к «лексусу».

– А с чего он хочет тебя убить? – спросил Хауэлл.

– Понятия не имею, – ответил Джексон. – Давай спросим у него.

– Когда вернешься к маме, – сказал Джексон Марли, – не стоит хвастаться ей, что знаешь русский.

– А почему?

– Потому что… – Джексон нахмурился, думая обо всем том, чего Джози лучше не знать. – Просто не нужно, и все. Ладно, милая?

Она явно колебалась. Джексон дал ей десятку.

– Спаси-и-ба, – протянула Марли по-русски.

Когда Джексон позвонил Тео из больницы, тот сказал, что у него гостит Лили-Роуз, девушка с желтыми волосами. Джексон не знал, как это понимать, но это его и не касалось, и он решил просто об этом не думать. Он вообще сейчас старался не думать без лишней необходимости, потому что от этого голова болела. Он сказал Тео: «Это хорошо» – с надеждой, что так оно и есть.

Джексон сообщил Тео по телефону, что пришлет ему имя, имя человека, которого тот искал десять лет, имя, которое назвала ему Ким Строн. Конечно, был шанс, что это не то имя, не имя убийцы Лоры (презумпция невиновности? к черту!), и Джексон знал, что должен сообщить о своих подозрениях в полицию, но, в конце концов, это миссия Тео, и что делать дальше – решать ему.

Он написал имя и адрес на обороте открытки, которую купил на заправке неподалеку от Ангела Севера.[128]128
  Ангел Севера – стальной ангел 20-метровой высоты, воздвигнутый в 1990-е в городе Гейтсхеде по проекту скульптора Энтони Гормли.


[Закрыть] На открытке были изображены те самые искусственного вида розовые ромашки, которые он видел, когда выбирал цветы для могилы Нив. Похоже, это новый сорт. Он наклеил марку, и Марли побежала к почтовому ящику: она была еще в том возрасте, когда бросать письма в ящик – развлечение. Когда через год она вернется, то наверняка уже потеряет к этому интерес. Через двенадцать месяцев она уже не будет прежней Марли: у нее будет другая кожа и другие волосы, она вырастет из обуви и одежды, которую носит сейчас, будет сыпать новыми словечками (новозеландскими) и, может быть, ей разонравится Гарри Поттер. Но она все равно будет Марли. Просто изменится.

Джексон высадил Марли у дома Дэвида Ластингема. Джози окинула его бесстрастным взглядом:

– Выглядишь ужасно.

– Спасибо.

У калитки Марли догнала его, обвила руками и крепко обняла.

– Дасвиданья, папочка, – прошептала она.

Джексон вернулся к тому, что осталось от его дома. Там пахло копотью и чем-то кислым, словно от взрыва пробудились споры древних болезней. Он разворошил ногой спекшийся шлак, покрывавший пол в гостиной. Интересно, что случилось с прахом Виктора. Урны нигде не было видно. Прах к праху. Он нашел осколок сувенира, большой кусок наилучших пожеланий, на котором еще можно было разобрать буквы «ми из Скар». Он бросил его обратно на руины. Джексон уже собрался уходить, но тут кое-что привлекло его внимание. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть получше. Из завалов торчала перепачканная золой голубая лапка, точно жертва землетрясения звала на помощь.

Джексон потянул за лапку и освободил Голубого Мышонка.

Суперинтендант Мэриан Фостер, выйдя на пенсию, переехала в Файли. Когда Джексон с Марли постучали в дверь, она распаковывала коробки с вещами на кухне. Джексон позвонил ей из машины, чтобы предупредить о своем визите, и она, судя по голосу, обрадовалась, будто уже поняла, что похоронить себя в маленьком приморском городке – не лучший способ провести заслуженный отдых.

– Может, найду комитетик-другой, которым нужна твердая рука, – смеясь сказала она, – наконец-то получу степень в Открытом университете,[129]129
  Открытый университет – британский университет открытого образования, основан в 1969 г. Цель его создания – предоставить возможность получить образование людям, желающим учиться в удобном для них месте и в удобное время. Крупнейший по количеству студентов вуз Великобритании.


[Закрыть] буду ходить на вечерние занятия. – Она вздохнула. – Паршиво будет, да, инспектор?

– Не знаю, мэм, – ответил Джексон. – Уверен, что вы привыкнете.

Как он ни пытался, ему не удалось выдавить из себя ничего более ободряющего. Он вдруг увидел отражение собственного будущего.

Безошибочно угадав в Марли сладкоголика, Мэриан Фостер усадила ее перед телевизором с банкой колы и тарелкой шоколадного печенья. Для себя с Джексоном она заварила крепкий, до горечи, чай.

– Перешли на водичку? – спросила она, заметив, что Джексон поморщился. – Теперь вы в Йоркшире, друг мой.

– О да.

– Итак, – в голосе Мэриан Фостер зазвучали деловые нотки, – Оливия Ленд? Что мне вам сказать? Я была простым детективом, больше того – женщиной-детективом. Я брала показания у сестер Ленд, но сомневаюсь, что смогу сообщить вам что-то новое.

– Я так не думаю, – сказал Джексон. – Ощущения, впечатления, инстинкты, что угодно. Скажите мне, что бы вы сделали по-другому, если бы вели расследование.

– Зная все, что я знаю о мире теперь? – Она тяжко вздохнула. – Я бы плотнее занялась отцом. Заподозрила бы насилие.

– Правда? Почему?

– С Сильвией, старшей, было что-то не так. Она что-то скрывала, что-то недоговаривала. Начинаешь расспрашивать, и она сразу закрывается. Какая-то она была… Не знаю, странная.

Странная – так же о ней отозвалась Бинки Рейн.

– Отец был угрюмый тип, – продолжала Мэриан Фостер, – держал в кулаке и себя, и других. От остальных не было никакого толку, ни от матери, ни от двух других дочерей. Забыла, как их звали.

– Амелия и Джулия.

– Точно. Амелия и Джулия. Хотите мое мнение?

– Больше всего на свете.

– Я думаю, это отец. Думаю, Оливию убил Виктор Ленд.

Джексон достал из кармана решающую улику и положил на кухонный стол. На глаза Мэриан Фостер навернулись слезы, и на мгновение она потеряла дар речи.

– Голубой Мышонок, – наконец произнесла она. – После стольких лет. Где вы его нашли?

Сильвия не удивилась, увидев Голубого Мышонка, вот что странно. Словно знала, что он в конце концов объявится. Ее не интересовало, где Джексон его нашел; он сам сказал, да, но она-то не спрашивала. А ведь первым делом должна была бы спросить, как Мэриан Фостер: «Где вы его нашли?»

Джокер, узнав Джексона, завилял хвостом, Сильвия же была не столь рада снова увидеть детектива по другую сторону решетки в комнате для свиданий.

– Чего вы хотите? – спросила она, нахмурившись, и Джексону показалось, что перед ним промелькнула мирская Сильвия.

Действие обезболивающего заканчивалось. Ему хотелось снять голову с плеч и дать ей передохнуть. Как же к ней подступиться? Он сделал глубокий вдох и посмотрел в грязно-серые глаза Сильвии.

– Сестра Мария Лука, – начал он, – Сильвия.

Когда он произнес ее настоящее имя, ее глаза сузились, но она не отвела взгляда.

– Сильвия, считайте меня священником в исповедальне. Что бы вы мне ни рассказали, это останется между нами. Расскажите мне правду, я прошу вас. – (Ведь в конечном счете к этому все и сводится – к поискам правды.) – Расскажите мне правду о том, что случилось с Оливией.

Пришлось с силой приналечь на калитку. Он чувствовал себя незваным гостем. Он и был незваным гостем. На ветке яблони повис обрывок желтой полицейской ленты. Сад больше не был местом преступления. Бинки умерла естественной смертью, «от старости», как сказал Джексону патологоанатом. Джексон полагал, что так уйти из жизни сродни триумфу. Он надеялся, что Марли умрет от старости где-нибудь под яблоней, когда его самого уже давным-давно не будет на свете.

Настоящий заповедник. Под свесом крыши сновали летучие мыши, из-под ног Джексона лениво ускакала лягушка, и, несмотря на то что он освещал тропинку большим полицейским фонариком, продираясь через колючки и заросли сорняков в угол сада, он чуть не наступил на маленького ежика. Преодолевая почти непроходимые заросли ежевики, Джексон думал, как легко, в самом деле, здесь что-нибудь не заметить. Что-нибудь драгоценное. Недостаточно будет просто разгрести траву и залежи листьев. Хотя Джексон и не рассчитывал ничего найти. Не только потому, что вокруг было столько живности – в этих местах лису можно встретить в любом саду, – а просто потому, что драгоценная пропажа, как ты ни ищи, находится крайне редко.

Сильвия сказала, что надо искать в углу, за яблонями, за большим буком. Джексон не отличил бы бук от березы, он вообще не разбирался в деревьях, поэтому он пошел вдоль стены, пока та не уперлась в другую стену, и постановил, что это и есть угол.