Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 120 (всего у книги 241 страниц)
Похищение, облава и небольшой пожар
Китти, как обычно, бросили, предоставив ей свободу бродить по комнатам сестер в доме на Ганновер-террас. Комнату матери Китти тщательно обыскала уже несколько раз, но, к ее разочарованию, единственное, что удалось найти, – потертый мешочек под матрасом. Там были зуб, прядь волос, заплесневелая лапка какого-то животного и прочая мелочь. Китти не могла не понять, что это какие-то колдовские штучки. Она выбросила мешочек в канал – вдруг колдовство направлено на нее – и потом изобразила полное неведение, когда Нелли ее расспрашивала.
Она взяла из гардероба Бетти лисью горжетку, намотала ее на шею и накрасила губы помадой Ширли, кроваво-красной «Молинар». В комнате Эдит она «позаимствовала» два шиллинга из стоящей на туалетном столике шкатулки, инкрустированной иглами дикобраза. Визиты Китти в эту комнату не поощрялись, поэтому было интересно изучать вещи Эдит. На туалетном столике стоял флакон «Шалимара». Заинтригованная, Китти побрызгала им на запястья. Эдит вроде бы не пользуется духами.
К зеркалу был прислонен конверт, адресованный Эдит. Уже вскрытый, так что, с точки зрения Китти, законная добыча, хотя, будь он и запечатан, она, вероятно, все равно отпарила бы его. Письмо сегодняшнее. На листке бумаги размашистым мужским почерком написано: «Дорогая Эдит, просто подтверждаю, что мы сможем увидеться сегодня вечером. У Пиноли в семь. До встречи, А. х». Не просто «А.», а «А.» и дальше крестик – поцелуй! Без поцелуя это могла быть записка от кого угодно, хоть от пивовара, поставляющего пиво для клуба, но поцелуй превращал ее в нечто другое. Как ни слабо верится, у Эдит завелся поклонник.
Китти пришлось самой добираться до «Аметиста», поскольку никто не удосужился организовать кэб. Денег ей тоже никто не оставил, так что она считала себя в полном праве взять два шиллинга у Эдит. Китти вышла из дома и, зажав в руке два шиллинга, встала на тротуаре в тщетной надежде на такси – на Внешнем кольце их никогда не бывает, – и тут рядом притормозила машина.
Водитель потянулся через сиденье и опустил окно. Открыл пассажирскую дверь и улыбнулся Китти. Он выглядел иностранцем, вроде пухлого Рудольфа Валентино.
– Привет, малышка, – сказал он.
– Привет, – вежливо ответила Китти.
– Запрыгивай, я тебя подвезу. Если хочешь, покатаю. Что скажешь?
* * *
Ширли и Бетти имели обыкновение ездить в «Лисью нору» и «Фею» вместе. Они почти все делали вместе – они были «ирландские близнецы», родились в один год, только одна в начале года, а другая в конце. Сестры были очень разные, но и очень похожи между собой. Обе считали, что стиль важнее содержания. («Содержание бывает причиной войны, а стиль – очень редко», – говорила Ширли. «Из-за стиля можно получить разве что убийственный взгляд», – отвечала Бетти, довольная собой. Сестры считали себя остроумными.)
Нелли настояла на том, чтобы напичкать их образованием до отказа. После дорогой частной школы они вместе поступили в Кембридж и оставили по себе неувядающую память в женском колледже Гертон. Обе были кумирами однокашников – спортивные автомобильчики, наряды от модных портных, затейливые прически. Ширли единолично ввела в моду стрижку каре цвета воронова крыла, которую потом более или менее неудачно копировали все ее соученицы. Однокурсницы умоляли о разрешении прислуживать сестрам, быть у них на побегушках, сидеть у их ног перед угольным камином, поджаривая им крампеты[846]846
Крампеты – толстые английские лепешки из пористого теста.
[Закрыть] на медной вилке. И это только девушки. Юноши из мужских колледжей грозились самоубийством, предлагали геркулесовы подвиги, писали стихи. («Чудовищные», – говорила Бетти.)
Хоть сестрам и нравилось в Гертоне, они покинули альма-матер не оглядываясь. Орфей мог бы послать их спасать Эвридику из Аида.
Эдит была слишком полезна матери, чтобы та отпустила ее замуж, а Китти уже бросили на произвол судьбы, так что исполнение пиратских амбиций Нелли по проникновению в верхние эшелоны английского общества возлагалось на Бетти и Ширли. Она не успокоится, пока они не выйдут замуж за кого-нибудь, кто забрался на верхнюю ступеньку лестницы «Дебретта»[847]847
«Дебретт» – британское издательство, наиболее известное ежегодным справочником родословных английских дворян и помещиков, который издается с 1802 г.
[Закрыть]. Только дочери, не сыновья – насчет тех она будет рада, если они вообще женятся, хоть на ком. Особенно Рамзи.
Ширли в последнее время часто видели в обществе второго сына герцога, юноши по имени Ролло, которого Нелли усердно окучивала для блага дочери. Безрезультатно. Ширли говорила, что Ролло милый, но она видала более мужественных мужчин даже в кордебалете «Паласа». Она противилась матримониальным амбициям матери. Она хотела «стать кем-то». («Но ты же уже кто-то», – говорила Нелли.)
Нынешний поклонник Бетти, тот самый, с серебряным перочинным ножиком, не числился в «Дебретте». Он был канадский железнодорожный магнат-миллионер, что в глазах Нелли придавало ему определенный вес. Но, возможно, недостаточный. Для Нелли деньги без титула почти так же никуда не годились, как титул без денег. Война, к разочарованию Нелли, оборвала древние родословные. Сыновья и наследники, принесенные в жертву высшему благу, больше не могли жениться на Ширли и Бетти, а все деньги знатных родов теперь уходили на содержание имений.
* * *
«Лисья нора» на Уордор-стрит была любимым клубом Бетти: джазовое заведение с американским баром, ямайским оркестром и стеклянным полом, под которым переливались разными цветами огни. После полуночи здесь начиналась вакханалия. Она привлекала клиентуру, состоящую из богемных мужчин и женщин полусвета, а также людей всех цветов кожи и вероисповеданий, в дружеском хороводе, как Вавилон до смешения языков. Актеры кордебалета, все еще в полном сценическом гриме, часто являлись сюда прямо со своих выходов на бис и вливали в себя «бренди фэнси», будто умирали от жажды.
Гости любили Бетти. В иные вечера она не сходила с калейдоскопического танцпола ни на минуту от открытия до закрытия клуба. И Бетти, и Ширли превосходно танцевали, почти на профессиональном уровне, в отличие от Эдит, у которой были обе ноги левые. («А может, и все три», – говорила Бетти.) Сестры подумывали открыть танцевальную академию в одном из клубов: члены клуба платили бы дополнительно, чтобы научиться новейшим танцам или отработать уже знакомые. Нелли пока пережевывала эту идею, как корова жвачку. Ширли и Бетти сомневались, что она когда-нибудь ее переварит.
Нелли старалась держаться подальше от «Лисьей норы». Там она чувствовала себя старухой. Ей было комфортнее наносить случайные визиты за угол от «Лисьей норы», в «Фею», маленькое изящное заведение с претензией на изысканность. Здесь танцы были важнее всего, все хостессы набирались из лучших танцевальных школ, некоторые даже из мюзик-холлов, а еще в «Фее» был полностью женский оркестр и управляющая-женщина, которая носила мужской вечерний костюм, скроенный по ее великолепной фигуре. Мужчин отсюда не гнали, но женщины часто танцевали друг с другом – явление, нередкое и за пределами клуба, ведь война забрала с танцпола так много мужчин и не вернула обратно.
Бетти и Ширли знали о существовании клубов (возможно, более укромных), куда женщины ходили специально ради подобных вещей (Бетти и Ширли не возражали – они считали, что женщины должны держаться вместе), но «Фея» привлекала более благопристойную публику – довольно чопорные квикстепы и множество веселых извинений, когда танцоры путались, кто мужчина, а кто женщина.
Тут была стойка с холодными закусками, очень популярная – два шиллинга шесть пенсов за сэндвич, и с маслом, а не с маргарином. Бутерброды готовила всю ночь напролет в задней комнате женщина по имени Берта, глухонемая, у которой среди прочих предметов костюма неизменно фигурировало посудное полотенце – даже когда она шла домой.
Талант Ширли к шарадам пригодился в общении с Бертой. Ширли всегда мечтала о сцене. Нелли недоумевала. «Необязательно выходить на сцену, чтобы играть, – говорила она. – Жизнь – это одна длинная постановка». А комедия или трагедия – как посмотреть, верно ведь? Но Ширли стояла за нюансы. Ничего, потом поймет, мрачно говорила Нелли.
Их работа заключалась в том, чтобы каждый вечер проверять, всё ли в порядке, все ли на месте, достаточно ли денег в кассе, а затем оставалось только завести пружину и отпустить. Как заводную игрушку.
Только не сегодня. Когда Бетти и Ширли прибыли в «Фею», там творилась страшная суматоха. Большинство гостей стояли на тротуаре снаружи, будто зеваки на променаде. Тонкая струйка дыма поднималась откуда-то из недр клуба, и действительно, одновременно с Бетти и Ширли прибыла пожарная машина, шумно звеня всю дорогу от пожарного депо на Шафтсбери-авеню, – словно актер, чей выход назначен почти под занавес.
Занавес над драмой вскоре опустился, и жертвы оказались незначительными: угол кухни выведен из строя, и Берта обожгла руку, когда выворачивала ведро с пищевой содой на огонь.
– Умница, – с восхищением сказал пожарный, обращаясь к Ширли. – От воды все мигом заполыхало бы.
Пожарный, похоже, был старшим, отвечал за операцию, и Ширли ловила каждое его слово, а также цеплялась за его надежный локоть, утверждая, что нетвердо стоит на ногах от шока. Во время войны Ширли была слишком молода, чтобы оценить мужчину в форме с эстетической точки зрения. Теперь она достаточно повзрослела.
Берта сидела на тротуаре, и ей оказывала первую помощь медсестра из больницы Святого Фомы, постоянная посетительница «Феи». Неужели Берта устроила пожар? Может, посудное полотенце случайно взметнулось и задело огонь конфорки на плите? Берта немо, но энергично отрицала такую возможность.
Потребовалась длительная пантомима между Бертой и Ширли, чтобы выяснить подробности случившегося. Заднюю дверь открыла невидимая рука, когда Берта была поглощена приготовлением яичного салата для сэндвичей (она отчитывалась очень подробно). Конечно, она не могла услышать дверь, но ее насторожил мерзкий запах керосина. У нее отличное обоняние.
– Один орган чувств компенсирует потерю другого, – объяснила Ширли пожарному, которого уже утомила истеричная атмосфера «Феи». Какой-то идиот устроил пожар, они убедились, что пожар потушен. Это было все, что интересовало пожарного. Он отцепил Ширли от своего локтя.
Берта, однако, продолжала драматическое повествование через посредничество Ширли. Она дала понять, что обернулась и увидела горящую тряпку, брошенную в сторону газовых горелок, и тут же, больше инстинктивно, чем намеренно, смогла потушить огонь, высыпав на него соду. И нет, она не видела лица того, кто бросил тряпку.
– Поджог? – Пожарный проявил слабый интерес. – Вам лучше связаться с полицией.
Бетти и Ширли в унисон пообещали непременно так и сделать. На самом деле и не собирались. Скорее Тутанхамона воскресят с помощью искусственного дыхания, чем Нелли согласится на вмешательство полиции.
– Она решит, что это мы виноваты, – сказала Бетти сестре, когда началась уборка.
– Я знаю, но мы тут ни при чем.
– Все равно она решит, что это мы виноваты.
Пожарная машина уехала, гости вернулись в клуб, не смущаясь копотью и запахом гари. Берту отправили домой с пятью фунтами из кассы, которые выдала Ширли. Несколько гостей вызвались продолжить изготовление сэндвичей в ее отсутствие. Кокеров всегда удивляла готовность посетителей ночных клубов помогать за кулисами. Скорее ради новизны, чем из альтруизма. Эти люди обожали катастрофы.
* * *
– Все в порядке? – спросила Нелли, когда Ширли и Бетти прибыли в «Аметист».
Она имела в виду «Фею» и «Лисью нору», а не душевное, телесное и умственное благополучие дочерей. Такими вещами Нелли редко интересовалась. Перед ней стояла маленькая стеклянная тарелочка с ирисками, и она задумчиво жевала одну, пристально разглядывая дочерей. Нелли умела заставить собеседника почувствовать, что он лжет, даже если он говорил правду.
– Небольшой пожар на кухне в «Фее», – смело сказала Бетти, стойкая перед лицом ежевечернего материнского допроса.
– Сразу же потушили, – поспешно добавила Ширли. – Хотя…
– Хотя?
– Похоже, его начали намеренно.
– Ну и ну, – сказала Нелли и положила в рот еще одну ириску. – Давайте подробности.
* * *
Нелли не в первый раз сталкивалась с пожаром. У нее был клуб «Везучая кошка», приобретенный вскоре после «Аметиста» и несколько лет назад сгоревший дотла после закрытия на ночь. «Везучая кошка» оказалась действительно везучей, потому что всего за несколько недель до ее уничтожения Нелли купила страховку – как раз против пожара. Пожар признали несчастным случаем. Весомее всего оказалось свидетельство Мэддокса. («Я заметил неисправную проводку».) Жертв не было, кроме, по иронии судьбы, кошки, которая жила в помещении для контроля популяции грызунов. На пепелище нашли несколько мелких косточек. Нелли соврала расстроенным дочкам, что кошка сбежала, переселилась куда-то еще.
– Чего не знаешь, о том не страдаешь, – сказала она Мэддоксу. Но сама в это не верила. То, чего не знаешь, почти наверняка для тебя опасно. Нелли предпочитала знать всё.
Она продолжала размышлять над новостями из «Феи», сидя у себя в кассовой будке. Операция проведена неуклюже, но все равно, если бы не быстрая реакция Берты, все посетители клуба могли бы сгореть дотла, и Нелли, вероятно, села бы за преступную халатность, если не за непредумышленное убийство, а может, даже и за предумышленное, и ей пришлось бы уйти из дела. Что, предположительно, и было целью. Это Мэддокс, некому другому.
* * *
Рамзи уже собирался покинуть «Сфинкс» на ночь, когда начался страшный переполох. О нем возвестил донесшийся с верхней площадки лестницы звук клаксона, похожий на клоунский рожок (позже Рамзи понял, что это был сигнал от швейцаров), после чего задрожал и затрясся пол, будто началось землетрясение. Заскрежетали шестерни, и бар со всеми его бутылками – и с Герритом, все еще стоящим за стойкой, – начал исчезать.
Рамзи с большим опозданием перестроил свой озадаченный мозг и понял, что бар и впрямь вращается, подобно паровозу на поворотном круге или театральной сцене при смене акта. Совсем как в недавно виденной Рамзи постановке, где вся сцена поехала по кругу, открывая совершенно другие декорации. «Землетрясение» было работой скрытого двигателя, приводящего в движение механизм. Там, где раньше был бар, уже осталась только крашеная стена, а бар – и Геррит вместе с ним – исчезли. Рамзи странно расстроило, что бармен не помахал на прощание, исчезая из виду. Куда он делся? Вернется ли он?
Пока Рамзи был заворожен этим хитрым фокусом исчезновения, девушки, привратники и официанты, не говоря уже о посетителях «Сфинкса», отработанными движениями убирали стаканы, бутылки и все прочие признаки нарушения законов о лицензировании алкоголя. К тому времени, как полицейские неуклюже ввалились в клуб, на виду не осталось ничего незаконного, лишь фальшивая атмосфера добродетели.
Красная бархатная занавеска отодвинулась, Геррит вразвалочку вышел из подсобки, как плохой актер на сцену, и сказал:
– Проблема, офицеры?
Рамзи уставился на него, онемев. В клубе есть секретная дверь в подсобку? И никто не счел нужным рассказать ему о трюке с баром? Чего еще он не знает? Он ведь, предположительно, руководит этим клубом!
– Все в порядке, приятель? – сказал Геррит, снова (довольно сильно) хлопнув его между лопаток. – Хитро, а?
Через час недовольная полиция ушла, бар вернулся на место, и веселье возобновилось. Геррит легким кивком указал Рамзи на красную бархатную занавеску. Геррит прав, подумал Рамзи, мне определенно нужно чем-нибудь успокоить нервы.
* * *
Поскольку, чтобы попасть в «Сфинкс», нужно было идти вниз, к выходу неизбежно приходилось подниматься. Такой уклон коридора явно противоречит логике, верно ведь? Гораздо лучше было бы приложить некоторые усилия в начале вечера, зато с легкостью ускользнуть в конце.
Рамзи двигался медленно. Проход освещали очередные светильники в восточном стиле – газовые лампы с открытым пламенем, замаскированные под факелы. Для столь любимой матерью «атмосферы», несомненно. Рамзи был уверен, что они опасны. Виноват ли он будет, если в «Сфинксе» начнется пожар, если вся беспутная толпа сгорит заживо или затопчет друг друга насмерть, пока оркестр играет «Весело нам»?
Дрожащий, жуткий отсвет языков пламени падал на иероглифы. От лампового газа Рамзи снова замутило. Ему казалось, будто он превращается в плод собственного воображения. (Возможно ли такое вообще? Может быть, это полная бессмыслица? Может быть, вообще всё на свете – полная бессмыслица?)
Засквозило холодом – это значило, что привратники начали пускать посетителей, и через несколько секунд на Рамзи набежала сверкающая волна людей и тут же схлынула в клуб, а его оставила на мели. Надо выйти на свежий воздух. Он снова прошел под маской Тутанхамона, почти ожидая, что она заговорит.
У него в венах курсировало столько наркотиков, что он уже начинал разделяться на несколько Рамзи, разные ноты в гамме, а он был одним гармоничным аккордом. Хватит уже искать метафоры, его сейчас от них стошнит.
– Мистер Кокер? – сказал один из вышибал. – Мистер Кокер, вам нехорошо?
Вышибалы, крепкие ребята с бычьими плечами, которые могли бы тянуть плуг, все еще были в громоздких зимних шинелях. Двадцать семь шиллингов за зимнюю, двадцать пять – за летнюю, послышался в голове у Рамзи голос матери. Она ходячий гроссбух. У нее все имеет свою цену. Будь у нее возможность заложить своих детей в ломбард, она бы это сделала. (Нет, только Китти, сказала она.)
– Нет, все в порядке, спасибо, – неловко сказал Рамзи, делая огромное усилие, чтобы не распасться окончательно и не исчезнуть навсегда. – Я теперь в «Аметист». Спокойной ночи.
* * *
Рамзи шел по тускло освещенным проулкам, и у него появилось неприятное ощущение, что за ним кто-то следит. Или что-то. Что-то злое. Как там у Шекспира? Посещенье душегуба. Да, именно такое предчувствие. «Пальцы чешутся» – неплохое название для романа[848]848
Ср.: «Пальцы чешутся. К чему бы? К посещенью душегуба» (У. Шекспир. Макбет. Акт IV, сц. 1. Перев. Б. Пастернака). В английском оригинале: «By the pricking of my thumbs / Something evil this way comes». Также «By the Pricking of My Thumbs» – заглавие романа Агаты Кристи, выпущенного на русском языке под названием «Щелкни пальцем только раз».
[Закрыть].
Ему стало еще страшнее, когда повсюду забрезжили тени, похожие на дым. Черная кошка перешла дорогу, совершая ночной обход территории. Это к удаче или нет? Рамзи не мог сообразить. Почему-то он припомнил мумифицированную кошку в «Сфинксе», а эта мысль привела к египетским мумиям в целом и оттуда очень быстро вернулась к Тутанхамону и его проклятию.
Что за дрянь вколол ему Геррит сегодня вечером? Рамзи предполагал, что это кокаин, – Геррит называл его «пылью радости» (произнося это как «пыль йадости», что как-то приглушало ликование). Как правило, это был именно кокаин, хотя иногда Геррит давал ему морфин, прекрасный, но непрактичный, а однажды – героин, после которого Рамзи изнемогал от желания получить еще, но Геррит отказал. Кокаин не вызывал у Рамзи такой нервозности, а обычно приводил в радостное, бодрое состояние, превращал в улучшенную версию, готовую быть послушным адъютантом в полку Кокеров.
Нивен предупреждал брата, что сейчас на рынке ходит «плохая дурь» и не следует принимать что попало, полученное от кого попало. Рамзи тогда решительно клялся, что вообще ничего не принимает. Сейчас сердце стучало в груди, как мотор, идущий вразнос. Возможно, Нивен прав насчет плохой дури.
Теперь Рамзи был совершенно уверен, что за ним следят: каждый шаг, казалось, отзывался эхом чьих-то чужих шагов, но всякий раз, когда он оборачивался, никого не было видно. Улицы пустовали, даже обычные патрули из проституток куда-то делись. Все казалось зловещим, словно он попал в рассказ Эдгара По.
И вдруг, господи помилуй – мумия! Настоящая египетская мумия плелась к нему, шатаясь и развевая бальзамировочными пеленами. Его кошмары ожили. Мумия, похоже, разматывалась на ходу, дерганой походкой двигаясь по тротуару. Все ближе и ближе. Рамзи застыл, парализованный зрелищем. Может, он сошел с ума? Большинство людей искусства, вероятно, в той или иной степени безумны. Это почти что знак отличия.
И тут он услышал пьяные возгласы и смех и увидел, что за мумией следует малютка Бо-Пип, затем большой пузатый медведь, а замыкает шествие арлекин с лицом, скрытым маской, с угрожающе поднятой деревянной битой.
Это не юноша-фараон явился с того света по душу Рамзи, а всего лишь безобидная компания пьяных гуляк в маскарадных костюмах.
Относительно безобидная. Внезапно они окружили его, смеясь и толкаясь, уже не такие благодушные, какими казались поначалу. Рамзи вспомнил, как над ним издевались соученики в школе. Вблизи от медведя несло – маскарадный костюм, конечно (по крайней мере, Рамзи на это надеялся), – а Бо-Пип при ближайшем рассмотрении оказалась мужчиной. Под костюмами может скрыться кто угодно, задумавший что угодно. Пугающая мысль.
Рамзи удалось вырваться из сомнительных объятий гуляк и убежать.
* * *
– В «Сфинксе» всё в порядке? – встретила его Нелли.
– Да.
– А Летучий Голландец как там?
– Как всегда.
– А ты?
– Я?
– Да, ты. – Пронзительный взгляд Нелли буравил его насквозь. Словно он на скамье подсудимых, а мать – одновременно обвинитель, судья и присяжные. – Рамзи, ты что-то натворил?
– Нет!
– Ничего не случилось?
– Ну да, была полицейская облава, но все обошлось. Хотя, вообще-то, ты могла бы и рассказать мне о трюке с баром.
– Не ворчи, – сказала Нелли. – Тебе это слишком идет.
– Ты знала про облаву? Наводка от Мэддокса? Я думал, он нам больше не друг.
– Так и есть, – сказала Нелли. – У нас теперь другой друг.
* * *
Последней явилась Китти: вся растрепанная, глаза дикие, помада от «Молинар» размазана, лисья горжетка взъерошена.
– Что с тобой? – резко спросила Нелли.
– Ничего особенного, – сказала Китти. Она не хотела рассказывать о происшествии, зная, что сама же и выйдет виноватой.
– Попробуй еще раз. – Нелли пристально смотрела на Китти, Китти смотрела в ответ. Война на истощение. Наконец Китти сдалась.
Несмотря на свое природное легкомыслие, Китти вежливо отклонила предложение мужчины, поскольку из болтовни сестер усвоила, что в предложениях «покатать» кроется что-то смутно омерзительное. Поэтому, когда он протянул руку, схватил ее за локоть и попытался затащить в машину, Китти билась, как рыба на крючке, вопя во все горло «Убивают!», пока мужчина не отпустил ее. Он рассмеялся и сказал, что она «не стоит хлопот» – фраза, которая, к сожалению, будет преследовать Китти всю жизнь.
– Что за мужчина? – спросила Нелли.
– Не знаю.
– Мэддокс?
– Нет, того я знаю. Это была не его машина.
– Что за машина?
– «Мерседес-бенц», желтый. Модель «спортс-фаэтон». – Китти разбиралась в машинах, она изучала автомобильные журналы Нивена, собираясь когда-нибудь купить «роллс-ройс».
– Вот как, – задумчиво произнесла Нелли. Это не было похоже на вопрос.
– Он очень хотел меня покатать.
– Вот как.
* * *
Теперь Китти думала, что, возможно, он и не сделал бы ей ничего ужасного, а просто запер бы где-нибудь (она представила себе соломенную подстилку и добродушного тюремщика) и регулярно приносил бы полные тарелки намазанных маслом тостов, пока мать не заплатила бы выкуп. Согласилась бы Нелли заплатить? И если да, то сколько? Был, конечно, и другой вариант, где мужчина мог сделать с Китти что-то ужасное, но вознаградил бы бесконечным запасом булочек в сахарной глазури, лимонада и прочих приятностей, и она каталась бы как королева на заднем сиденье его желтой машины. Сейчас ее кольнуло сожаление об упущенном – возможно, интересном обороте событий. В следующий раз, когда этот – или любой другой – мужчина предложит ее покатать, она вполне может согласиться, просто желая посмотреть, что будет.
– Любопытство сгубило кошку, – сказала Нелли, словно читая ее мысли. – И котят тоже.
* * *
Итак, началось, подумала Нелли. Первые залпы врага – поджог, похищение и налет полиции. Три попытки, и все провалились. Почерк Мэддокса чувствовался во всем, что касалось облавы и пожара. Но не похищения. Желтый «мерседес-бенц» стоял у «Горинга», когда она приехала туда сегодня днем. Вряд ли в Лондоне их много.
– Это мистера Аццопарди машина? – спросила она у швейцара.
– Не могу знать, мадам. – Швейцар ухмыльнулся, пряча в карман полученную от Нелли фунтовую банкноту.
Аццопарди пытался напугать Нелли, в то время как Мэддокс стремился ее уничтожить – точнее, уничтожить ее бизнес, что для нее было одно и то же. Мэддоксу нужны клубы, а Аццопарди, похоже, затеял какую-то игру. Нелли не любила игры, вдруг да проиграешь.
Нелли погрузилась в себя. Ей надо было подумать.
