Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 76 (всего у книги 241 страниц)
«Сааб» он загнал на многоэтажную парковку «Меррион-центра» еще вчера, только приехав в Лидс. А с собакой в машине как полагается поступать? То и дело видишь, как собаки выглядывают из заднего окна или сидят рядом с водителем, хлопая ушами на ветру, но пес в машине – гарантия несчастного случая. Когда Джексон служил в полиции, одна женщина погибла в автокатастрофе. Дала по тормозам на светофоре, а ее далматинец, сидевший сзади, полетел дальше. Сломал ей шею. На редкость глупая смерть.
Собака запрыгнула на заднее сиденье, словно там ей самое место, однако альфа-самец Джексон сурово сказал:
– Нет.
Собака растерялась, но хотела угодить и уставилась Джексону в лицо, ища подсказок.
– Сюда, – сказал Джексон, указав на коврик перед пассажирским сиденьем; собака прыгнула, куда велено, и устроилась поудобнее. – Ну ладно, – сказал Джексон, удостоверившись, что пес не станет ракетой летать по салону. – Поехали баб поищем.
В плеере заиграли «Ковбойские сапоги» Кендел Карсон[546]546
Кендел Карсон (р. 1965) – канадская кантри-певица и скрипачка. «Ковбойские сапоги» (Cowboy Boots) – нежнейшая баллада с альбома Alright Dynamite (2009), в которой лирическая героиня вдумчиво покупает себе одежду и выслушивает комплименты.
[Закрыть] – отнюдь не мужицкая песня, несмотря на название.
Он завел машину и поправил зеркало заднего вида. Снова удивился, увидев свою стрижку военного образца.
Линда Паллистер жила в обыкновенном блокированном доме возле парка Раундхей. Шторы задернуты, хотя еще не вечер. Дом словно в трауре. Джексон позвонил в дверь, громко постучал – нет ответа. Попробовал черный ход – то же самое. Таинственно отсутствующая Линда Паллистер продолжала таинственно отсутствовать.
Джексон постучал к соседям. Удача улыбнулась: ему попалась соседка («миссис Поттер»). Известный типаж – в это время суток они обычно сидят за кружевными занавесочками, смотрят повторные показы «Чисто английских убийств» или «Пуаро»,[547]547
«Чисто английские убийства» (Midsomer Murders, с 1997) – детективный телесериал английской сценаристки Кэролайн Грэм. «Пуаро» (Agatha Christie’s Poirot, с 1989) – детективный телесериал по произведениям Агаты Кристи с Дэвидом Суше в роли Эркюля Пуаро.
[Закрыть] а рядом чайник и тарелка шоколадного печенья. Бесценные свидетели, потому что всегда держат ухо востро.
– Вчера вечером к ней кто-то приходил, – с готовностью отрапортовала миссис Поттер. – Мужчина, – со смаком прибавила она.
– А сегодня вы ее видели?
– Не помню. Я же не круглые сутки за соседями слежу – не понимаю, с чего бы людям так думать.
– Ну разумеется, миссис Поттер, – якобы сочувственно поддакнул Джексон. Подобная тактика ему не помогала (особенно с женщинами), но это ведь не повод бросить попытки. – Слушайте, – он вынул из бумажника визитку, вручил женщине, – если она вернется, вы не могли бы ей это передать и попросить ее мне позвонить?
– Частный детектив? – прочла она. Сочувствие не пригодилось – одних частных расследований хватило, чтобы она сказала: – Меня Дженис зовут. – Она понизила голос, будто Линда Паллистер их подслушивает. – А зачем вам Линда? Можете сказать?
– Могу, но тогда мне придется вас убить, – ответствовал Джексон,
На миг ему почудилось, что она поверила. Он улыбнулся. Ага, нынче он дарит женщинам дешевые удовольствия только так.
В доме Трейси Уотерхаус в Хедингли копошилась жизнь, но, увы, эту жизнь вела не Трейси. Дверь нараспашку, какой-то мужчина складывал инструменты в фургон. Трейси, сообщил он Джексону с восточноевропейским акцентом (типичный польский строитель, решил Джексон), уехала утром, а когда вернется, он не знает.
– Надеюсь, вернется, – засмеялся он. – Она мне денег должна.
Джексон представился давно потерянным двоюродным братом Трейси, но поделиться с ним номером ее мобильного строитель отказался.
– Она любит уединение, – пояснил он.
Похоже, вместо цистерцианских аббатств Джексон теперь коллекционирует женщин, пропавших на поле боя.
* * *
Из машины на стоянке он позвонил Трейси на мобильный. Включилась голосовая почта, и он оставил сообщение. В машине пахло фрезиями – любимые цветы Эми. Почему в свадебном букете были не они, а недоумочные рыжие ромашки? Теперь ей безразличны все цветы на свете. И все из-за Ивана. Ну понятно, все вали на него. Он выходит в субботу, приятель Барри из тюремного персонала сообщил ему дату и время. Уж Барри его встретит.
Он носил фрезии Сэму на могилку. Не говорил Барбаре, как часто приходил. Они ездили поодиночке. Барбара оставляла вещи, от которых его мутило, – плюшевых мишек, игрушечные грузовики. Барри всегда приносил фрезии.
Он поискал в карманах визитку этого Джексона – нету визитки. Позвонил Трейси в «Меррион-центр», ответил этот записной идиот, сказал, что Трейси заболела. Позвонил ей домой, выслушал стандартное обращение автоответчика. Наконец позвонил на мобильный, оставил сообщение. Снова позвонил, опять оставил сообщение. Вспомнил еще кое-что, оставил третье.
Что-то назревает – что бы это могло быть? У Трейси нет двоюродных сестер. Никакой родни, она единственный ребенок единственных детей. В Солфорде – как пить дать никого. Надо ее предупредить: пахнет жареным. Линда Паллистер говорила, частный детектив «Джексон» что-то вынюхивает, и вот этот болван заявляется на Миллгарт и ищет Трейси. Кэрол Брейтуэйт. Звоночек не звонит? Да целый колокол, ешкин кот, звонит по умершим, будит живых. Позвони в колокол, разбуди мертвецов.
До несчастья с Эми он жалел Трейси – бедная тетка, пожертвовала материнством ради работы. Такие доживают до менопаузы и вдруг понимают, что детей нет, их ДНК умрет вместе с ними и никто никогда не станет любить их, как любил бы ребенок. Грустно-то как. Но после несчастья с Эми он Трейси завидовал. Она не живет с непереносимой болью каждую секунду что ни день.
Он завел мотор, поехал на кладбище и всю дорогу вдыхал запах фрезий.
* * *
– А теперь мы домой? – спросила Кортни, когда они вышли из «Тойз-Ар-Ас» и Трейси снова пристегнула ее в машине.
Багажник набит всякой ерундой, главным образом пластмассовой. Всевозможные микроскопические морские обитатели из глубин времен, что оседают на океанском дне и в один прекрасный день всплывают к жизни диснеевским «Чайным сервизом для фей».
Еще Кортни попросила маскарадный костюм, розовое платьице феи, с крылышками, волшебной палочкой и тиарой. Захотела переодеться в машине и теперь окаменело восседала сзади – вылитая королева на коронации.
– Домой ли мы? – задумчиво повторила Трейси, словно это не простой вопрос, а философская головоломка. Что такое для Кортни «домой»? Где у нее дом? В несомненно убогом логове Келли? Или где?
Есть вещи, которые можно делать с детьми, а есть вещи, которых делать с детьми нельзя. Всю свою карьеру Трейси наблюдала то, что с детьми делать не полагается. Строить песочные замки на пляже, кормить уток хлебом, пировать на клетчатом одеяле в парке – это можно. Красть их (а также многое другое) – нельзя. Итак? Она забрала себе чужого ребенка.
– Вообще-то, нет, – сказала Трейси. – Мы пока не домой. У нас еще пара дел.
На то, чтобы выдоить досуха счет в банке, потребовалось полчаса. Девочка успела поглотить банан и яблоко. Трейси, зная процедуры борьбы с мошенничеством, захватила паспорт, что не помешало кассиру вести себя так, будто она грабит банк. Повсюду видеокамеры, а у нее в сумке тридцать штук наличными. Поневоле виновато заерзаешь.
Затем они отправились к адвокату, и Трейси велела ему продать ее дом. Адвокаты – медлительные твари; пока вырвешься из конторы, пройдет почти два банана. Можно ли передознуться бананами? Трейси так и слышала материн голос: «Если будешь питаться чипсами с сыром и луком, сама превратишься в чипсы». (А вот и не превратилась.) Бананы маленькие, «мини», как сообщалось на ценнике в супермаркете. Трейси съела один в машине – как люди справлялись, когда не было бананов? Что значит «мини», если это банан? Она однажды арестовала мужика, торговавшего детским порно, так вот у него одно видео называлось «Мини-радости». Отнюдь не невинно. И так повсюду.
– А теперь мы домой? – спросила Кортни, когда они снова загрузились в машину.
Привыкла, что ее пинают туда-сюда, как бильярдный шар. Дети не решают, куда им ехать и с кем.
– Уже скоро. Сначала повидаемся с одним человеком. – В зеркале Трейси увидела, как скривилась Кортни, и прибавила: – Он хороший.
Ну, во всяком случае, неплохой, если память не изменяет. На первый взгляд. К тому же вор, жулик и ловчила, но ребенку об этом знать не обязательно. Он жил во внушительном доме в Олвудли, купленном, несомненно, на доходы с преступной жизни, и надо отдать ему должное – открыв дверь и узрев Трейси в обществе маленькой розовой феи, он и бровью не повел.
– Суперинтендент, – радушно молвил он, – с подругой. Какой приятный сюрприз.
– Я на пенсии, – ответила Трейси.
– Я тоже, – промурлыкал Гарри Рейнольдс. – Прошу вас, входите же.
Щеголеватый мужичок – галстук, стрелки на бежевых саржевых брюках, изящные шлепанцы вполне сойдут за туфли – и уже давненько получил бесплатный проездной на автобус, хотя вряд ли Гарри Рейнольдс путешествует общественным транспортом – возле дома у него стоит «бентли».
Он провел их в просторную гостиную – шикарные двери в патио, а прямо за ними пруд с карпами, словно Гарри Рейнольдс предпочитал созерцать дорогих рыбин, не покидая родного шлюза.
Внутри по стенам школьные фотографии в рамочках – двое детей, мальчик и девочка. Трейси распознала форму платной начальной школы, чье название так и не научилась произносить.
– Внуки, – гордо пояснил Гарри Рейнольдс. – Бретт и Эшли, десять лет и восемь.
Очевидно, Бретт – мальчик, а Эшли – девочка, хотя в наше время ни в чем нельзя быть уверенной. В остальном интерьер чудовищен: большие стеклянные вазы, вероятно считавшиеся «искусством» в семидесятых, сентиментальные фарфоровые безделушки – клоуны с воздушными шариками, грустные дети с собаками. На одной стене – огромные латунные часы-солнце, на другой телевизор невообразимых размеров транслировал футбольный матч. Преступление окупается. Пахло, как ни странно, выпечкой.
– Не хотела отрывать вас от футбола, – вежливо сказала Трейси, хотя констеблем годами патрулировала грязные домашние матчи «Лидс Юнайтед» и сейчас с восторгом запустила бы в экран молотком покрупнее.
– Нет-нет, – ответил Гарри Рейнольдс. – Дерьмовая игра – прошу извинить мой французский, лапуля, – прибавил он для Кортни. – И это «Скай-плюс», не прямая трансляция, посмотрю потом.
У него был йоркширский акцент, из тех, что Трейси полагала «амбициозными». У Дороти Уотерхаус был такой.
Гарри Рейнольдс выключил телевизор и усадил гостий на пухлые диваны, огромные, как баржи, обитые старомодной розовато-лиловой кожей. Сколь недостойно закончила свои дни какая-то корова. Гарри Рейнольдс извинился и отбыл за «освежительным». Солнце поджаривало сад, но окна и двери затворены – весь дом герметично закрыт, внешний мир не проберется. Блузка липла к спине Трейси. Пояс огромных штанов рассекал напополам. За день она всегда распухала. Как это до такого дошло?
Кортни сидела и молча смотрела в окно. Может, Келли накачивала ее наркотой? Ничего нового, раньше матери галлонами спаивали детям опийную настойку, чтоб те не шумели. Люди и не догадываются, скольких детей сейчас подкармливают транквилизаторами и снотворным. Будь воля Трейси, она бы многих родителей стерилизовала. Вслух не скажешь – ну еще бы, становишься вылитая наци. Но от правды никуда не деться.
У Трейси зазвонил мобильный. «К Элизе». Она вытащила телефон из сумки, – вероятно, опять звонит безмолвный друг. Взглянув на экран, поморщилась. «Барри». Подкатил страх, – может, он что-то выяснил про Кортни? Она дождалась, пока не включится голосовая почта.
Гарри Рейнольдс вернулся с чайным подносом. Опять «К Элизе». Опять Барри. Опять голосовая почта.
– Что-то не так?
– Кто-то донимает, – отмахнулась Трейси.
И опять «К Элизе». Да господи боже, подумала она, Барри, исчезни наконец.
– Могу посодействовать, хотите?
Интересно, что для Гарри Рейнольдса означает «посодействовать»?
– Нет, – сказала Трейси. – Наверное, телефонные роботы звонят. Из Индии или из Аргентины.
– Провались эти черные, – ответил Гарри Рейнольдс. – Куда ни плюнь, везде они. Да, нынче жизнь не та, что прежде. – Он поставил поднос. Чайник, чашки с блюдцами – красивый фарфор, – апельсиновый сок и тарелка с булочками. Масло, чуть-чуть джема. Он подтолкнул тарелку к Трейси. – Свежая партия, прямиком из печи, сам пек, – сказал он. – Надо делом заниматься, а?
– Да уж, – сказала Трейси. – Дела, дела.
Хотела воздержаться от булок, но не нашла в себе сил. Весь день колесит на двух зерновых батончиках и куске полудохлого пончика. Ах да, и на двух печеньях «Джаффа». И на ролле с тунцом на пикнике. И на пакете чипсов с солью и уксусом. И на горстке морковных палочек, хотя их можно и не считать. Надо же, сколько набралось. В прошлом году она вступила в клуб «Мир похудения», пришлось вести «пищевой дневник». Вскоре она стала сочинять. Хлебцы «Райвита», творог, сельдерей, два яблока, банан, салат с тунцом на обед, курица гриль, зеленая фасоль на ужин. Не могла сознаться, каким мусором питается целый день. В первую неделю набрала вес, больше в клуб не пошла,
– И малиновый джем сам варил, – сказал Гарри Рейнольдс. – Возле А – шестьдесят пять, прямо за Гайзли, есть местечко, там можно ягоды собирать. Знаете его?
– Что-то не припомню.
Ага, как же! Трейси в жизни своей ничего не собирала, только мразь с улиц да ромашки, хотя последние – скорее допущение, чем подлинное воспоминание. Она пожевала булочку. Теплая и масляная, а джем сладкий и терпкий. Она доела, стараясь не показать, до чего вдруг разыгралась алчность.
– Озорство, зато приятно, – засмеялся Гарри Рейнольдс, кусая булку.
Эти булки – будто намек на все, что Трейси в этой жизни пропустила. Например, ни разу не свернула с А65, чтобы самой собрать фруктов. Однажды ее вызвали туда на убийство, к югу от Отли. Проститутку взяли прокатиться – последний заезд, потом выбросили в канаву. Ходили слухи, что и Гарри Рейнольдс был не чужд – продавал девушек и порнуху в шестидесятые, – но все-таки, похоже, он не из таких. Озорство, зато приятно. Трейси припомнила, как мадам в Кукридже разносила херес и нечищеные орешки. Это в семидесятых. Отнюдь не невинно. Нора – вот как ее звали. Нора Кендалл.
– А вы знали Нору Кендалл? – спросила она.
– Ой, Нора, – засмеялся он. – Шикарная была женщина. Умела дела вести, – восхищенно прибавил он. – Совсем другие были времена, правда, суперинтендент? Грязные книжки с черного хода, да изредка мужчина перед школьницей макинтош распахнет. Невинность. – И он ностальгически вздохнул.
Трейси прикусила язык – лучше промолчать. Что-то не припоминала она никакой невинности.
– Нынче порядочную девушку от проститутки не отличишь, – сказал Гарри Рейнольдс. – Все одеваются как на панели и ведут себя так же.
– Да уж, – сказала Трейси.
Ты подумай – соглашается с Гарри Рейнольдсом. Но он прав – смотришь на девчонок, наряженных как шлюхи, субботним вечером ковыляют на каблуках по центру Лидса, пьяные вдупель, и думаешь: и вот ради этого мы бросались под колеса, давились зондами, терпели насмешки, унижения и наказания? Чтобы женщины вели себя хуже мужчин?
– Они теперь хуже мужиков, – сказал Гарри Рейнольдс.
– Это биология, – ответила Трейси. – Они ничего не могут поделать – надо привлечь самца, расплодиться, потом умереть. Как мухи-однодневки.
– О tempora, о mores,[548]548
О времена, о нравы (лат.).
[Закрыть] – сказал он.
– Я и не думала, что вы классицист, Гарри.
– Я как айсберг, суперинтендент. Глубоко залегаю. – Он блестящими вставными зубами куснул булку и продолжил задумчиво: – На планете слишком много народу. Оленей отстреливают, а людей нельзя.
Неприятный отзвук размышлений Трейси. В исполнении Гарри Рейнольдса – чистый фашизм; она ничего такого не задумывала.
Интересно, Гарри Рейнольдс заказывал убийства? Возможно. Трейси это беспокоит? Меньше, чем должно бы.
– Я так понял, наш друг Рекс Маршалл наконец отыскал восемнадцатую лунку, – сказал Гарри Рейнольдс.
– Мне он не друг, – пробубнила Трейси, набив рот углеводами. – Да и вам, я думаю, тоже.
– Члены одного гольф-клуба, – ответил он. – Это как масонская ложа. Ломакс, Стрикленд, Маршалл – все с вашим покорным сыграли раз-другой. Даже Уолтер Истмен в свое время.
– Не понимаю, почему меня это удивляет. – Трейси доела булку. – Гарри…
– Суперинтендент?
– Помните тысяча девятьсот семьдесят пятый?
– В июне в Хедингли – Кубок мира по крикету. Австралийцы против наших. Англия проиграла, девяносто три очка. В финале победили «Вестиндцы». Вот чего у черных не отнимешь – умеют они в крикет играть.
– Замечательно, но помимо крикета… Помните убийство Кэрол Брейтуэйт?
– Нет, – сказал он, глядя на своих карпов. – Боюсь, не помню. А что такое?
– Да ничего. Просто спрашиваю.
Кортни уже уничтожила сок и две булки и вроде бы слегка оживилась. Серебряная тиара набекрень, все губы в малиновом джеме. На диване рядышком лежит волшебная палочка. Кортни сжала кулачки, потом разжала – получились звездочки. Это у нее, вероятно, высшая оценка. Она взяла волшебную палочку – возвращается в строй.
– Ты уж поосторожнее, – покровительственно улыбнулся Гарри Рейнольдс. – Никаких заклинаний нам тут не надо.
Кортни уставилась на него.
– Да уж, болтушка она у вас, – сказал Гарри Рейнольдс. – Она вообще в себе?
– Ну естественно, – огрызнулась Трейси.
Потерла малиновый джем на лице Кортни – безрезультатно. Остались также ископаемые залежи ролла с тунцом, пончика и шоколада. Когда будем в супермаркете, придется перейти на следующий уровень. Влажные салфетки.
– Ну-с, суперинтендент, давненько мы не виделись, – сказал Гарри Рейнольдс. – Оба теперь на гражданке, а? Еще булочку?
– Нет, спасибо. Ну, может быть. Вы продолжайте. Правда завязали, Гарри?
– Мне за семьдесят, – сказал он. – Времени-то сколько прошло. У меня умерла жена. Рак. Ухаживал за ней до последнего, умерла у меня на руках. Но я не жалуюсь. Дочка замечательная, Сьюзен, внуки то и дело здесь, я их балую возмутительно, но почему бы и нет? В мое время все было иначе, получил по уху, а если повезет – к чаю хлеб с жиром дадут…
Трейси задремывала. Может, Гарри Рейнольдс не будет против – а может, и не заметит, – если она приляжет на этой гигантской бывшей корове и слегка соснет?
– …и, конечно, приезжают каждое воскресенье, на жаркое, все дела. Я люблю делать десерты как полагается – фруктовые пироги, бисквиты на пару, рулеты с джемом. Нынче-то все забыли, каково это, а? Кто сейчас готовит йоркширский пудинг, вот скажите мне?
Трейси почти чуяла жирное мясо на огне и переваренные овощи. На миг снова очутилась в бунгало в Брэмли – мертвый воздух воскресного утра, мать «отведывает» херес из рюмки.
– Раньше казалось, воскресный обед – это вечное, – продолжал между тем Гарри. – С незапамятных времен – кто бы мог подумать, что его заменят пицца и китайская лапша навынос. Неудивительно, что страна пошла псу под хвост.
Трейси вгрызлась в булку, чтобы не заснуть. Как будто ненароком забрела в рекламу немецкого шоколада. Это со всеми преступниками так – размякают, если доживают до старости? (А полицейские детективы? Пожалуй, нет.) Может, им с Кортни переехать к Гарри Рейнольдсу, раз он из профессионального жулика превратился в шутливого дедулю, пускай фашиста и расиста? Сколько тут спален? Минимум четыре. Места полно. Они бы уезжали на выходные, или Кортни оставалась бы и играла с Бреттом и Эшли.
– Ваша девочка? – спросил Гарри Рейнольдс. Любезно, как бы невзначай, но шутливости вдруг резко поубавилось.
– Я к вам по делу, – сказала Трейси.
– Вы же на пенсии, суперинтендент?
– По другому делу, – пояснила она.
Утренние покупки так и лежали в багажнике «ауди». Трейси представила, как свежие продукты медленно гниют, раскисают в полиэтиленовых пакетах. В основном припасы для отпуска. Продукты с собой – вечно берешь впятеро больше, чем надо. Никакой сегодня стряпни – не дождетесь.
– Давай съездим поужинаем, – сказала она, когда они с Кортни пристегнулись.
Та кивнула, продолжала кивать. Китайский болванчик.
– Уже можно перестать, – заметила Трейси.
Кивки замедлились. Прекратились.
Но сначала Трейси прослушала голосовую почту. Только бы не дурные вести. Сообщение первое. Трейси, это Барри. Тут какой-то мужик приходил в управление, тебя искал. Говорит, тебе тетка из Солфорда оставила денег по завещанию. Я в курсе, что у тебя нет тетки в Солфорде и вообще никаких теток, – не знаю, чего ему было надо. Сообщение второе. Тоже от Барри. Говорит, зовут Джексон, фамилию забыл. Знаешь такого? Позвони. Сообщение третье. Утверждает, что частный детектив. По-моему, врет. Остановился в «Бест-Вестерне», рядом с «Меррион-центром». Дал мне визитку, но я потерял.
Никто на белом свете не умеет вкладывать столько презрения в слова «частный детектив». Джексон? В жизни не слыхала. Ищет ребенка? Послан, чтоб вернуть Кортни? Кто бы он ни был, Трейси намерена держаться от него подальше.
В зеркале заднего вида то и дело мелькал серый «авенсис». Ровно та же машина, что припарковалась рядом с ними у супермаркета. Трейси заметила, потому что на зеркале в «авенсисе» болтался розовый кролик. «Кролик – освежитель воздуха». Черт знает что, а не кролик, ей такого в прошлом году подарил ее «тайный Санта». Тайные Сайты и преступления против нравственности как-то не вяжутся. «Авенсис» исчез из виду. Может, Джексон этот?
– Следи, не появится ли серая машина, – велела она Кортни. В этом возрасте они знают все цвета? Сможет ли девочка пропеть радугу? – Знаешь, что такое серый?
– Это как небо, – предположила Кортни.
Трейси вздохнула. Не ребенок, а праздник психотерапевта.
Они поужинали в местной китайской забегаловке. Девочка внимательно вглядывалась в меню, и Трейси спросила:
– Ты умеешь читать, Кортни?
– Не, – покачала головой та и вновь углубилась в меню.
Затем она провела раскопки в тарелке сингапурской лапши.
– По-моему, у тебя внутри живет толстый ребенок и он хочет выбраться, – сказала Трейси.
Кортни замерла, не донеся очередную порцию до рта, и уставилась на Трейси. Изо рта моржовыми усами свисали беглые лапшинки.
– Не буквально, – сказала Трейси. Вздохнула и подложила им обеим жасминового риса на пару. – Вот мой толстый ребенок давным-давно убежал.
Когда они доели – Кортни умяла тарелку бананов во фритюре и мороженого, которые, очевидно, исчезли в ее худеньких бедрах, – Трейси оплатила счет двумя двадцатками из пачки с тридцатью тысячами, тщетно обыскала кошелек на предмет мелочи и сказала Кортни:
– Мне не хватает на чаевые.
Кортни воззрилась на нее сфинксом, потом запустила руку в глубины розового рюкзачка, достала кошелек с мартышкой, вынула четыре монетки по пенсу и аккуратно разложила на блюдце, бормоча себе под нос:
– Раз, два, три, четыре.
– А считать ты до скольких умеешь?
– До миллиона, – тотчас ответила Кортни.
– Правда?
Кортни выставила левую ладошку и медленно посчитала по пальцам:
– Один – два – три – четыре – миллион.
– И все?
Девочка смотрела на нее неподвижно. Между передними зубами застряла лапшинка. В конце концов Кортни выставила указательный палец на правой руке и сказала:
– Миллион один.
Ее щедрые чаевые четырьмя пенсами не ограничились. Она поглядела в рюкзачок, достала мускатный орех и положила его к монеткам. Официант забрал блюдце с официантски непроницаемым лицом, извлек печенье с предсказанием, точно фокусник, и церемонно вручил Кортни. Та аккуратно убрала печенье в рюкзак, не разломив.
– Поехали домой, – сказала Трейси.
Но не успели они добраться до Хедингли, зазвонил телефон. И едва Трейси услышала скрипучий голос в трубке, сердце у нее оборвалось. Келли Кросс требует фунт мяса, а Трейси и не подозревала, что он у нее имеется. Пусть забирает. Пусть забирает что хочет. Иногда нужно взять на себя ответственность. Поспасть, поесть, защитить. Особенно защитить.
9 апреля 1975 года
Вонь внутри невообразимая. Разложение. Много дней потом не избавишься. Запах на коже, на форме, в волосах. Годы спустя, едва вспоминала квартиру в Лавелл-парке, запах возвращался. Когда они вломились, ребятенок стоял в коридоре. Грязный, кожа да кости, жертва Освенцима.
Обессиленный восхождением на пятнадцатый этаж и вышибанием непредвиденно упрямой двери, упитанный Кен Аркрайт с поразительной скоростью рванул по коридору, подхватил истощенного ребятенка, вручил Трейси и отправился обыскивать остальные комнаты.
Трейси обнимала невесомое тельце, гладила по грязным волосам и шептала:
– Теперь все хорошо. – Не знала, что еще сказать, что сделать.
Вновь появился Аркрайт:
– Детей больше нет, но… – и подбородком показал на открытую дверь дальше по коридору.
– Что? – спросила Трейси.
– В спальне.
– Что?
Аркрайт перешел на шепот:
– Мамаша.
– Бля. Давно?
– Да похоже, что пару недель, – сказал Аркрайт.
У Трейси сжался желудок. Держись, сказала она себе, подумай об отцовских розах, о материной дезинфекции, о чем угодно, лишь бы не пахло гниющим мясом.
Она понесла ребятенка в гостиную, по пути заглянула в спальню, ладонью прикрыв ему глаза, хотя он и так зажмурился. Заметила что-то на полу, не разглядела толком, но ясно ведь, что дело плохо.
Детектив-констебль Рэй Стрикленд и детектив-сержант Лен Ломакс, первые офицеры из Управления уголовных расследований на месте преступления в Лавелл-парке. Да уж, эти не торопятся. Трейси выглянула из окна гостиной, и в головокружительной яме пятнадцатью этажами ниже они появились наконец, пижонски дали по тормозам, но не побежали в подъезд – вышли из машины и стоят разговаривают, спорят – с такой высоты не разберешь. Как заговорщики, право слово.
– Что у них там за херня? – спросил Аркрайт, и Трейси ответила:
– Не знаю. А где «скорая»? Почему так долго?
А если ребятенок сейчас помрет? Чудо, что он умудрился выжить, столько времени прошло – наверное, по шкафам лазил, еду искал.
– Пожалуйста, не умирай, – прошептала Трейси – скорее молитва, чем просьба.
Трейси с Аркрайтом обошли всю квартиру. Уликам, вероятно, феноменальный трындец. В те времена об этом особо не задумывались. Сейчас слиняли бы, едва увидев тело, и не вернулись, пока спецы не прочешут все до последнего дюйма.
К подъезду подкатил велосипед. С велосипеда слезла девушка, и два детектива отошли друг от друга. На девушке было длинное платье, на вид как ночнушка, длинные волосы вяло обвисли по бледным щекам.
– Опля, – сказал Аркрайт, – хиппи подвалили.
– А «скорая»-то, блядь, где? – спросила Трейси.
До полиции даже не чертыхалась, а теперь материлась не хуже прочих. Снаружи девушка что-то сказала Ломаксу и Стрикленду, потом они втроем развернулись и вошли в подъезд.
– Ты послушай, – склонив голову набок, сказал Аркрайт. – Этот чертов лифт заработал, ну ты подумай, а? У вселенной одни правила для них, а другие – для нас, пейзан.
Ломакс и Стрикленд наконец прибыли в квартиру Кэрол Брейтуэйт; девушка в платье шла за ними по пятам.
– Линда Паллистер, – сказала она, коротко кивнув Кену Аркрайту, – Трейси, вероятно, осталась невидимкой. – Я дежурный соцработник. – Макияжа ноль, мощные икры велосипедистки – пятиклассница, а не взрослая женщина при исполнении.
– Нам, блядь, не нужен соцработник, нам «скорая», блядь, нужна! – прошипела Трейси.
Стрикленд выскочил из комнаты, и они все послушали, как его выворачивает в ванной.
– Чувствительный он паренек, наш Рэй, – отметил Лен Ломакс.
– Судмедэксперта не видать, – сказал Лен Ломакс, – а «скорая» приехала.
– Ну хорошо, – сказала Линда Паллистер, когда вошли врачи со «скорой». Забрала ребенка у Трейси – Трейси обнимала его секундой дольше, чем требовалось. – Все в порядке, я умею, – сказала Линда Паллистер, и Трейси молча кивнула, внезапно испугавшись, что расплачется.
Когда они ушли, она сказала Лену Ломаксу:
– Я спрашивала ребятенка, кто это сделал, кто это сделал с мамочкой.
– И?..
– Сказал: «Папа».
Ломакс рассмеялся – грубо каркнул в мертвой тишине.
– Умное дитятко знает отца. А что касается этой девки, – сказал он, дернув большим пальцем в сторону спальни, где разлагался женский труп, – сто к одному, она и сама не знала, кто отец. – Он извлек блокнот, словно платком на сцене взмахнул, и огляделся, будто желал впитать улики из стен.
– Ты ее знал? – спросила Трейси.
Ломакс глянул так, будто у нее отросла вторая голова.
– Ну разумеется, блядь, нет, – ответил он.
Трейси обернулась к Рэю Стрикленду. Весь зеленый и трясется – вот-вот опять сблюет. Он еще даже не ходил осматривать тело. Трейси слышала, как они, только войдя, разговаривали в коридоре, как Ломакс сказал Линде Паллистер: «Тело в спальне, дверь налево».
– Откуда он знал? – спросила она Аркрайта в пабе после дежурства.
– Ясновидение, – ответил Аркрайт. – Вечерами по четвергам крутит столы и вызывает духов в пабе «Лошадь и труба». – Аркрайт выдавал такие перлы до того невозмутимо, что Трейси на секунду поверила. – Теперь нас поишь ты, девонька, – засмеялся он.
Ни Ломакс, ни Стрикленд рапорта у Трейси не потребовали.
– Что ты скажешь, чего он не сказал? – осведомился Ломакс, пальцем ткнув в Аркрайта.
Вмешался, как ни странно, Барри.
– Сэр? – сказал он Стрикленду.
– Будет додиком при Рэе, а? – шепнул Аркрайт Трейси.
Стрикленд что-то сказал Барри – Трейси не разобрала, – и Барри тоже весь позеленел. Они ушли в маленькую холодную кухню, где на полу валялись пустые пачки из-под хлопьев и все остальное, что ребятенок сумел найти. Чудо, что не умер от переохлаждения, о голоде уж не говоря.
– Отвянь, – сказал Ломакс Аркрайту, – давай по соседям пройдись. И ее с собой забери. – Он кивнул на Трейси.
Аркрайт и глазом не моргнул – прирожденный игрок в покер.
– Пошли, девонька.
Кэрол Брейтуэйт, говорили соседи. Без тени мысли. Ее, похоже, никто не знал.
– Переехала только на Рождество, – сказал один. – Скандальная чуток, слыхал, как у них там ругались.
– А еще что-нибудь слыхал?
– Ребенок плакал.
– Мужиков водила, – сказала другая.
– Держалась особняком, – сказал третий сосед; классика.
Никто ее не знал. Теперь и не узнает.
Разумеется, все субъективно. Нет в мире ничего определенного. Трейси уже догадывалась.
Трейси и Аркрайт ходили по квартирам в Лавелл-парке. Тонкие стены, сказала Трейси, кто-то же должен был что-нибудь услышать.
Кэрол Брейтуэйт. Три сданных экзамена низшей ступени и два приговора за приставания.
– Девочка-развлекалочка, – сказал Аркрайт.
Девочка-развлекалочка. Полицейский волапюк. Если – говорить «проститутка», расследованию это не поможет. Проститутки получали, что заслужили, и заслужили все, что получали.
– Да уж, развлеклась, – сказала Трейси.
Один экзамен – по рукоделию, второй – по кулинарии, третий – машинопись. О чем сообщила дитя цветов Линда Паллистер. Из Кэрол вышла бы хорошая жена, но отчего-то она избрала другой путь. В школе Трейси сторонилась отличниц по домоводству – методичные девочки, аккуратный почерк, ни недостатков, ни странностей. Почему-то еще им всегда удавался нетбол, словно гены, позволявшие прыгать и забрасывать мяч в корзину, содержали информацию о приготовлении открытого пирога с сыром и луком и взбивании крема для бисквита «Виктория». Их карьера обычно не подразумевала проституцию. Само собой, в семидесятых, если сказать «ген», люди думали про генералов или гендиректоров. Гены тогда еще не были последним писком. Интересно, играла ли Кэрол Брейтуэйт в нетбол.
