Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 140 (всего у книги 241 страниц)

4

Что-то произошло, и он мог двигаться. Более того, мог ходить.

«Это сон» – пронеслась в голове мысль; шепот его собственного голоса где-то внутри. Пространство вокруг наполнялось синеватым таинственным свечением, как будто крыша и полы в нем растаяли, давая луне омыть стены. Он поднял голову и посмотрел, но ночного неба не увидел. Там был купол из странных изогнутых лучей, которые взаимодействовали друг с другом, образуя квадраты и треугольники, а прямо по центру вырисовывались очертания шестиконечной звезды. Белая штукатурка между ними, с прожилками виноградных лоз, тоже светилась. С той центральной звезды свисала люстра, не зажженная; темные кусочки стекла звенели, словно колокольчики, под прикосновениями воздушного потока.

Он посмотрел на свои руки, перевернув их так, чтобы видеть ладони. Они выглядели почти прозрачными; казалось, что в них можно различить вены и сухожилия, их гармоничное, неповрежденное строение внутри. На правой ладони было заметно пятно крови; он оттер его большим пальцем другой руки, после чего крепко сомкнул обе ладони, сжав пальцы в кулаки.

Правая кисть и предплечье загадочно исцелились. Все это – и ходьба, и призрачный полусвет… Ему было все равно. «Может, я и не сплю. Может, я умер». Он знал, что Айч и Чарли отвесили ему по полной. Пальцы коснулись боковой части головы, нащупывая место, куда пришелся удар стальной трубы, припечатав его своим гибельным весом к углу квартирной стены. От удара не чувствовалось и следа; рука в этом убедилась.

Он опустил взгляд на кучу одеял на полу, почти ожидая увидеть там себя, свернувшегося калачиком; свое настоящее тело, истерзанное, из которого медленно истекали кровь и жизнь. Но его там не было. Он снова сжал кулаки, чувствуя, как кровь изнутри обтекает кости.

Это место тоже переменилось. Тишина окутывала, а голубое свечение ощущалось океанским приливом. Он оторвал взгляд от своих рук и увидел шторы – не рваную тленную дрянь, а белые сверкающие реки, вздувающиеся под ночным ветром, что проникал в незакрытые окна.

Перешагнув через одеяла, он выглянул наружу; кончики пальцев ощутили холод оконного стекла. Черные холмы были залиты все тем же дымчато-голубым свечением, а за ними медленно вращались звезды. Красные огоньки, похожие на пристальные глаза, дрейфовали вместе с другими, более черными силуэтами, выстроенными на фоне холмов. Он отпустил занавесь, и ее шелковистость невесомо поплыла куда-то за пределы видимости.

Он повернулся обратно к комнате. Стены отступили, открывая пространство, которое они окружали, незнакомому простору. Он знал, что может идти, протянув руку, и в движении сна никогда не достичь дальней двери, что открывалась в украшенный колоннами вестибюль. Он пребывал внутри, и путь наружу был ему закрыт. Он это знал. И откроется не раньше, чем ему здесь явится все: круглая стойка портье с панелями красного дерева, отполированными до зеркального блеска, и мраморной столешницей с серебристо-черной гравировкой (он положил на нее ладони: камень был таким же прохладным, как и его плоть); стойка с ключами от номеров, решетка с прорезями для почты; коммутатор – антикварный, с трубкой телефона на крючке и изогнутым, напоминающим черный цветок, переговорным устройством и змейками черных шнуров от одного отверстия к другому. Но дело было не в этом. Было что-то еще. Голубой свет плескался на уровне груди, увлекая, словно энергия отлива.

Столовая. Столы со скатертями до пола, свечи в серебряных канделябрах. Стулья с высокими спинками. В дальнем конце рояль рядом с маленькой сценой. Он стоял в широком дверном проеме, обозревая пустое пространство.

Снова в вестибюле он остановился у подножия потайной лестницы, ведущей на следующий этаж. Оттуда вниз по ступенькам струился свет, собираясь возле его ног.

Рука ухватилась за перила, как раз за резным деревянным столбиком на краю, где когтистая орлиная лапа держала полированный шар. Он сделал первый шаг, чутко высматривая, что последует наверху.

«Сновидец…» – снова сказал он себе, делая еще один шаг и скользя рукой по гладкой поверхности перил.

Лестничная площадка на полпути вверх, с окном; он припал лицом к стеклу. Вдалеке за пределами здания виднелась еще одна гряда холмов. Красные точки виднелись и там, словно отслеживая его продвижение из нижнего пространства.

Последний шаг. Давая себе передышку, он остановился посреди коридора с пронумерованными дверями в обоих направлениях. В дальнем углу виднелось окно без штор, из-за которого доносились приглушенные отзвуки голосов и смеха. Он тронулся на звук.

Они находились там, внизу. Из окна открывался внезапный вид на сады перед зданием, а также посыпанную белым гравием дорожку, петляющую среди ухоженных газонов. Лунный свет окрашивал все в беловато-голубые тона, скрадывая все остальные цвета. Фигуры внизу передвигались в бледном лунном свете, соприкасаясь друг с другом, и голоса их звучали подобно ломкому хрусталю.

Женский смех звенел россыпью нежных колокольчиков. Тут и там виднелись длинные платья с кружевными воротничками, облегающими шеи словно лепестки цветов. Завышенные талии, обилие кружев на груди и рукавах, сужающихся от плеч к рядам перламутровых пуговиц на запястьях. Волосы дам зачесаны наверх, и несколько прядей свободно свисают с лебединых шей.

Костюмированный бал среди глубокой ночи. Он оперся руками об оконную раму и, напрягшись, подался навстречу темноте и ночной прохладе. Неимоверность сходства поражала. Гибсоновские девушки, рубеж столетия[909]909
  «Гибсоновская девушка» – идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарльзом Гибсоном на рубеже XIX и XX вв.


[Закрыть]. Вековая давность.

Воздух был напоен благоуханием летних цветов, что распускаются ночью – жасмина и чего-то терпковато-сладкого. А еще к этому примешивался запах денег. Именно так в те времена выглядели женщины с состоянием.

У двух, что помоложе, талии были утянуты так, что мужчина, если постарается, вполне может обвить пальцами. В руках у них были изящные ракетки, а между ними, прямо на ухоженной лужайке, натянута сеточка – бадминтон. Одна из них изящной рукой держала за перышки волан, со смехом рассказывая что-то своей подруге по ту сторону сетки.

Мужчины стояли в старомодных вычурных костюмах с высокими жесткими воротничками; один в чем-то ярко-клетчатом и в бриджах, из-под которых проглядывали клетчатые чулки. Усы и бакенбарды котлеткой. В сравнении с женщинами они разговаривали вполголоса и смеялись реже, коротким отрывистым взлаиванием.

Кое-кто сидел и в инвалидных креслах – старинных, с высокими плетеными спинками и деревянными подлокотниками. Их катали медсестры в накрахмаленных белых чепцах, в отличие от нынешних медицинских шапочек – в этих степенных дамах было что-то от Флоренс Найтингейл[910]910
  Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании.


[Закрыть], особенно из-за коротких синих накидок, едва прикрывающих плечи. Все это походило на какую-нибудь картину маслом, эстамп или старинный дагеротип – сцена из жизни или ее тень. В лунном свете фигуры в старомодных одеждах передвигались нехотя и плавно, будто под волнами затихшего моря. Их голоса и смех доносились до слуха, в то время как они сами фланировали с медленной грацией. Одна из молодых женщин взмахнула снизу вверх ракеткой, и на мгновение – а может, на всю вечность – волан недвижно завис над сеткой.

Но вот он уже на траве (как он упал, Майк не видел). Время снова двинулось, но теперь по-другому. Голоса и переливы смеха прекратились. Фигуры на просторе ухоженной лужайки стояли неподвижно, повернув только головы – и исключительно в его сторону. Их лица поднялись. Молодые женщины и те, что постарше; мужчины с жесткими воротничками и подусниками, а также те, что в инвалидных креслах, и медсестры, стоящие позади них… Все они смотрели вверх, на окно. На него. Бледный свет серебрил их глаза, похожие на монеты или ледяные искры. Они созерцали его – без движений, без улыбок; их лица потемнели, как будто на луну набежало облако. Они наблюдали, не сводя с него пристальных глаз.

Одна из молодых женщин, самая хорошенькая, поднесла свою ракетку к лицу, как будто это был веер, и ручкой коснулась ее изогнутого края. Из-за наклона головы ее взгляд был затенен ресницами. Быть может, она ему улыбалась – сложно сказать…

Он отодвинулся от открытого окна, но прежде, чем отошел хотя бы на шаг, его плеча коснулась чья-то рука. У него перехватило дыхание; глаза испуганно метнулись.

– Ну-ка идем.

Медсестра легко, одним движением повернула его к себе, как хиленького ребенка. На ней была униформа старого образца, как и у тех, что катали по лужайке инвалидные коляски. И такой же крахмальный чепец с крылышками, только без синей накидки (это, видимо, для улицы). Серьезное лицо, твердо очерченный рот: она была заметно старше тех миленьких девиц снаружи.

Осторожно, но твердо она взяла Майка за руку и повела по коридору.

– Нехорошо опаздывать, – слетело с ее тонкогубого рта. – Доктор уже ждет.

Что-либо ответить не было возможности: они уже стояли в конце коридора, перед одной из дверей. Эта пронумерована не была: четкими черными буквами с золотым обрезом на ней значилось: «Смотровой кабинет».

Медсестра толкнула дверь:

– Заходим.

Ее рука легонько подтолкнула его в поясницу, и он оказался внутри комнаты.

Слышно было, как за спиной закрылась дверь, причем непонятно, зашла ли сестра вместе с ним. Вспыхнул слепящий свет; он поднял руку, прикрывая глаза. Между пальцами просачивался все тот же нестерпимый огонек; из-под зажмуренных век потекли слезы.

Свет качнулся в сторону. Его остаточное изображение ярко впечаталось в центр сетчатки. Майк едва мог различить фигуру в белом халате; на ярком фоне лампы силуэт головы казался черным.

– Извольте-ка лечь на стол.

Доктор. В кармане белого халата можно разглядеть скрученные трубочки стетоскопа, торчащие наружу. Вот поднялась рука в белом рукаве, и ладонь прижалась к его груди. Он уперся, руками схватившись за край стола позади.

Затем он оказался на спине и на столе. Глаза вновь ослепил ярчайший свет: на него навели лампу для осмотра. Лица доктора из-за света по-прежнему было не разобрать. Майк повернул голову на тонкой подушке – комната вокруг закачалась. Были видны встроенные в дальнюю стену шкафчики со стеклянными дверцами, а в них темно-синие бутылочки с надписанными от руки этикетками. Шкафы и иные причиндалы в комнате смотрелись как антиквариат, но почему-то были новыми, как будто их только что изготовили и поместили сюда.

Здесь было что-то еще, ближе к столу; можно почти протянуть руку и дотронуться. Машина из черного лакированного металла, с золотыми буквами и завитушками. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что это. Рентгеновский аппарат – старинный, можно сказать, музейный экспонат. Однако тоже новый, блестящий и функциональный. От аппарата исходил слабый запах озона.

Доктор повернулся к нему спиной. Послышалось металлическое звяканье: он перебирал на хромированном подносе какие-то мелкие предметы.

Майк не мог пошевелиться. Он попытался приподнять голову, но силы оставили его. Лишь напряженно скошенные глаза пытались разглядеть, чем там занят этот эскулап.

Фигура в белом халате обернулась, подходя ближе к столу. От скальпеля, зажатого в резиновой перчатке, искорками отстреливал свет. Над краем лезвия впервые вышло из тени лицо, выхваченное боковым отсветом лампы.

Старое, обтянутое пергаментной кожей, настолько прозрачной, что можно пересчитать зубы за неулыбчивыми губами. Глаза – черные дыры, поглощающие свет, но не выпускающие его обратно.

– Просто расслабьтесь. – Непроницаемо черные глаза перешли на скальпель, затем на пациента на столе. – Времени это почти не займет… Какую-то минуту…

Майк наблюдал, как скальпель опускается к его собственному лицу.

«Всего-то рандомные вспышки нейронов» – мелькнуло где-то в мозгу. Легкая дезорганизация коры головного мозга. Все это: фигуры снаружи на лужайке; голубой подводный свет на траве; воланчик, зависший в ночной теплыни; медсестра, доктор.

«Сновидение…»

– Процедура совсем не сложная…

Острие скальпеля коснулось щеки, в нескольких сантиметрах под глазом. Он почувствовал острое надавливание; затем кожа разошлась, и тонкий металл вошел внутрь. Ему перехватило дыхание, сердце заколотилось от страха, о котором он позабыл; который, как он думал, ушел навсегда – это снова сделало его ребенком, цепенеющим от вида осколков стекла, искрящихся вокруг руки, и алого взбухания, снова скрывающего то, что открылось там внутри; что-то сопливо‐белое, вроде склизкой как червь веревки. Это пугало еще больше, чем боль; пугало то, что он вообще это видит…

– Очень просто… Вы даже вряд ли что-то почувствуете…

Скальпель двигался, направляясь книзу. Глубже; язык ощутил привкус металла.

На лице было что-то мокрое, но это была не кровь, которая стекала по скальпелю к тонким резиновым пальцам, что его держали. Он еще крепче сжал веки; слезы просочились сквозь них и потекли, скатываясь к уголку челюсти. Сквозь его сдавленное дыхание прорвался детский всхлип.

– Не волнуйтесь… Все в порядке…

Слова в голове звучали громче, чем шепот доктора.

«Сновидец…» Ему захотелось это выкрикнуть. Стиснув зубы, он пытался проглотить страх, который запекся на языке.

Или же он умирал. Он знал, что и это может быть правдой, и это даже не самый худший вариант. Главное, чтобы оно быстрей закончилось.

– Просто великолепно…

Теперь уже все далеко. Свет погас, где-то глубоко внутри. Знакомая темнота вышла из черной глубины старческих глаз и окутала его своим уютом, все прощая. Он был глупцом, что так испугался. Чисто ребенок.

Враз от всего отрешившись, он полетел в глубокую мягкую мглу.

5

Он проснулся с болью в уголках челюсти. Брезжил вопрос – смутно, на краю сознания, – не вопил ли он с раззявленным ртом. Не на кого-то, а просто дурниной, в никуда.

Вокруг различался свет утра; тонкие бледные лучи пробивались в узкие щели между прибитыми к окнам досками. Неяркие блики четко очерчивались на голом полу.

Паника сна отступала вместе с замедлением пульса. Хотя он помнил и тот, другой мир, с его собственным светом… его призрачное навязчивое движение, как будто он зиждился в каком-то мягком, идеально прозрачном кристалле. Пока Майк сам в конце не оказался обездвижен (это, пожалуй, наихудшая часть припоминания). Он снова прикрыл глаза, делая один дрожащий вдох за другим, с ощущением, как каждый из этих вдохов с болью упирается в ребра. Там было что-то насчет… смотрового кабинета. Он лежал на столе, а на него сверху вниз падал свет. В той комнате все вокруг выглядело старинным: шкафы, черный рентгеновский аппарат с золотыми завитками надписей; даже само освещение – громоздкая лампа на складной лапе кронштейна. И в то же время все это было новым: шкафы как будто изготовлены совсем недавно, рентгеновский аппарат доставлен с завода… Это выглядело на редкость странным.

Все больше деталей воскресало вместе с тем, как он делал вдох за вдохом, скидывая с себя сонливость. Люди, что гуляли по лужайке в своей смешной старой одежде… хотя нет, не старой. Старинной – так будет точнее. Вроде антуража для костюмированного бала. Или как будто шли съемки фильма, только не было заметно камер. Что-то вроде «Великого Гэтсби»[911]911
  «Великий Гэтсби» (1925) – роман Ф. С. Фицджеральда; самое знаменитое литературное произведение «века джаза».


[Закрыть]. Хотя нет; он качнул головой, морщась от резкой боли в шее. Это, пожалуй, поздновато. Хлопушки и прочее дерьмо. Скорее, что-нибудь из Генри Джеймса. Сибилл Шепард из «Дейзи Миллер»[912]912
  «Дейзи Миллер» (1878) – лирическая повесть Г. Джеймса.


[Закрыть]. Типа того. Зонтики и длинные платья с завышенной талией, так выгодно подчеркивающие девичьи груди, колье на шнуровках до подбородка…

Сухо сглатывая с зажмуренными глазами, он вдруг прыснул смехом, поняв, что нагнетает у себя стояк. «Значит, еще не сдох». Конечно, от этого ужас как много пользы («вот уж трахарь-горемычник»), и озорная вспышка уже угасала из-за боли, которую смех вышибал из ребер. Как в какой-нибудь гребаной интермедии Ленни Брюса[913]913
  Ленни Брюс (1925–1966) – стендап-комик и сатирик, который славился юмором за гранью цензуры своей эпохи.


[Закрыть]: вы издыхаете, вас изметелили до смерти и вышвырнули пинком под зад: о чем вы думаете? «Дерьмо». Мелкими частыми вдохами он унимал боль, давая ей ужаться настолько, чтобы можно было, открыв глаза, ощущать у себя на лице полоску солнечного света.

И все же та девушка с бадминтонной ракеткой, самая молоденькая, была очень даже неплоха. Стройняшка. Даже если взирала на него снизу такими же безжизненно-пустыми глазами, что и все остальные с их бакенбардами-котлетками и моржовыми усами. «Они», в смысле вся та костюмированная братия на лужайке. Публика из сна.

Линди хорошо бы смотрелась в одном из тех старинных нарядов. При мысли об этом его невзначай охватила грусть; в уголке глаза навернулась слеза. С волосами, зачесанными назад и приподнятыми над шеей, а не с этой трендовой ботвой до плеч. Гребаный стиль бимбо. Если он сдюжит, если когда-нибудь вернется (что под большим вопросом), то он так и поступит: купит ей такое вот платье или пошьет. А что, она на это пойдет, если решит, что в этом есть достаточный изврат и некая особая фантазия, ради которой он ее в это обряжает и выпускает на люди. Контраст всему тому обтягу и облепону, который едва прикрывает ей задницу, и всему тому дерьму с Мелроуз-авеню.

Было бы неплохо… Надо будет подумать…

Он почувствовал, что снова падает в мягкую темноту, и силой вытянул себя обратно. Если сейчас пойти ко дну, то обратно к свету можно уже и не выбраться. Он был на волоске от этого; это чувствовалось так явственно, как если бы он в реанимации боролся с остановкой сердца и ощущал, как он уходит, оставаясь вне досягаемости его рук и всей их сноровки. Он заставил себя открыть веки. Солнечный клинышек ткнул прямо в глаза, на мгновение ослепив. Он отвернул голову. Прижавшись щекой к голому дощатому полу, через пространство этажа можно было видеть округлую стойку с мраморной столешницей и изгибающуюся за ней парадную лестницу. Такую же, что представала ему во сне, только всю в пыли и клочьях паутины. В одной из полированных панелей спереди прилавка зияла вмятина. Часть мраморной столешницы была сорвана со стойки и брошена на пол; бледные осколки с прожилками валялись по полу, как кусочки сахарной пастилы.

Что-то еще было не так. Совсем не так, как когда его притащил сюда и положил на пол тот водила. Он поднял руку (левую, правая по-прежнему была безвольным, бесполезным придатком) и дотронулся до своего бока. Оголенной кожи и запекшейся на ребрах крови там не ощущалось; вместо этого чувствовалась текстура мягкой, тугой ткани. Приподняв голову от одеяла, он притиснул подбородок к ключице и тогда разглядел белые бинты, обмотанные вокруг груди. Они были запачканы пылью с пола, а разорванный участок кожи под мышкой начинал сочиться красным. Бинты затрудняли дыхание, сломанные ребра резко ныли. Усилие, с которым он пошевелился, отняло силы. Он упал на спину, глухо стукнувшись головой об одеяло. Потолок сверху расплывался, глаза теряли фокусировку. Подняв руку, он дотронулся до своей головы сбоку: там тоже были бинты. Улавливался даже слабый запах какого-то антисептика.

Рука шлепнулась немного в сторону и задела обо что-то мягкое. Непослушными пальцами он подтянул это к себе. Уже по цвету сразу стало ясно, что это его зеленая врачебная роба с выведенным на нагрудном кармане именем, из больничной прачечной. Задыхаясь от приложенного усилия, он прижал ее к своей перебинтованной груди. Перед глазами продолжала расплываться потрескавшаяся штукатурка потолка; пришлось их закрыть.

Ход мыслей не давал ему снова соскользнуть вниз. Кто-то его перевязал, пока он был еще без сознания – возможно, именно в этом и состоит привязка к тому сну; во всяком случае, той его части, где доктор. Хотя доктор здесь, возможно, и ни при чем: любой бойскаут со значком «За оказание первой помощи» мог сделать то же самое. И тем не менее… Виденный образ костлявого лица, обтянутого морщинистой кожей, вернулся незваным гостем. Со скальпелем и всеми прочими жутковатыми причиндалами. Глаза тревожно распахнулись навстречу успокаивающему солнечному свету. Подъем с пола Майка чуть не доконал: при перекатывании на бок боль сполохом пронзила позвоночник, дыхание с шумом отдалось в сломанных ребрах. Затем он оттолкнулся здоровой рукой и, стоя на коленях, подогнул под себя парализованную руку. Из этого положения он бросил взгляд через все пространство на стойку и лестницу, находящиеся будто за много миль отсюда. Проползти такое расстояние было совершенно несбыточно, тем более с одной недействующей рукой. Он сгорбился, перенося вес на другое предплечье. Если бы получилось подняться на ноги, оставаться в вертикальном положении…

Истлевшая ткань занавесей разлетелась в пыльные клочки, стоило за нее схватиться. Он стал заваливаться, но падение приблизило его к стулу возле стены – деревянному, с овальной спинкой; пальцы сомкнулись на изогнутой ножке, и он потянул ее на себя.

Сиденье было продрано, и наружу неприглядно торчали ватные внутренности и клочья обивки. Кое-как выпрямившись, Майк налег животом на закругленный край спинки и, сжав здоровой рукой дерево, наконец смог перевести дух.

Отпускать стул он боялся. Если грохнуться с такой высоты, да еще головой, шансы остаться в сознании будут невелики. Можно и вообще отдать концы. Хрупкие сосуды внутри черепа уже раздулись от притока крови, как воздушный шарик, наполненный джемом; один нормальный толчок, и непомерно натянутая резина лопнет. Тогда уж никаких бойскаутских повязочек не хватит, чтобы это поправить.

Под его весом стул подвинулся вперед на пару дюймов. Теперь стало понятно, как можно это сделать. Майк толкнулся ногами, и стул скрежетнул по доскам пола, оставляя в пыли тонкие следы.

Так он добрался до стойки портье и, приподняв голову, глянул поверх мраморной столешницы. Он уже знал, что увидит. Все как в том сне – старомодный коммутатор со змеящимися шнурами, гнезда и концевики с латунными наконечниками; прорези для почты гостей с эмалированными циферками гостиничных номеров под каждой. А на прилавке колокольчик, как еще один реквизит из фильма. «Мальчик! Саквояж доктора в нумер 309, срочно!» Майк перенес свой вес на стул, протянул руку и ладонью ударил по рычажку звонка. В ответ лишь тусклый приглушенный звяк. Майку пришлось ухватиться за край стула, чтобы не упасть. «И пусть горничная приготовит ванну: доктор с дороги!» Он закрыл глаза, давая фантазии наводнить свою немощно трясущуюся голову. «Если постараешься, тебя ждет новенький блестящий четвертак!»

Зрение туманилось, и, открыв глаза, он увидел пожелтелый, с загнутыми краями лист бумаги, приколотый булавкой к распределительному щиту. Чернильные письмена на нем выцвели до серых завитушек, но в левом верхнем углу сохранилась виньетка здания в оттенках сепии: три этажа, ряды окон, что-то вроде крытой веранды или портика вдоль фасада, а вверху на металлическом каркасе большие буквы с надписью: «ТЕРМАЛИН». Ниже мелким курсивом фраза: «Здоровье – ваше единственное достояние». Затем бумажка, раздвоившись, поплыла, и глаза больше не различали ни слова.

Получается, это какой-то отель или курорт. Он оглянулся через вестибюль на заколоченные вдали двери. Интересно, как давно это место закрылось. Видимо, достаточно, чтобы все успело покрыться пылью, занавески и стулья сгнили, воздух сгустился за долгие годы безмолвия. Где-то в затылке ожил жужжащий голос: «Избавься от него… Тащи его обратно…»

Водитель грузовика справился с этим достаточно хорошо. Судя по всему, здесь внутри никто не бывал по меньшей мере полвека.

От першащей в горле пыли Майк согнулся в приступе кашля и распрямился только тогда, когда выхаркнул на пол красный сгусток. Вестибюль вокруг зыбко качался, пестря роем черных точек. Чтобы они исчезли, потребовалось несколько минут.

Вслед за стулом он зашаркал вдоль стойки портье. У конца стойки, где на полу валялись осколки разбитого мрамора, он прислонился плечом к панели из красного дерева. Отсюда в нескольких метрах находилось подножие парадной лестницы, ведущей на следующий этаж.

Идея реально сумасбродная – он это уже понял, оглядывая лестницу, что всходила подобно застывшему водопаду. Лучше было отползти обратно к гнезду из одеял, свернуться там калачиком и все свои силы, которые остались, направить на простые, бесхитростные действия – дыхание и перекачку крови по разбитому телу. Стараться просто выживать, так долго, насколько это возможно. В голове смутно помнилось, что водитель грузовика вроде как сулился прислать кого-нибудь его проведать. Если получится продержаться до этих пор… Если да, то тогда, может, все срастется. Весь путь к другой стороне. Где можно не быть мертвым, а еще позаботиться о том, что предстоит сделать.

«Возвращайся и ложись… Просто лежи и дыши: вдох-выдох, вдох-выдох…» Вода, которую оставил для него водитель, была все там же, рядом с одеялами. Внезапно пробило осознание, насколько он обезвожен; горло пересохло и потрескалось, как старая кожа.

Но было ясно, что если снова лечь, то больше встать он уже не сможет. Останется просто валяться там и ждать, пока кто-нибудь за чем-нибудь приедет, и надеяться, что тот парень с грузовиком ему не соврал и еще не забыл о сказанном.

Несколько минут он еще стоял возле стойки, собираясь с силами.

Лестница была всего в паре метров отсюда. Можно к ней подлезть с опорой на стул, а затем ухватиться за изогнутые деревянные перила. Шар в когтистой орлиной лапе – он узнавал его по своему сну. Если удачно схватиться за поручень, то можно будет удержаться на ногах.

Он оттолкнулся от стойки и тронулся, с каждым волочащимся шагом передвигая стул по полу, как какая-нибудь старушенция на ходунках (мысленно он видел картинку самого себя, шаркающего вперед).

Ножки стула со стуком уперлись в нижнюю ступеньку. В попытке дотянуться до перил он перегнулся через спинку. Вероятно, из-за смещения веса стул внезапно из-под него выскользнул, опрокинувшись набок. Здоровая рука вцепилась в поручень, неистово сжимая запыленное дерево. Колени подогнулись, но он сумел удержаться на ногах.

От напряжения, с которым он тянулся, что-то под бинтами порвалось: внизу из-под бинтов проплавилась красная полоска и стала подтекать кровью к поясу джинсов.

Запрокинув голову, он увидел над собой окно на площадке там, где лестница делала поворот. В отличие от вестибюля первого этажа, стекло не было заколочено досками. Яркий солнечный свет вольно лился сквозь него, струясь вниз по лестнице.

Он потянулся к свету. Каждые два-три шага приходилось останавливаться и унимать сердце коротким отдыхом, чтобы не колотилось о грудину.

На лестничной площадке перила заканчивались. Он прислонился к стене и глянул в окно. Сквозь запыленное стекло проглядывали невысокие холмы под солнцем, иссушающим бурый кустарник. Пустынный ландшафт уходил к далекой лиловато-серой гряде гор на горизонте.

Придерживаясь за оконную раму, он перебрался туда, где продолжалась лестница.

К тому времени как он ее одолел, черные пятна снова плясали перед глазами. Тяжело дыша и припав затылком к стене, он узнал еще один фрагмент своего сна: коридор с чередой пронумерованных дверей. Узкое пространство было темным, и освещалось всего одним окном в конце.

Именно через него он смотрел во сне; он помнил это. Стекло в нем было выбито, и сверху акульим зубом нависал треугольный осколок. Идти туда было необязательно (во сне он мог ходить, а не шаркать и ползти), чтобы знать: ничего он оттуда не увидит. Вечеринка на лужайке, женщины в платьях с высокой талией, девушка с бадминтонной ракеткой – все они исчезли. Давным-давно. Теперь там были лишь мертвые холмы, спекшиеся в камень. Прижимаясь плечом к стене, он двинулся в другом направлении, куда его вела медсестра из сна.

Золотые буквы на матовом стекле облупились и частично облетели: теперь на двери в другом конце коридора читалось только «…мотр… ой… аб… нет». Ржавая ручка под нажимом повернулась; протяжно заныли петли, приоткрывая дверное полотно. Опять фрагменты сна. Интерьер потрачен временем, как и все в этом здании. Дверцы покосившегося шкафчика распахнуты, синие склянки с надписанными от руки этикетками по большей части разбиты или опрокинуты, с клейкой черной смолой того, что вытекло из-под пробок, оставив на крашеной белизне дерева темные следы. Старинный рентгеновский аппарат похож на панцирь какого-нибудь гигантского насекомого, забившегося в угол и иссохшего в своей полой оболочке.

Он оперся о смотровой стол, который под его весом натужно заскрипел, словно его заржавленные ножки грозились вот-вот развалиться. Невзначай Майк ударился лбом о лампу, которая качнулась на своей шарнирной паучьей лапе. В ее креплении что-то хрустнуло, и она грохнулась, разбившись об пол. В поднявшейся пыли ярко брызнули осколки.

Стойка под шкафчиками была в относительной досягаемости. Он взял с подноса скальпель и поднес его к лицу. На мгновение концовка сна – все, что он мог о нем вспомнить, – суматошно пронеслась в голове. Тогда лезвие было безупречным и сияющим, как зеркало, в котором можно было видеть свое лицо, пока оно не оказалось слишком близко, вдавившись острием в кожу под глазом. Дыхание остановилось, застыв камнем в груди. Скальпель в его руке был покрыт рыжевато-коричневыми струпьями ржавчины. Он уронил его, и тот звякнул о другие древние инструменты на металлическом подносе.

Прижав предплечье к облезлой обшивке, он перегнулся через смотровой стол. Голова опустилась ниже сгорбленных плеч. Сон был другим миром, отделенным от этой картины распада. Сейчас он не имел с ней ничего общего.

Вот где они его оставили. Айч с Чарли. В этом гиблом месте. С внезапным криком гнева он накренился через стол, здоровой рукой сшибая ряды склянок на полках шкафа. Разлетаясь, они разбивались об пол; воздух наполнился миазмами гниения и старости.

Вслед за взмахом собственной руки он полетел на пол; удар выбил перед глазами оранжевую вспышку. Рука, возясь среди битого стекла, поймала деревянную занозу от одной из полок; ладонь сделалась скользкой от крови. Чтобы подняться, не хватало силы в ногах. Он ползком добрался до верхней площадки лестницы, волоча бесполезную руку, из которой сквозь пыль сочилась кровь.

Лестница, расплываясь, вращалась, проем впереди набирал глубину воронки. Вот она разрослась и всем своим черным зевом бросилась навстречу, поглощая пол, стены и свет. Теряя остаток сил, он подался вперед и полетел в безудержном падении.

Того, как ударился, он не ощутил. Чувствовать больше было нечем.