Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 241 страниц)

– Это жертвоприношение Ифигении в Авлиде, – говорю я. – Когда Агамемнон принес в жертву собственную дочь, чтобы обеспечить попутный ветер для греческого флота, направляющегося в Трою.

– А на этой вазе – рабыня Брисеида, которую Агамемнон отобрал у Ахилла, – добавляет Йен, рассматривая другую амфору.

– А здесь кого-то режут ножом в ванне, – сообщает Аника, взяв третью.

– Клитемнестра убивает Агамемнона, – объясняю я.

– Похоже, это часть серии, иллюстрирующей эпизоды Троянской войны и ее последствия, – говорит Йен. – Вазы, очевидно, изготовлены одним и тем же художником.

– Так и есть, – соглашаюсь я, разглядывая дно амфоры. – На них знаки того же мастера, что и на Свадебной вазе. Вы были правы. – Я отрываю взгляд от амфоры и смотрю на Анику, ожидая встретить довольный взгляд победительницы, но вижу в ее глазах только жалость. – Свадебная ваза – из их числа.

Глава тринадцатая

Выплыть из грота труднее, чем пробраться в него. Течение теперь встречное, и выход превратился в узенькую щель – усмешку над нашими отчаянными попытками вырваться наружу.

– Надо нырнуть и плыть прямо вперед, – наставляет нас Аника, сопровождая объяснения жестами. – Не раздумывая, не оглядываясь, просто двигаться вперед на полной скорости, без всяких колебаний, иначе напорешься на камни.

– Прекрасно, – говорит Йен. – Боевой девиз, в котором вся жизненная философия Аники.

Я хихикаю, несмотря на то – а может, именно потому, – что мне очень страшно. Потом делаю глубокий вдох и ныряю под воду. Прямо передо мной – Аника, как стрела, нацеленная прямо в светящуюся пасть. Затем она исчезает, проскользнув на другую сторону. Я плыву следом, изо всех сил продвигаясь к отверстию, которое кажется невероятно узким. «Не думай, не думай!» – повторяю я, отгоняя навалившиеся страхи и сомнения, которые внушают: «Оглянись! Посмотри назад!» И совсем кошмарная мысль: «А вдруг Аника и Йен хотят моей смерти? Это идеальное место, чтобы со мной покончить». Но я продолжаю плыть по туннелю, а затем беспомощно барахтаюсь в холодном темном море, не понимая, где верх, где низ. Потом что-то хватает меня, и я с ужасом представляю себе, что это мертвое, раздутое тело Сиднея тянет меня на дно океана. Легкие готовы разорваться; но в итоге я оказываюсь на поверхности, рядом со мной не кто иной, как Аника, а следом выныривает Йен.

– Отлив очень сильный, – пыхтит Йен, – уносит в море. Давайте держаться вместе.

Он плывет к берегу, и я следую за ним – вернее, пытаюсь это сделать. Течение, как мускулистая рука или гигантская морская змея, обвивается вокруг моего тела и тянет в открытый океан. Мне представляется, как бронзовые монстры из пещеры крадутся за нами, чтобы мы никому не рассказали об их логове…

«Не думай! – приказываю я себе. – Плыви!»

Сосредоточив внимание на покачивающейся линии берега, я гребу из последних сил, а когда ослабеваю, Аника обхватывает меня рукой под голову и поддерживает на плаву, пока мы не добираемся до берега. Там Йен помогает мне перелезть через прибрежные камни и выбраться на песок. Несколько минут мы все лежим, тяжело дыша.

– Похоже, я что-то спутал в расписании приливов и отливов, – признается Йен.

– Детективу Пифагору было бы стыдно за тебя, – хрипит Аника.

Я сажусь и смотрю на дешевые пластмассовые часы, купленные в прошлом году в музее Метрополитен. Они рекламировались как водонепроницаемые, но больше не идут. Тогда я смотрю на небо.

– Темнеет. Сколько мы там пробыли?

– Мне показалось, что несколько тысяч лет, – отвечает Аника, – особенно когда вы завели ученую беседу о мистических культах.

– Надо идти. – Йен поднимается на ноги и протягивает мне руку.

– Да, а то остальные будут думать, что с нами что-то случилось. – Одной рукой я принимаю помощь Йена, а вторую протягиваю Анике. – Надо рассказать им об этих древних изделиях.

– Давайте не будем делать это сразу, – предлагает Аника. – Я хочу посмотреть, не будет ли кто-нибудь из них обеспокоенно интересоваться, что мы тут нашли, а затем оценить их реакцию, когда мы им расскажем.

– Ты думаешь, это и есть главный мотив неизвестного мстителя? – говорю я.

– А какие еще могут быть мотивы? – Она смотрит мне прямо в глаза, бросая вызов моим подозрениям насчет нее и Йена. «Уж конечно, это не мы», – говорит ее взгляд. Они легко могли убить меня в гроте, так что, должно быть, не хотят моей смерти. По крайней мере, пока.

Подъем на гребень в этот раз кажется невероятно тяжелым.

– Facilis descensus Averno, – бормочет Йен, тяжело дыша.

– «Дорога в ад легка», – перевожу я для Аники и добавляю следующую строчку из «Энеиды»: – «Обратный путь нелегок».

Аника показывает нам средний палец.

Во время подъема я думаю о том, что мы нашли и что это значит. Да, вполне вероятно, что Свадебная ваза была из той же серии, что и вазы в гроте, и да, мой отец писал Аргосу об этой вазе, признавая, что он отчасти виноват. Но значит ли это, что он знал во время поисков, что осколки вазы – отсюда? Может быть, узнал впоследствии. Или…

Мой разум отчаянно ищет приемлемые объяснения; я никак не могу поверить, что мой отец сознательно приобрел украденное произведение искусства. Когда мы добираемся до вершины гребня, я задыхаюсь и обливаюсь по́том. Мы с Йеном делимся остатками воды с Аникой, которая выпила всю свою. Я смотрю на запад: солнце опускается за горизонт, погружаясь в фиолетовое море, – и меня вдруг начинает бить озноб. Я не хочу провести еще одну ночь на этом острове.

– Света нет, – произносит Йен, и мне поначалу кажется, что эти слова как-то относятся к надвигающейся ночи. Но потом я смотрю на виллу и понимаю, что́ он имеет в виду. Белая вилла, которую вечернее солнце окрасило в малиновый цвет, не освещена.

– Они просто еще не включили его, – предполагает Аника.

– Вчера вечером я заметил, что свет на террасе включается автоматически, – отвечает Йен. – Я спросил у Элени, и она подтвердила, что освещение работает по таймеру.

– Может быть, кто-нибудь его отключил? – размышляю я. – Для экономии электроэнергии. Откуда Аргос вообще берет электричество? – Раньше я никогда не задавалась этим вопросом. Казалось, вилла Лавиринтос функционирует на энергии самого Аргоса.

– Пропановый генератор, – отвечает Йен, направляясь вниз по тропинке. – Может быть, просто газ кончился, но мне это не нравится. Нужно поторопиться.

Когда мы подходим к вилле, она по-прежнему зловеще темна и безмолвна. В нескольких шагах от двери черного хода Аника достает из кармана ярко-розовый перцовый баллончик – Дженнер носит такой как брелок на связке ключей. Йен осторожно открывает дверь и делает нам знак подождать, но Аника, держа перед собой баллончик, бросается первой. Пройдя половину коридора, она останавливается и поднимает палец. Из кухни доносится ритмичное постукивание ножом. Я тут же представляю, как Билл стоит там в своем поварском колпаке и нарезает аккуратными кубиками Элени и Оливию.

Аника выскакивает в дверной проем в стиле спецназа, поводя своим оружием из стороны в сторону. Поскольку она не вскрикивает от ужаса, я выглядываю из-за ее спины и вижу за кухонной стойкой Билла, мирно нарезающего огурцы.

– А, вот и вы, – говорит он, поднимая голову. – Хорошо, что вы вернулись. С тех пор как вы ушли, Оливия и Элени ссорятся как две дворовые кошки. А Оливия, по-моему, вообще умишком тронулась.

– А что с электричеством? – спрашивает Йен.

– Кончился пропан, генератор заглох, – объясняет Билл. – Кто бы ни планировал все это дело, он явно далеко не загадывал. Боюсь, ужин сегодня сыроедческий.

– Почему ты думаешь, что Оливия сошла с ума? – спрашиваю я.

– Она рыскала по всей библиотеке и искала что-то, что она там раньше видела – ну, по ее словам, – и обвиняет Элени в краже. Зрелище не из приятных.

– Они все еще в библиотеке? – уточняет Йен.

– Да, с тех самых пор, как вы ушли, – кивает Билл, продолжая быстро орудовать ножом и не отрывая взгляд от поблескивающего в полутьме лезвия.

– Они одни? – осведомляется Аника.

Билл поднимает взгляд от разделочной доски.

– Кто же там еще может быть?

Йен и Аника переглядываются и торопливо уходят в сторону библиотеки.

– Ну как, нашли что-нибудь? – интересуется Билл, не отрываясь от своего занятия.

– Потом расскажем, когда соберемся все вместе, – отвечаю я, вспомнив слова Аники, и иду за Йеном и Аникой в библиотеку. С каждым шагом постукивание ножа затихает, а впереди все слышнее становятся злобные крики.

– Я уверена, что она была здесь! И я видела, как ты просматривала эти бумаги, так что не говори мне, что не понимаешь, о чем речь!

Я узнаю голос Оливии, но едва узнаю ее, когда, догнав остановившихся в дверях Анику и Йена, заглядываю в библиотеку. Ее белые брюки капри перепачканы, обычно аккуратно уложенные волосы стоят дыбом, лицо осунулось. Зажав в кулаке ворох мятых бумаг, она тычет им в сторону Элени, которая стоит неподвижно, как статуя, среди разбросанных документов. В библиотеке, которая перед нашим уходом была аккуратно прибрана, царит еще больший хаос, чем утром.

– Что здесь происходит? – спрашивает Йен.

Оливия поворачивается к нам и машет руками вверх-вниз, потрясая перед нами пачками бумаги, как чирлидерша помпонами. «Бьюсь об заклад, в юности она была чирлидершей», – ни с того ни с сего приходит мне в голову.

– А-а, наконец-то вы надумали вернуться! Пока вы там нежились на пляже, я выяснила, кто виноват во всем этом разгроме! – Оливия обводит руками разбросанные по всей библиотеке бумаги. Я пытаюсь представить себе, как Элени разбрасывает их по комнате, – и не могу.

– Я пришла и застала ее в таком виде, – обращается к нам Элени. – Кажется, мисс Нокс что-то потеряла…

– Я ничего не теряла! – орет Оливия. – Я прекрасно помню: вот здесь была папка, потом она пропала – и пропала сразу после того, как она, – Оливия тычет пальцем в сторону Элени, – принесла кофе.

– Что было в этой папке? – спрашивает Аника, осторожно приближаясь к Оливии. – Может быть, это я ее переложила?

– Там были фотографии статуй и ваз – все это выглядело как аукционный лот. Я собирала материал об аукционных домах для книги о кражах произведений искусства, которую написала несколько лет назад, так что я знаю, как они выглядят! Там было что-то, по-моему, очень важное. Если бы я смогла еще разок взглянуть на эту папку, я бы вспомнила, что именно! Но не могу, потому что ОНА, – Оливия поворачивается к Элени и снова тычет в нее пальцем, так близко, что экономка вздрагивает, – взяла ее!

На лице Элени застыло смиренное выражение человека, привычного к обвинениям, выдвигаемым в адрес экономок. Могу себе представить каким. Однажды родители взяли меня с собой на каникулы в гостиницу в Нью-Йорке, и я потеряла свой любимый браслет-оберег. Тогда мама рассказала, что когда-то она была горничной в отеле и что постояльцы постоянно обвиняли горничных в воровстве: «Они все время забывали, куда положили ту или иную вещь, и начинали обвинять в краже ближайшего человека, к тому же безответного. Никогда не обвиняй человека в краже, если не уверена на все сто процентов». Конечно, потом я нашла свой браслет под мыльницей в ванной.

– Зачем Элени что-то брать? – говорю я. – Может быть, вы действительно куда-то положили этот документ и забыли…

– Память у меня в полном порядке, спасибо за заботу, и, по-моему, совершенно очевидно, почему она украла папку: там были доказательства ее вины в убийстве Аргоса и рассылке этих приглашений!

– Зачем мне было звать вас всех сюда? Чтобы прислуживать вам, стелить постели и выслушивать ваши детские капризы? – отвечает Элени. – Вы мне и в прошлый раз надоели.

– Вот видите? – кивает Оливия. – Она всех нас ненавидит. Я еще тогда заметила, что она все время наблюдает, шпионит за нами. Когда мы были здесь пятнадцать лет назад, я слышала, как ты допрашивала ту девушку, Джину, пока не довела ее до слез.

– Она плакала, потому что вы были с ней жестоки! – не выдерживает Элени. – Вы все…

– Ага! Я же говорила, она нас всех ненавидит. А кто еще знает, как тут все устроено? Кто, кроме нее, мог вернуться сюда и без особого труда убить Аргоса, а затем написать эти приглашения? Кто еще мог испортить лодку, которую взял Сидней? Кто еще…

– Оливия. – Аника берет со стола открытую сумку Оливии и извлекает из нее пузырек с лекарством. – Сколько таблеток вы сегодня приняли?

Оливия оборачивается и, увидев Анику, держащую в руках сумку и пузырек с таблетками, бросается на нее:

– Как ты смеешь!

Йен аккуратно встает между ними и удерживает Оливию, обняв ее за плечи. Я жду, что она будет биться и сопротивляться, но вместо этого она обмякает, веки ее часто трепещут. Йен обнимает ее покрепче и усаживает на стул.

– Что это? – спрашиваю я шепотом, глядя на пузырек с таблетками.

– Успокоительное, – отвечает Аника. – Я видела, как она выпила одну таблетку. Я ее не виню – сама чуть не попросила ее поделиться, – но по опыту знаю: если их перебрать, крыша может поехать.

– По опыту? – повторяю я за ней.

– Не спрашивай, – морщится она и поворачивается к Элени. – Вы как, в порядке?

Элени неловко кивает. Минуту назад она держалась едва ли не царственно, но теперь как-то сникла.

– Если не возражаете, я бы хотела пойти к себе. Не сомневаюсь, наш повар сможет сам приготовить вам ужин.

– Конечно, Элени, – хором произносим мы с Аникой.

Но Йен вдруг вмешивается:

– Вы не могли бы остаться еще ненадолго? Нам нужно обсудить кое-что всем вместе.

– Конечно, – говорит она, снова расправляя плечи. – Только схожу узнаю, не нужна ли помощь повару. Увидимся на террасе.

– Аника, помоги, пожалуйста, отвести Оливию в ее комнату, – просит Йен. – А ты, Майя, не могла бы принести бутылку воды с кухни?

– Конечно, – говорю я и уже поворачиваюсь, чтобы идти, и тут Йен бросает на меня взгляд и добавляет:

– Но только нераспечатанную.

Затем я иду на кухню, где вижу Элени и Билла: они о чем-то шепчутся, склонившись над кухонной стойкой, а между ними стоит открытая бутылка рецины[952]952
  Греческое вино с добавлением древесной смолы.


[Закрыть]. Я их понимаю, мне и самой хочется попросить чего-нибудь выпить, но сейчас гостям на кухне, кажется, не очень рады.

– Это было какое-то безумие, Элени, – говорю я, открывая холодильник и ища нераспечатанную бутылку воды. – Надеюсь, вы понимаете, что никто больше так не думает. Оливия просто… Ну, похоже, она приняла слишком много лекарств.

– Что ты ищешь? – спрашивает Билл. – Тебе помочь?

– Воды для Оливии, да и у меня, если честно, тоже в горле пересохло.

– Вот здесь. – Билл показывает на холодильную камеру. – Но если мы будем постоянно открывать дверцу, то скоро выпустим весь холод.

– Что? – До меня постепенно доходит смысл сказанного, и я быстро закрываю холодильник. – Прошу прощения, ты не мог бы принести пару бутылок? Если не затруднит?

– Без проблем, – улыбается он, скрывается в холодильной камере и закрывает за собой дверь.

– Элени, – говорю я, делая еще одну попытку. – Мне очень жаль…

– Вы здесь ни при чем, – сухо отвечает она. – Это же не вы меня обвиняете… Хотя, я полагаю, скоро мы все вцепимся друг другу в глотки. Вы не нашли этого… эту… как вы его называли? «Немезиду»?

– Нет, – отвечаю я. – Но мы нашли… – С некоторым опозданием я вспоминаю наш уговор молчать, но если я сейчас не отвечу на вопрос Элени, то это только усилит у нее ощущение, что ей не доверяют. – Мы нашли полную пещеру древних статуй и керамики. Похоже, Аргос занимался незаконной торговлей антиквариатом.

Элени кивает и делает глоток вина.

– Вы, кажется, не удивлены.

– Аргос считал себя выше всех законов. Он получил то, что хотел, – произносит она с такой злостью, что я невольно задаюсь вопросом, чем он ее обидел.

– Мне не хотелось в это верить… Не знаю, помните ли вы, но он был другом моего отца…

– Помню, – говорит Элени. – Я была здесь в то лето, когда Аргос привез твоего отца. Твоя мать тоже здесь была.

– Да? – потрясенно переспрашиваю я. В прошлый раз она, кажется, не говорила, что была знакома с моими родителями. – Видимо, это было после того, как они познакомились в археологической школе в Афинах. Аргос пригласил их сюда, на остров, который незадолго до того унаследовал. Отец всегда говорил, что влюбился в Грецию и в мою мать одновременно… – Я замолкаю, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Мне неловко: зачем Элени нужна еще одна неуравновешенная американка, обременяющая ее своими переживаниями? – Эти амфоры, очевидно, составляют серию, включая ту, которую мой отец собрал из осколков и которая хранится сейчас в нашем музее. Кроме того, у нас есть статуя Персефоны, судя по стилю, тоже отсюда. Наверное, отец в конце концов узнал, что она родом отсюда… хотя сначала мог и не знать… – бормочу я потерянно под отрешенным взглядом Элени. Ну почему Билл так долго там копается?

– Персефона? Надо же, какое совпадение, – наконец произносит Элени.

– Совпадение? – не понимая, откликаюсь я.

– Девушка, которую украли у родной матери, – говорит она, сделав большой глоток вина. – Ее украли во второй раз – у родной страны.

– А! – Я так ошеломлена, что не нахожу слов для ответа. К счастью, Билл наконец возвращается с водой и упаковкой гребешков.

– Севиче! – говорит он, потрясая упаковкой морепродуктов.

– Отлично. Спасибо. Воду я сейчас отнесу Оливии, а потом Йен вроде бы предлагает нам всем встретиться на террасе. Вы не против? – неловко бормочу я, выхожу из кухни, неуклюже размахивая бутылками с водой и морщась от того, как нелепо себя веду. Но ничего не могу с собой поделать. Слова Элени потрясли меня. Персефона, украденная во второй раз. Складывается впечатление, что укравший статую виноват в похищении и изнасиловании.

Глава четырнадцатая

Комната Оливии, к счастью, находится на том же этаже. Как она обиделась, когда ей намекнули, что она старовата, чтобы подниматься по лестнице! Такой же обидой были слова издателя, что ее книги вышли из моды и сама она исписалась. Как страшно, должно быть, писателю чувствовать, что его мысли никому не нужны, да и подходящих слов для них не находится! Помню, как расстраивался мой отец после инсульта, когда не мог внятно объясниться, и как он волновался – совсем как Оливия сегодня. Неудивительно, что она стала прибегать к успокоительным и относиться с подозрением ко всем окружающим.

Но когда я захожу в ее комнату, Оливия выглядит уже спокойнее. Она мирно лежит в постели, а Аника накрывает ее одеялом и взбивает подушки. Йен стоит у окна и смотрит на лес.

– Вот вода, – говорю я, протягивая бутылку Анике.

– Бутылка запечатана? – мгновенно настораживается Оливия. – Ее точно не открывали?

Аника показывает ей запечатанную бутылку, затем открывает ее и наливает воду в стакан на виду – как фокусник демонстрирует, что у него нет никаких секретов от публики.

– Оливия говорит, что у нее пропало несколько таблеток, и она уверена, что не выпила их, – сообщает Аника, поглядывая поочередно на меня и Йена.

– Очевидно, эта женщина подсыпала их мне в кофе, – говорит Оливия. – Я бы никогда не выпила столько. Я знаю, как они на меня действуют. Я точно помню, что перед обедом эта папка лежала у меня на столе, а материалы в ней напоминали лот с аукциона. Готова спорить: эта женщина много лет помогала Аргосу продавать ворованные произведения искусства, а потом решила убить Аргоса, забрать все деньги себе и подставить кого-то из нас. Вы ведь именно это нашли в пещерах, не так ли? Контрабандные произведения искусства?

– Отличная дедукция, детектив Моро, – отвечает Йен. – Держу пари, у вас получится отличная книга!

Оливия лукаво смотрит на Йена.

– Тебе меня не одурачить, Йен Дэвис. Ты здесь тоже собираешь материал для своего отца? Но ты не украдешь у меня эту идею – дайте мне мой блокнот! – Ее руки начинают беспокойно метаться по одеялу. Йен берет со стола блокнот в кожаном переплете и передает его через меня Оливии. Та берет его обеими руками и проводит кончиками пальцев по выгравированной монограмме. – Я собрала кое-какой материал для книги о похищении нацистами произведений искусства, – утомленно произносит она, потом глаза ее начинают моргать и закрываются.

Аника прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и встает. Но Йен принимается рыться в ящиках стола.

– Что ты делаешь?

– Просто хочу убедиться, что у нее больше нет таблеток, – шепчет Йен. – И нет той папки, о которой она все время говорит.

– Я почти уверена, что она выдумала эту папку, – откликается Аника, стоя в дверях. – Давайте уйдем, пока она не проснулась.

Йен заодно обыскивает и чемодан Оливии, а затем присоединяется к нам. Когда он наконец закрывает дверь, мы все облегченно вздыхаем.

– Слава богу, – говорит Аника. – Это было труднее, чем укладывать спать мою пятилетнюю племянницу. Бедная Оливия. Мне кажется, у нее начинается болезнь Альцгеймера.

– Вполне возможно, – соглашается Йен. – Она вела себя в точности как мой отец в самом начале. Он сердился, когда чего-то не мог вспомнить, и боялся полной утраты умственных способностей. Но это не значит, что она совсем ничего не соображает.

– Неужели ты думаешь, что она права и Элени действительно взяла эту папку? – спрашивает Аника.

– Почему она решила, что потерянная папка имеет какое-то отношение к украденным произведениям искусства – еще до того, как мы нашли статуи в гроте? – спрашивает в ответ Йен. – Как знать, может быть, Элени причастна к этому? Она была секретаршей Аргоса не одно десятилетие, и вряд ли Аргос пригласил бы ее вернуться спустя столько лет, если бы она не участвовала все еще в его делишках. А раз она согласилась, значит, у нее был какой-то мотив.

– Мне не верится, что Элени могла предать свою страну, продавая похищенные древние ценности за границу, – говорю я. – И зачем бы ей собирать нас всех здесь?

– Чтобы наказать, – отвечает Йен. – Мы вели себя просто невыносимо – по крайней мере, про себя могу это сказать. Я совершенно не обращал внимания на ту девушку, Джину. Однажды я увидел, как она плачет, и подумал, что она просто истеричка. Мы все были слишком заняты друг другом и совершенно не интересовались ей.

– Но зачем Элени так переживать из-за Джины? – удивляется Аника. – Разве Джина не была для нее просто очередной избалованной американкой?

– Вот тут не знаю, – признается Йен. – Может быть, мы выясним это, когда расскажем о статуях и керамике в пещере…

– Кстати, м-м, насчет этого, – смущенно говорю я. – Я вроде как уже сказала ей. Нечаянно проболталась, да и не хотелось мне от нее что-то скрывать.

Йен вздыхает и спрашивает:

– Ну и как она, удивилась?

– Нет, – констатирую я. – Она сказала, что Аргос считал себя выше закона. А узнав, что Персефона в моем музее – местного происхождения, сказала: значит, ее похитили во второй раз.

Аника шумно вдыхает.

– Похоже, она в этом не участвовала.

– Она могла сказать это просто для того, чтобы сбить нас с толку, – говорит Йен. – В конце концов, на прошлой неделе она была в Греции…

– Как и ты, – замечает Аника.

– И ты, – парирует Йен.

– Ладно, – говорю я, чувствуя, как между ними нарастает напряжение. – Сейчас нужно пойти и поговорить с Элени и Биллом. Они, наверное, ждут нас на террасе.

– Правильно. – Йен первым направляется в ту сторону. – Не следует оставлять их наедине слишком надолго.

Элени и Билл накрыли для нас шведский стол с закусками, а сами принялись за вторую бутылку рецины. С нашим появлением на террасе возникает отчетливое ощущение противостояния двух групп. Даже мраморные богини, кажется, смотрят на нас так, словно мы здесь незваные гости. Мы быстро наполняем тарелки и садимся, Йен занимает место в дальнем конце длинного стола прямо напротив Билла. Не дожидаясь окончания трапезы, он сообщает о нашей находке.

– Как вы, наверное, слышали, мы нашли в пещере тайник с артефактами. Судя по всему, Аргос незаконно вывозил предметы старины…

– Как вы это определили? – спрашивает Билл. – Может быть, это просто собрание статуй и ваз?

– Ящики с керамикой уже готовы к отправке… – Произнеся это, я замолкаю, чувствуя себя предательницей, но беру себя в руки и продолжаю: – Похоже, это серия ваз, одна из которых хранится в нашем музее. По словам моего отца, он собрал ее из осколков, купленных у официальных дилеров. Ваза, очевидно, была привезена отсюда, независимо от того, знал об этом отец или нет.

– Представляется очевидным, что твой отец был в сговоре с Аргосом, – говорит Билл. – Почему бы не предположить, что и ты в этом участвуешь? В конце концов, ты из нас больше всех знаешь о греческом искусстве и можешь извлечь наибольшую выгоду из доступа к нему.

– Майя никогда бы… – вступается Аника, но я останавливаю ее жестом.

– Это справедливый вопрос. Вы меня плохо знаете, так что у вас нет причин с ходу отвергать мысль о моей причастности к незаконной торговле предметами старины. Но меня на прошлой неделе не было в Греции, так что Аргоса я не убивала.

– Это мог сделать кто-то из твоих друзей, – говорит Билл, глядя на Анику, затем переводит взгляд на Йена. – Вообще-то, они оба были здесь, в Греции, на прошлой неделе, и, насколько я помню, пятнадцать лет назад вы трое были не разлей вода. Я всегда подозревал, что у вас может быть что-то вроде секса втроем.

Я чувствую, что краснею, и вижу, как напрягся Йен. Аника только смеется.

– Если бы мы так хорошо ладили, зачем нам было звать сюда вас? Не обижайся, Билл, но ты не в моем вкусе.

– Без проблем, – отвечает Билл с угрюмой улыбкой.

– Обвиняя друг друга, мы ни к чему не придем, – говорит Йен. – Предлагаю не ссориться, пока за нами не придет яхта.

– Как знать, придет ли? – сомневается Билл.

– Капитан захочет получить свои деньги, не так ли, Элени? – спрашиваю я. – Если он не сможет связаться с Аргосом – или с тем, кто его нанял, – по телефону или электронной почте, ему придется вернуться сюда за деньгами.

Элени пожимает плечами.

– Да, наверное, если только ему не заплатили вперед.

– Будем надеяться, что нет. В конце концов, нашей «Немезиде» тоже нужно будет как-то выбраться с этого острова. – Йен опускает взгляд на свою тарелку. – А пока, надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму на кухне немного консервов. Без обид, Билл.

– Да пожалуйста, – усмехается Билл, откусывает большой кусок холодной мусаки и приподнимает бутылку. – Полагаю, вином тебя тоже нет смысла угощать?

– Спасибо, – отвечает Йен, показывая только что откупоренную бутылку «Мифоса». – Но я, пожалуй, ограничусь вот этим.

– Что ж, все прошло хорошо, – подытоживает Аника, когда мы устраиваемся на балконе моей комнаты, прихватив несколько банок тунца, сардин, крекеров и пива.

Мы так и разделились на два недружественных лагеря: этаж с главной террасой и кухней (и запасами провизии) достался Элени, Биллу и спящей Оливии, а мы заняли тот, что ниже. Йен принес свой рюкзак и спальный мешок и готов был спать в коридоре, чтобы охранять нас, но Аника предложила поискать пустую спальню на этом этаже. Подергав все двери, мы обнаружили незапертую полупустую кладовку прямо напротив лестницы, и Йен сказал, что это идеальный сторожевой пост.

– Мне кажется, все это доставляет тебе удовольствие, – обвиняющим тоном произносит Аника, глядя, как он распаковывает парафиновую плитку, чтобы приготовить чай. – Есть повод вспомнить бойскаутские годы.

– А вот не надо! – гордо отвечает Йен. – Я был морским скаутом!

– О, морской скаут! – одобрительно киваю я. – А ты можешь сделать нам лодку из пустых бутылок и бечевки?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – отвечает он серьезно. – А пока давайте постараемся остаться в живых. – Он высовывается с балкона и смотрит вверх, затем вниз. – Не думаю, что кто-нибудь может попасть на этот балкон снаружи, но окно тебе надо будет закрыть, просто на всякий случай. Аника, может, тебе лучше ночевать здесь?

– Похоже, фантазии Билла тебе понравились! – поддразнивает она, затем уже более серьезно добавляет: – Мое окно прекрасно запирается, а потом, мне кажется, мы немного перегибаем палку. В том смысле, что Аргос мог и случайно погибнуть.

– После того, как пригласил нас всех сюда и призвал найти убийцу? – уточняю я.

– Может быть, тот, кто приглашал, просто хотел нас попугать, – говорит она. – После Сиднея больше никто не погиб. Все это могло быть неудачной шуткой. Готова спорить, когда мы проснемся завтра, сюда придет корабль, и мы сообщим греческой полиции, что нашли Аргоса и статуи и что Сидней утопился, а потом… – Она переводит взгляд с одного из нас на другого. – Тогда все может вернуться на круги своя… Может быть, мы снова сможем стать друзьями?

– Я сожалею о том, что произошло пятнадцать лет назад, – продолжает она, обращаясь ко мне. – После разговора с Аргосом я завидовала и злилась; он сказал мне, что я никогда не смогу так писать, как ты.

– Мне он сказал, что я никогда не выйду из тени своего отца, – подхватывает Йен. – И что если я останусь с тобой, то буду и в твоей тени. Это не оправдание, но думаю, что он хотел свести нас с Аникой, заставив нас обоих возненавидеть тебя, Майя. Мы сразу же остановились.

Я смотрю на них, представляя себе сцену, которая за прошедшие годы тысячу раз прокручивалась у меня в голове, но на сей раз вместо боли я чувствую гнев. Во всем происшедшем той ночью я вижу руку Аргоса.

– Я понимаю. Аргос умел воздействовать на человека. То, что он сказал тебе, Йен, про тень отца… – Тут до меня доходит смысл сказанного им ранее. – Погоди, ты говорил, что у твоего отца болезнь Альцгеймера. Если это правда, то как же он писал книги о детективе Пифагоре? Я бы не сказала, что книги стали хуже. Наоборот, как раз последняя мне больше всего понравилась.

– Правда? – Йен краснеет и смущенно улыбается. – Ты серьезно?

– Боже мой! – восклицает Аника. – Так это ты их писал!

Йен заливается румянцем, подтверждая ее догадку.

– Вообще-то, я не собирался за него писать. Сначала я просто готовил для отца материалы – сверял факты, делал пометки, – но, когда его разум начал угасать, на это действительно было больно смотреть. Порой мне казалось, что он видит себя в образе Пифагора. Если бы он больше не смог писать, это бы его добило, поэтому я стал подправлять за ним тексты перед отправкой издателю. Потом, когда ему стало хуже, я начал писать за него, порой используя его наметки, а иногда просто сам что-нибудь придумывал. Когда я вручил отцу новую книгу, он улыбнулся с такой гордостью, как будто сам ее написал.

– Мне помнится, пятнадцать лет назад ты говорил, что меньше всего на свете хотел бы писать детективы, как твой отец! – смеется Аника.

– Я уже говорил, что был напыщенным идиотом? – спрашивает Йен.

– Да! – отвечаем мы с Аникой хором.

– По-моему, это о каждом из нас можно сказать, – добавляю я.

– Так что на самом деле хорошо, что нас всех сюда пригласили, – заключает Аника. – В смысле, гибель Сиднея – это, конечно, нехорошо, но, по крайней мере, Майя теперь знает, что мы ее не предавали, и мы все снова можем быть друзьями!