Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 227 (всего у книги 241 страниц)
Глава 37
Этот четверг, 19 сентября, и без того выдался длинным. По местному радио вовсю крутили вечерние новости, сообщая с привычным безучастием, что американская кавалерия уже вошла в Кувейт. На этот раз жителей крошечного государства не застанут врасплох, как накануне войны в Персидском заливе, добавил ведущий.
Во внутренних новостях не сообщалось ничего примечательного, кроме короткой заметки о пожаре на плавучем доме на Плантаже Мёйдерграхт.
Петер напряг слух. Пожарные приехали слишком поздно, и судно уже покоилось на дне канала. Пострадавших, судя по всему, не было.
Все складывалось как надо.
В новостной сводке телетекста одного из местных каналов сообщалось, что причина пожара неизвестна, подозреваемых нет, владелец судна находится в отъезде, а личность арендатора пока не установлена.
Он снова кивнул. Концы в воду. И хотя было больно видеть, как рушится его фирма и расходятся пути с друзьями, в каком-то смысле он мог быть доволен. Теперь компании придется поумерить обороты, пока он не закроет свои обязательства перед де Виресом, и лишь тогда он попытается понять, чего хочет от жизни. Да и это вряд ли окажется простым делом.
Сейчас же в его душе бушевал вихрь смутных и необъяснимых чувств, и в самом центре этого урагана пылала Никки Ландсаат.
Прошло уже почти четыре часа с тех пор, как она побывала у него и в гневе ушла через садовую дверь, и при мысли об этом все мысли путались.
Он приоткрыл занавеску, чтобы осмотреть площадь сквозь щелку. Деревенщины из Нью-Мексико за статуей больше не было. Петер скользнул взглядом по ряду подстриженных деревьев к противоположной стороне площади, где заметил смуглого мужчину в зеленой армейской шинели, зорко наблюдавшего за домом. Тот стоял совершенно неподвижно и открыто у велосипедной парковки перед мастерской по ремонту обуви на углу Гроте Хаутстраат. В этот час, когда все вокруг куда-то спешили, его фигура слишком бросалась в глаза и мало соответствовала привычным представлениям о сотрудниках американских спецслужб.
«Может, им наплевать, что я знаю об их слежке», – подумал он. Но чувство, что дело нечисто, все равно не покидало его.
Он стал изучать фасады домов вдоль других пешеходных улиц и вскоре заметил еще одного смуглого усача, который прислонился к стене между витринами двух магазинов, с головой ушедшего в чтение газеты. Пятнадцать минут спустя он все так же стоял там – как и его напарник у обувной мастерской, неподвижный, словно скала.
Тогда он решил уйти из дома тем же путем, что и Никки – через сад, перемахнув стену в узкий дворик, а оттуда выбраться через окно туалета, которое, как она и обещала, осталось приоткрытым.
Оставшийся путь через кафе, в обход квартала и дальше к гаражу на Смедестраат прошел без приключений.
Дом Клейна вполне соответствовал человеку его положения и достатка. Свежие краски, недавно выкрашенный фасад, причудливая кирпичная кладка и палисадник, уставленный аккуратно подстриженными экзотическими деревьями в кадках, которые на зиму убирали в тепло.
Сам он занимал первый этаж, где светлая веранда из лиственницы связывала дом с палисадником. Все выглядело дорого и со вкусом, выгодно подчеркивая характер Клейна и его статус владельца всего здания. Сколько покладистых любовников за эти годы прельстились видом этого дома. Отличная инвестиция во всех отношениях.
Петер покачал головой. С тех пор как Клейн приобрел эту недвижимость, много воды утекло, да и самый свирепый медведь рано или поздно устает. Он бы очень удивился, если бы этот старый гризли уже не докатился до мысли сделать Маттейса Бергфельда последним роскошным экспонатом в своей коллекции.
И Петер пришел разрушить эту мечту.
Он припарковал машину сзади дома и поздоровался с ухоженной пожилой дамой, которая приветливо улыбнулась ему, выгуливая свою крошечную пушистую собачку.
– Вот с вами приятно поздороваться, не то что с теми грязными черномазыми спереди. И что они только тут забыли? Шляются вокруг дома с таким видом, будто они тут хозяева. Раньше вон сзади отирались, – проворчала она сквозь слой грима, пока ее карликовый пес проявлял все больший интерес к дымящейся кучке под кустами.
Петер пропустил мимо ушей ее испуганный вскрик, когда собачонка вцепилась в эту непотребность, и осторожно заглянул за угол дома.
За чередой припаркованных наискось представительских авто стояли двое усачей, вполголоса переговариваясь друг с другом.
Петер отступил назад.
Томасу Клейну потребовалось время, чтобы прийти в себя при виде Петера, выросшего у двери кухни.
Он впустил гостя, не глядя ему в глаза, жестом предложил сесть и тут же налил себе тройную порцию виски, от которой свалился бы и бывалый шотландец.
После чего небрежно развалился в кресле напротив Петера и уставился на него.
Последовали мучительные минуты молчания. Томас Клейн, возможно, надеялся на пощаду, а Петер размышлял, зачем он вообще сюда пришел. Ведь вариантов было несколько. Он мог проявить благородство, дать Томасу выплакаться от стыда, а затем потребовать внятных объяснений, почему тот ударил его в спину. Наконец, он мог выложить все разом и насладиться эффектом заслуженной кары.
Тишину прервал Томас. Он рассказал обо всем сухо и без обиняков. О том, как с годами росла его ненависть к Петеру. Ненависть к его принципам, цинизму и жесткой деловой хватке, изматывавшей душу. О том, каково это – быть на побегушках и терпеть помыкания. Как часто он думал, что Петер стоит на пути к его счастью. По мере того как виски туманил разум, Клейн формулировал свое видение счастья: для него оно заключалось в огромном богатстве, независимости от чужих капризов и симпатий, во власти править и распоряжаться, а также в том, чтобы на него смотрели точно так же, как он сам смотрел на Петера. Он признался, что поначалу считал себя единственным недовольным в фирме, но когда Хелен познакомила его с Марком де Виресом, быстро понял, что ошибался.
Вскоре выяснилось, что «Кристи Н.В.» держится на паутине из старых, доверенных сотрудников, у которых, по сути, было лишь одно общее – растущая неприязнь ко всему, что делал и олицетворял Петер де Бур.
– Ты слишком часто выставлял каждого из нас на смех, Петер, хотя никогда бы не построил «Кристи» без нас! Нас удерживали только хорошие деньги. – Он усмехнулся, глядя в свой бокал. – Ты сам сделал нас такими жадными, что теперь мы хотим забрать все.
Петер кивнул. Жадность – подходящее слово. Да, он был жестким руководителем. Он требовал от людей невозможного, они вечно работали на пределе сил, но такова была специфика «Кристи». Ошибки здесь не прощались, держать сотрудников, способных на оплошность, не имело смысла, а для жалости не оставалось места. Отсюда и высокие заработки, отсюда и жадность.
– Это был освежающий заговор, действительно освежающий. – Уголки рта Клейна опустились, он сделал еще глоток и хмуро посмотрел на Петера. – Хоть увольнение и застало нас врасплох, мы быстро оправились от удара. – И, не дрогнув ни единой чертой сурового лица, он рассказал, как после изгнания Роб Слоотс собрал их в любимом ресторане «Позолоченный зевака» чтобы обсудить положение дел.
Они пришли к выводу, что ничего страшного не случилось. В самом деле, что такого сделал Петер де Бур? Всего лишь ускорил неизбежный процесс, который и так шел полным ходом. Ведь за ними стоял Марк де Вирес, а тот по-прежнему держал Петера де Бура на коротком поводке. Нет, расклад сил не изменился. У них оставались все ключевые документы компании, не говоря уже о данных и планах на великое независимое будущее, которые до поры до времени хранились в плавучем офисе на Плантаже Мёйдерграхт.
Лишь когда прибежала Карин ван Дам с потекшей тушью на лице, они окончательно осознали, какая зловещая тень Петера де Бура продолжает отравлять им жизнь. Ее новость была сокрушительной.
Судно обгоревшим остовом покоилось на дне канала.
– Чтоб ты сдох, Петер! – Веки Клейна полуприкрывали зрачки, в уголках губ пузырилась вязкая слюна. Падение этого опустившегося человека выглядело столь жалким, что Петер вопреки презрению почувствовал к нему жалость.
Петер целый час позволял ему выговориться. Клейн твердил об одном и том же, перебирая былые планы. Рассказывал о том, как они организовывали заговор, как колебались в конторе «Лоусон и Миннивер», пока де Вирес не убедил их, сколько денег можно выкачать из Петера де Бура. Вспоминал свои бесконечные разговоры с Маттейсом о том, как несправедливо Петер со всеми ними поступал.
Клейн даже не попытался выслушать версию Петера. Ему было попросту наплевать: он не умел отстаивать свои позиции цивилизованно и был насквозь изъеден собственным эгоцентризмом.
Наконец Петер почувствовал облегчение. Исчезли и горечь, и недоумение, и жалость. – Почему Маттейса сейчас нет с тобой? – спросил он.
Крупное лицо Клейна дернулось. Он сделал очередной глоток виски, силясь сфокусировать взгляд на Петере. – Его не было дома ночью. Может, завел кого-то на стороне. – Он выпил еще и уставился в пустоту с напускным безразличием, но нервная дрожь губ выдавала его с головой.
Вдруг он пристально посмотрел на Петера: – Маттейс тут ни при чем, знай это. Он должен был получить свою долю, но в заговоре не участвовал. У тебя нет причин наказывать его, понимаешь?
Петер долго разглядывал старого соратника. Позволил ему осушить бокал, нащупать бутылку и налить снова.
Была ли это сладость мести? Если так, то она казалась лишь щепкой в костре тщеславия.
Он откашлялся и твердо произнес: – Я знаю, Томас. Знаю, потому что Маттейс – мой человек.
Бокал Клейна замер у нижней губы.
– Да, мне жаль, но ты не ослышался. Маттейс работает на меня, и работал с самого начала. Я нанял его приглядывать за тобой и докладывать обо всем, что творится в «Кристи». И он отлично справился. – Клейн смертельно побледнел, но Петер уже не мог остановиться. – Он рассказывал мне, как ты меняешься у меня за спиной, как ноешь из-за своих осечек в постели. О твоих грязных секс-турах и растущем презрении к людям. Маттейс выдал мне все.
Клейн слегка качнул головой и уставился в бокал с золотистым напитком. Ему было нелегко это осознать. Он медленно поднял голову и попытался улыбнуться. – Маттейс работал на тебя, говоришь? Да это же ложь, тупая свинья. Маттейс любил меня и любил всё это время.
– Маттейс занимался с тобой любовью, а это совсем другое дело, Томас. Весьма дорогое дело, но, по-моему, оно того стоило. Как ты думаешь, во сколько мне обходился каждый раз, когда ему приходилось вставать перед тобой на колени и отсасывать тебе, а? Недёшево, скажу я тебе. – И это была правда. С тех пор как Маттейс Бергфельд поступил на работу чуть больше года назад, он был самым высокооплачиваемым сотрудником фирмы. Настоящий «мистер Глубокая Глотка» во всех смыслах.
Клейн сидел не шевелёсь. Этот неглупый человек за всю свою жизнь, при любых стадиях опьянения, привык анализировать самые низменные и коварные человеческие побуждения. И в этот миг вся скверна мира словно сложилась для него в четкую, понятную картину. Все сошлось в единое целое, состоящее из предательства и лжи. Он вытянул губы трубочкой и медленно выдохнул, будто пытаясь отречься от окружающей его бесовщины.
Петер приготовился уйти. У Клейна не было будущего – ни здесь, ни в «Кристи», ни где-либо еще. Он исчерпал свой лимит доверия с непомерной жадностью и в рекордно короткие сроки.
– А теперь Маттейс пропал, Томас, – безжалостно добавил он. – Исчез, и в этом прежде всего твоя вина.
Этот медведь приподнял густые брови и склонил голову набок, словно решая, броситься в драку прямо сейчас или сперва сделать еще глоток.
– Марк де Вирес украл сим-карту от телефона, по которому Маттейс связывался со мной. Ты понимаешь, о чем я, Томас?
Его брови приподнялись еще выше.
– Маттейс выдал себя перед де Виресом, и мне пришлось спрятать его в мансарде на Кейзерсграхт. Ночью он был там, Томас, а теперь пропал. Никто не знает, где он, но мы нашли его телефон на причале у лодки Клааса. Может, тебе известно, где он?
Грузный мужчина медленно завел руку за голову и принялся массировать затылок. Он разрыдался – бурно, но беззвучно, со свистом и жалобным хрипом ловя ртом воздух. Он то смотрел на Петера, то отводил взгляд, то снова уставлялся на него. Лицо его исказилось, а огромная ладонь без устали терла лысину на затылке, словно пытаясь унять эту боль.
– Боюсь, он мертв, Томас. Тебе следовало самому разбираться со своими грязными делами.
Клейн не был готов к такому удару. В их практике бывали случаи, когда их противники опускались на самое дно, а порой даже сводили счеты с жизнью. Так произошло с одним производителем пластмасс в Схидаме, который не позаботился о своих патентах. И всякий раз Клейн проявлял расчетливость и жестокость. «Тебя никто не обвинит, Петер. Если они накладывают на себя руки, это лишь доказывает их слабость. Таким недотепам не место во главе крупных компаний», – твердил он. И Петер позволял ему действовать.
Поэтому Петер знал: Клейн не сможет отмахнуться от его слов.
Великан перестал всхлипывать, схватился за грудь с испуганным видом и сделал глубокий вдох, так что в горле у него хрустнуло. На миг его крупное тело содрогнулось, будто его начал душить судорожный смех, как это нередко случалось с ним в минуты потрясений, но в следующую секунду его голова безжизненно откинулась назад и вбок, а рот широко раскрылся.
Смерть запечатлелась на его лице последним удивленным взглядом широко раскрытых глаз, пока капли дорогого виски медленно впитывались в обивку дивана.
Над книжным шкафом, забитым литературой о Филиппинах, Таиланде, Марокко и Вьетнаме, негромко тикали часы. Пятно на диване становилось все темнее. Никогда еще Петер не чувствовал себя таким уставшим. Он протянул руку и осторожно коснулся тыльной стороны ладони Клейна, где жесткие волоски кололи пальцы, напоминая биение пульса.
Вдруг возникло множество вопросов. Но было уже слишком поздно.
Он посмотрел на часы, когда зазвонил его тяжелый мобильный телефон. Было начало девятого.
«Капризная смерть, капризная жизнь», – подумал он, пытаясь прокашляться. Но голос подвел его, и на то было несколько причин.
Звонила Никки, и ее голос звучал непривычно.
Он лишь сказал, где находится, умолчав о случившемся.
– Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, – взмолилась она. – Пожалуйста.
Ее голос дрожал от присутствия этой удивительной, непостижимой жизни!
Глава 38
После того как последняя группа экспертов-криминалистов покинула квартиру, Никки задрожала всем телом. Носилки, белая простыня, очертания тела... Они забрали ее с собой. Малышку Милле, ее младшую сестру.
Она сидела и смотрела на лежавших перед ней двух кукол. Скоро наступит вечер, и слепой нефритовый глаз деревянной куклы утратит свой блеск. Ею овладеет одиночество. Она погладила грубые кокосовые волосы тряпичной фигурки девочки и разгладила платье с большим синим пятном, на котором мать когда-то вышила имя куклы.
Затем она осторожно подняла обеих кукол и заставила их танцевать в воздухе под тихий ритм слов:
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
Куклы опустились мягко, словно бабочки, на край кухонного стола, прямо рядом с пятью таблетками рогипнола, которые она стянула у детектива. Она выпустила кукол из рук и сложила ладони. Но, кроме гнетущей пустоты, никакая молитва не шла ей на ум.
Она с любопытством разглядывала таблетки. Они были совсем небольшими.
– Интересно, пяти хватит? – прошептала она, подняв руку к потолку. – Пяти таблеток хватит, дукун? – закричала она так громко, что в шкафах зазвенела посуда.
Рука упала. «Возьми себя в руки, Никки», – приказала она себе.
Но она все еще пребывала в состоянии шока.
Она не уберегла Милле, и теперь той не стало. Это было невыносимо. Ужасно. И что еще хуже – она навлекла подозрение на невиновного человека, так что его засадили за убийство. Мерзавец, конечно, но в этом он не виновен.
Она с силой ударила себя по бедру и опустила голову. Она ничем не лучше других. Это по ее вине забили до смерти мать, из-за нее погибла Милле, и она сама впуталась в дела Петера де Бура.
Так какое же право она имеет судить Петера де Бура? Что бы ужасного он ни совершил в своей жизни, всему наверняка есть разумное объяснение.
Да и кто она такая, чтобы отмахиваться от его оправданий? Ею ли не знать, как отец-тиран может покалечить жизнь своим детям. Именно так все и было.
В этот горький миг осознания у нее не оставалось ничего, кроме одиночества, которое лишь отчетливее подчеркивалось долетавшими с набережных взрывами смеха веселящихся людей. Ужасное чувство.
И все будет продолжаться в том же духе, если она ничего не предпримет. Выбор-то невелик. Таблетки на столе и куклы. Нужно просто решиться, и одиночество отступит. Либо смерть, либо продолжение борьбы.
– Послушай, Никки, Bunga Saya, – уговаривала она себя. – Вспомни всех этих красивых, обожаемых королев. Капюсин, выбросившуюся из окна, Пьер Анджели и Джин Сиберг, принявших смертельную дозу снотворного. – Ее голос зазвучал тверже, она это почувствовала. – Почему бы не придумать что-нибудь другое? Ведь бояться нечего. Время – как резинка, помни об этом, Никки. Она лопнет сама, когда придет срок.
Она нежно погладила старых кукол. – Милые мои куколки. Кэтрин Хепберн боится огня, Дин Мартин боялся лифтов, Джордж С. Скотт – телефонов, а Стивен Спилберг – насекомых. А чего боюсь я? Держать все в себе и позвонить Петеру де Буру, чтобы дать ему возможность объясниться. Ну разве это не безумие?
Она посмотрела на свои грязные брюки, встала и стащила их.
Вещи полетели прямиком в стиральную машину. Затем она приняла душ, который стоило бы продлить вдвое, приоткрыла заднюю дверь, чтобы проветрить квартиру, вытерлась полотенцем и, обнаженная, решительно шагнула в гостиную.
Она набрала его домашний номер в Харлеме, но никого не застала. Тут она вспомнила про новый номер мобильного, который дал ей Петер, попыталась вспомнить, куда его сунула, и тяжело вздохнула.
Записка лежала в заднем кармане брюк, которые прямо сейчас крутились в барабане стиральной машины.
Она прикусила губу: так просто она ему уйти не позволит. В этой своей сосредоточенной решимости и жажде действий она была уязвима. Никки уставилась в одну точку, выстраивая в ряд открывавшиеся возможности в своей новой реальности, далекой от мира и его диссонансов. И вдруг от раздавшегося в тишине голоса она вздрогнула от испуга.
– Ты спасла мне жизнь, – произнес он.
Она резко обернулась. Это был Диди со вспотевшими и растрепанными волосами, незаметно пробравшийся в квартиру. Его зрачки сузились, наркотический дурман наконец рассеивался.
– Почему ты не заперла заднюю дверь? – спросил он, стараясь не пялиться на ее голое тело, как делал обычно.
Никки лихорадочно нашарила халат, не зная, что ответить.
Он отступил на шаг, словно между ними установилась какая-то новая иерархия, и со стыдом принялся объяснять, почему не вернулся сразу.
Он действительно прятался от полиции, когда они обнаружили Милле. Не то чтобы ему было что скрывать – подумаешь, пара плиток гашиша или несколько мелких жуликов в его гостиной. Нет, он просто терпеть не мог допросы тех, кто готов упечь его за решетку по первому же поводу, особенно когда дело пахло убийством.
– Если та бутылка правда была с отравой, то я обязан тебе жизнью, Никки. Не выбей ты ее у меня из рук, я бы точно сыграл в ящик. – Он снял с головы тюбетейку, подтверждая серьезность своих слов. – Теперь я сделаю все, что ты от меня потребуешь, ты же знаешь.
Она покачала головой.
– Только попроси, сделаю что угодно. – Он снова надел шапочку и поправил торчащий из нее нож.
«Святые угодники», – подумала она. – Ты можешь сказать мне, заставлял ли Франк Милле и Беа принимать рогипнол? – спросила она.
– Да в тех кругах все этот рогипнол жрут.
– Сможешь достать его для меня?
– Да! – послушно ответил он. – Дай мне пять минут.
Она уставилась на него.
– Тебе сколько нужно?
– Забудь, Диди. – Она похлопала по сумке и встала. – У меня есть.
Такси Никки доехало до самого конца Янсстрат, пересекающей центр Харлема. Водитель припарковался у обочины и выключил таксометр: – Если хотите, чтобы я подождал, платите вперед двадцать пять гульденов.
Она так и сделала.
Было около четверти седьмого вечера, когда она во второй раз оказалась в гостиной Петера, проделав свой привычный путь: мимо работников кафе, через зал, в окно уборной, через садовую стену и в застекленную дверь.
Комнаты в доме Петера тонули в полумраке, стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Похоже, он еще не вернулся.
Она села в кабинете и стала ждать, озираясь по сторонам. Здесь очень многое напоминало ей о матери. Узоры на коврах, резьба на мебели, множество экзотических вещиц на стенах. И это напоминало ей о предсказании, напоминало о Петере. Напоминало о том, как все рухнуло, и вдруг слезы брызнули у нее из глаз. Постепенно ее рыдания становились все более безутешными и глубокими.
Плача, она не услышала, как кто-то вошел в комнату, и вздрогнула от испуга, почувствовав ладонь на своем плече. Это был Рин, и он не стал расспрашивать. – Расскажи, что случилось, – тихо произнес он и выслушал ее.
Она заметила, как он отводит глаза всякий раз, когда она упоминает имя Петера, и это чувство было ей знакомо. Это было не презрение или равнодушие, а страдание. Да, она знала это чувство. Рин любил Петера как брата и едва справлялся со своей болью.
Она говорила до тех пор, пока он не прервал ее.
– Пойдем наверх, – позвал он.
Запах мочи и затхлого, спертого воздуха ошеломил Никки, хотя Рин и предупреждал ее.
Он вкратце представил ее Мари тен Хаген, которая указала на табурет, заваленный колготками и невскрытыми упаковками памперсов для взрослых. Туда Никки и присела.
Она смахнула упаковки на пол и уставилась на истощенную женщину в инвалидном кресле. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она была любовницей Петера. Худющие, высохшие ноги. Огромные башмаки.
Никки извинилась за вторжение и объяснила, как проникла в дом. Сначала обе они слушали ее с живым интересом, но стоило ей упомянуть самоубийство Келли де Бур и то, что Рин рассказал ей несколько часов назад об отношениях Петера с Мари, как лицо Мари тен Хаген мгновенно окаменело. Было очевидно, что посторонних эти темы не касаются.
– Возможно, вы считаете, что меня это не касается, госпожа тен Хаген, – произнесла она. – Но вы ведь и моей истории не знаете. Быть может, вас утешит то, что я тоже перенесла много горя и в последнее время на мою совесть легли вещи, в которых я не виновата.
Худая женщина осторожно поднесла кофейную чашку к своим ниточкам сухих губ. – Чего вы, собственно, от нас хотите? – спросила она.
Никки проследила взглядом за ее руками, пока чашка не опустилась на прикроватную тумбочку. – Петер попал в беду, – сказала она, вглядываясь в глаза женщины.
Мари тен Хаген никак не отреагировала, но Рин тут же включился в разговор: – Никто не сможет обвинить Петера в самоубийстве Келли, но гибель родителей способна сильно ему вредить. Очень сильно.
– Авария с Яапом и Кристиной? Чушь. Столько лет прошло. – На худом лице женщины появилась издевательская усмешка, когда она взглянула на Никки. – Этому делу двадцать четыре года, вы в курсе?
– Двадцать четыре года?
– Да, двадцать четыре. Срок давности истек. Никто не может предъявить ему обвинения спустя столько лет.
– Если только Петер сам во всем не признается, – добавил Рин. – Если кто-то и способен выдвинуть против него весомые обвинения, то только он сам.
– Господи, неужели это дело нельзя наконец оставить в покое? – воскликнула Мари тен Хаген, заламывая руки.
Никки хорошо знала эту позицию: «уйди, проблема, тебя нет». Ее мать вечно прибегала к ней во время домашних скандалов.
Рин тоже это заметил. В этот миг инстинкт объединил их. Мари тен Хаген явно что-то скрывала.
– Все утихнет, только если приложить к этому усилия, мама. Ты способна на это? А?
Лицо измученной женщины повернулось к окну, за которым виднелись черепичные крыши старого центра города.
Рин взял ее хрупкую ладонь: – Давай покончим с этим раз и навсегда. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня!
Несмотря на близость смерти, глаза Мари тен Хаген оставались красивыми и живыми, поразительно ясными и внимательными. Они резко контрастировали с гримасой, исказившей ее лицо. – Мою страховку? Хочешь отнять ее у меня, Рин? – прошипела она. – Кто будет обо мне заботиться, если не Петер?
Никки заметила, как сильно он сжал ее пальцы.
– Я буду, обещаю тебе, мама, – сказал он. – А теперь расскажи, что это за страховка, о которой ты говоришь.
Они долго молчали, пока наконец Мари тен Хаген не попросила Рина подкатить ее кресло к небольшому бюро. С огромным трудом она откинула крышку, смахнула на пол кучу старых газетных вырезок и указала на то, что скрывалось под ними. В столешнице бюро была крошечная, почти незаметная потайная крышка.
Рин приподнял крышку, запустил руку в тайник и принялся шарить там. Спустя мгновение он извлек на свет клочок бумаги. Это был пожелтевший счет с большими масляными пятнами.
Никки заглянула ему через плечо. Неуклюжие печатные буквы читались отчетливо. Очень отчетливо.
Счет был выписан автомастерской Кёйпера на окраине северного Харлема на имя Яапа де Бура от 2 октября 1972 года. Внизу стояла итоговая сумма, а напротив нее крупными буквами было выведено: «ДОЛИВКА ТОРМОЗНОЙ ЖИДКОСТИ И БЕНЗИН».
– Ну вот, – произнесла Мари. – Надо было сжечь эту бумагу.
– Что это значит? – Рин снова перечитал клочок бумаги.
Мари безучастно уставилась в пространство. – Ты же видишь, счет выписан в тот самый день, когда произошла авария. Что еще тут говорить? Петер слил тормозную жидкость, чтобы отец разбился, но Яап де Бур, должно быть, заметил неладное по дороге в Алкмар и заехал в мастерскую. Он был бдительным человеком, этот Яап, вот и всё.
Никки покачала головой: – Я не понимаю. Отец Петера долил тормозную жидкость уже после того, как Петер ее слил?
– Да.
– Но почему же они тогда разбились?
– Одному богу известно, но вины Петера в этом точно не было. – Мари тен Хаген снова отвернулась к окну. – Но я не хотела, чтобы он об этом знал. Никогда. Пока он думал, что совершил это, и знал, что я в курсе, он не мог выставить меня из дома! Даже тогда, когда притащил свою американскую подстилку. Это была моя страховка.
Она принялась раскачиваться в коляске. – Если Петер узнает, что я скрывала это от него, он сдаст меня в приют для престарелых. Я знаю. – В ее горле зарождался тихий жалобный плач. – Я хочу умереть, – разрыдалась она. – Слышишь, Рин? Ты должен убить меня. Сейчас же! Слышишь? Ты обещал.
Слышать это было жутко.
Рин дал ей немного успокоиться, а затем ласково заговорил с ней. Это было так благородно. Никки прониклась к нему симпатией.
– И еще кое-что, – добавила Никки, посмотрев на Рина. – Кто-нибудь из вас может дать мне старый номер мобильного телефона Петера?
Таксист резонно рассудил, что прождал гораздо дольше, чем стоили его двадцать пять гульденов.
– Послушайте, – сказала она. – Приготовьтесь к тому, что сегодня вечером придется много ездить. Возьмите вот это, а потом вернете мне сдачу, если посчитаете нужным.
Тот изумленно уставился на четыре купюры по двести пятьдесят гульденов и даже забыл включить таксометр.
На северной окраине Харлема, где город совершенно терял свое лицо и уют, они нашли здание, где двадцать четыре года назад находилась автомастерская. Теперь там располагался магазин инструментов, и он был закрыт – судя по грязным окнам, навсегда.
– Мало какие мастерские остаются на одном месте так долго, – попытался утешить ее водитель.
– Ждите здесь, – бросила Никки и вышла из машины.
Ряды низких ангаров явно доживали свои последние дни перед сносом под новую застройку. Но несмотря на то, что вывесок поубавилось, здесь все еще ютились уродливый шиномонтаж, цех по прессовке пластмасс и несколько гаражей, распахнутые двери которых являли миру хаос из металлических деталей, разобраться в котором под силу разве что специалисту.
– Вы сегодня допоздна работаете? – крикнула она одному из таких умельцев – пожилому седому мужчине в буром комбинезоне, который наполовину залез в обитый железом деревянный ящик размером с легковушку.
Тот буркнул что-то в ответ – видимо, давая понять, что рабочий день давно окончен.
– Вы не знаете, что стало с мастерской Кёйпера, которая вон там находилась?
Мастер вылез из ящика.
– Кёйпер? – Он утер нос засаленной черной рукой. – Тогда тебе туда.
Он указал на группу строений, обшитых шифером, крыши которых виднелись парой кварталов дальше.
Вывеска занимала чуть ли не пол-улицы, а скромное провинциальное название «Автомастерская Кёйпера» сократилось до лаконичного «Кёйпер». Здание выглядело внушительно – метров сорок в длину, и, несмотря на позднее время, в нескольких окнах горел свет.
– Мы уже закрыты! – крикнул голос из глубины помещений, стоило звякнуть дверному колокольчику.
– Я не покупать! – крикнула в ответ Никки.
Из кабинета вышли две женщины, прошли за стойку, даже не взглянув на нее, и скрылись в одном из соседних отделов, где лампы дневного света заливали все ярким сиянием.
Около пяти минут она стояла там, недоумевая, какого черта она здесь делает и почему просто не уйдет.
Ведь она могла просто показать счет Петеру. Что еще добавлять? Неужели ей требовались стопроцентные гарантии? Или она все еще сомневалась?
В тот самый момент, когда она уже решилась уйти, перед ней вырос мужчина лет шестидесяти. Судя по изрядно потертому бейджу на лацкане, это был сам хозяин заведения. На карточке значилось: «К. Кёйпер».
Он покорно взял бумагу, долго рассматривал ее, словно на него нахлынули призраки прошлого, а затем вернул с хмурым видом. – Да, я отлично ее помню, – произнес он.
По спине Никки пробежал холодок. – Откуда... откуда такая память? – пролепетала она. – Я имею в виду, спустя двадцать четыре года.
– А вы кто будете? – спросил он. Его карие глаза смотрели дружелюбнее, чем звучал его голос.
– Кто я? – Никки глубоко вздохнула. – Я люблю человека, который винит себя в гибели Яапа де Бура и его жены. Тех самых, что разбились на машине, в которую вы в тот день доливали тормозную жидкость.
Он кивнул: – Яап де Бур и его жена. Да, я знаю. Прочитал об аварии в газете на следующий день.
– Почему вы запомнили этот счет, господин Кёйпер?
– Я помню его потому, что его вообще не следовало отправлять. И еще потому, что эта катастрофа, увы, не стала для меня неожиданностью.
