Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 204 (всего у книги 241 страниц)
Она вздохнула, и взгляд ее на мгновение затуманился, словно воспоминания причиняли ей больше боли, чем ноющие раны на теле. Затем она собралась с силами и снова вздохнула, на этот раз с облегчением. – Даже деревенские дети, мои ровесники, плевали в меня, когда я играла у костра. Они звали меня сванги – ведьмой. Но мой отец был сильным человеком. Он пошел против дукуна, чтобы защитить меня и маму. Это было опасно, но не самое страшное. Хуже всего было то, что отец выкрал талисман дукуна – фигурку с нефритовым глазом. И однажды в полуденный зной, когда пыль осела на лавовый туф, дукун отомстил: он обнял моего отца и прошептал свое проклятие. Именно тогда он запечатал наши судьбы поцелуем в щеку отца. Да, поцелуем. Я вижу это так отчетливо, будто это было вчера: искаженное лицо дукуна и этот мягкий поцелуй.
Она откинула голову назад и тупо уставилась в потолок. – Слава богу, это было давно. И большая часть предсказания дукуна уже сбылась – все позади. – Слезинка набежала на край ее глаза и тут же высохла. – Теперь дело за малым, Никки, все зависит от тебя.
Внезапно все ее тело резко выгнулось назад, так что голова ударилась об изголовье кровати. Сухожилия на шее натянулись до предела, грудная клетка судорожно вздымалась, а затем голова бессильно упала набок. Никки приподнялась, пытаясь совладать со страхом и растерянностью, но мать с огромным трудом повернулась к ней. В ее глазах не было и капли страха. Она лишь улыбнулась, подняла вторую руку, все еще сжимавшую деревянную фигурку, и посмотрела прямо в ее немигающий нефритовый глаз.
– Досточтимые сестры, матушка, – прошептала она. – Скоро я буду с вами.
Никки вся дрожала, но не шевелилась.
– Береги ее! – Тощая рука опустила талисман на колени Никки. – В ней твои предки, а скоро буду и я. Мы будем с тобой, пока она у тебя, помни об этом.
Никогда прежде Никки не чувствовала такой близости с матерью. – Мама, отдохни. Тебе тяжело говорить...
– Ш-ш-ш! Моя история скоро закончится, девочка моя, тогда и отдохну. Слушай! Когда японцы ушли с острова, твои дедушка с бабушкой, я и еще одна семья бежали с Серама, унося с собой проклятие дукуна. – Она прищурилась. – А дукун предсказал, что никто из нас больше никогда не увидит Молуккские острова и нашу родину, и что мои родители потеряют меня из-за белого человека, который увезет меня далеко-далеко. Белого человека, который заберет назад то, что когда-то дал белый португалец. Свое дьявольское отродье. И от последнего потомка этого дьявольского отродья, то есть от меня, должно было родиться шестеро детей.
Никки с тревогой посмотрела на нее: – Но у тебя ведь только четверо детей, мама, так что предсказание не сбылось. – Она попыталась улыбнуться.
Мать сжала тонкие поблекшие губы и слабо покачала головой: – Шесть! Я родила шестерых, Никки, в точности как говорилось в пророчестве. Два сына родились до тебя, радость моя, и судьбе было угодно, чтобы я их потеряла, это дукун тоже предсказал. – Она сделала короткую паузу, а затем добавила: – Но он не говорил, что они погибнут от рук моего собственного мужа, если можно так выразиться.
Ощущение глубокой близости вдруг омрачилось подкравшимся осознанием многолетней лжи и обмана. Никки попыталась отогнать это чувство. – Как это? – услышала она собственный голос.
– Твоему отцу разрешили остаться на Яве после того, как голландцев вышвырнули оттуда в 1949 году. Мы заключили союз, он и я. Он получил возможность остаться, а я – вырваться из переулков и тесных душных борделей! – Она похлопала Никки по руке. – Да, ты не ослышалась. Из борделей! И мы поженились. Немного джина помогло твоему отцу проявить благородство. И у нас родились два сына, и мы их потеряли, все точно по слову.
– Но как? – повторила она.
– Вопреки тому, что думают сегодня, лишь немногим белым не поздоровилось, когда в 1965 году на Суматре и других островах полетели головы[983]983
Массовые убийства в Индонезии (1965–1966) – масштабные антикоммунистические чистки, последовавшие за неудавшейся попыткой переворота 30 сентября 1965 года. Под руководством генерала Сухарто индонезийская армия и правые мусульманские военизированные группировки уничтожили, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллиона человек (в основном коммунистов, левых активистов и этнических китайцев). Иностранные граждане (европейцы) в ходе этих погромов практически не пострадали.
[Закрыть]. Но твой отец, трус несчастный, воспринял это слишком серьезно, как и некоторые другие в Джакарте. Он втерся в долю к одному голландцу с Борнео, владевшему судном. О да, твой отец сразу почуял наживу. Он драл огромные деньги с тех, кто бежал вместе с нами, обещая вывезти их, их товары и пожитки из Индонезии. – Она рассмеялась. – А потом судно затонуло, и нам всем пришлось прыгать в море. – Это был сухой, безжалостный смех, какого Никки никогда раньше у нее не слышала. На самом деле, он звучал жутко.
– Судно называлось «Баньяк Багус», что значит «Очень хорошее». – Она снова усмехнулась. – Идеальное имя для корыта, которое утащило на дно владельца, команду и кучу пассажиров, не считая твоих братьев. И виноват в этом был твой отец – вернее, джин, который он пил. – Она опять сухо рассмеялась. Тихо. Безжизненно. Пульсация на ее шее прекратилась.
– Маленькая куколка, которую я подарила тебе в детстве, доченька, выплыла из обломков корабля, пока все это происходило. Не знаю, откуда она взялась, просто покачалась мгновение на волнах и прибилась к моей одежде. Больше я ничего не смогла спасти.
Никки кивнула. Ее маленькая кокосовая кукла, что лежала в ящике. Уродливая крошечная куколка с большим синим пятном на платьице. Она так часто утешала ее.
– Позже судьбе было угодно, чтобы я родила еще четверых детей, так что проклятие дукуна все равно сбылось. Ты – моя старшая дочь, и еще трое, которые не стоили моей крови. Все в точности, как было предсказано.
Она уставилась перед собой грустным взглядом. Вдруг глаза ее похолодели, и она скривилась: – Эта скотина ведь никогда тебя не трогала, верно?
– Нет, никогда.
– Не так, как твоих сестер?
– Нет.
Мать едва заметно покачала головой: – До сих пор не понимаю, как тебе удалось этого избежать!
– Просто удалось.
– А Милле и Беа не смогли.
Никки крепко сжала руку матери: – Я не могла быть с ними постоянно, мама. И ты тоже не могла. – Она прикусила губу. Чувство вины тяжелым грузом лежало на ее плечах, терзая душу.
– А твой брат?
Никки отвела взгляд: – А что он? Он, наверное, просто смотрел.
Ослабевшая ладонь разжалась. – Беа, Хенк и Милле – просто дьявольское отродье, ничего больше. Из троих детей ничего путного не вышло, это число дукун тоже предсказал. Цифры имеют значение, понимаешь, так уж все устроено.
«Ничего путного?» Никки отказывалась в это верить. «Дьявольское отродье!» Звучало жестоко, но ей было знакомо это чувство. Сколько раз она сама испытывала нечто подобное к соседским детям, когда играла в куклы у причальных столбов на канале. «Шпала!» – кричали они ей тогда. «Кляча! Погремушка! Мешок с костями!» Нет, эта нелюбовь не была для нее чем-то новым. Новой была лишь глубина ее падения.
«Дьявольское отродье» – так ее мать называла собственных детей, и в этом проклятие обретало осязаемую форму.
Никки взяла себя в руки: – Милле? Что такого сделала Милле? Она же еще ребенок. – Милле находится там, где ей определено быть в этой жизни. Это было предрешено давным-давно.
– Я не могу с этим согласиться, мама.
– Наверное, не можешь, но тебе придется, Никки. Уж мне ли этого не знать – мне, рожденной альфуркой, выросшей мусульманкой на Яве, соблазнившей твоего отца с индуистским тилаком на лбу и вышедшей замуж католичкой.
– А как же я? Что во мне особенного, почему я не принадлежу к тем, кого ты называешь дьявольским отродьем?
– Ты? – Она улыбнулась и нежно коснулась ее заплывшего глаза, пострадавшего от ударов Франка и отца. – Бунга Сая, мой цветок. Тебе достанется белый мужчина, который вернет тебя назад, и круг замкнется. – Она кивнула, отвечая на немой вопрос на лице Никки. – Сейчас ты пойдешь и возьмешь тканое полотно, которое висит в чулане. Сними его со стены, поняла? – Никки медленно кивнула. – А отца отпусти, – прошептала мать. – От его первых мерзких ласк до последнего удара – он был всего лишь послушным орудием в руках дукуна, понимаешь?
Мать посмотрела Никки глубоко в глаза с выражением абсолютного умиротворения. Наконец ее зрачки закатились, она сделала глубокий вздох и улыбнулась навстречу вечности. – Ох... слушай, ангел мой! Это четвертая душа. Слышишь? – прошептала она и возблагодарила богов голосом, легким, как дуновение ветра.
В то самое мгновение, когда дух покинул ее тело, деревянная фигурка в руке Никки стала теплой.
Еще до рассвета Никки выплакала все слезы и давно перестала умолять богов своих предков вернуть все назад. Она разжала пальцы, все еще судорожно цеплявшиеся за руку матери, которая уже успела полностью остыть. Теперь она осталась одна. Тяжело дышащая туша отца пребывала в ином мире в углу гостиной. Бутылки были пусты. В своей каморке Милле погрузилась в еще более глубокий и темный дурман. Беа и Хенк ошивались на улицах. Каждый из них проживал свое проклятие.
И Никки в самый последний раз отпустила руку покойной, которая окоченела и лишь нехотя опустилась на простыню. Жизнь, лишенная любви, подошла к концу, а сама Никки осталась один на один с пугающим, хаотичным одиночеством.
Она прошла по коридору и кухне, ничего не замечая вокруг. Чулан принял ее так, будто всегда принадлежал ей одной. Фигурки духов словно кланялись ей, швейный столик был прибран, кружева полностью закончены. Старшая дочь в шестнадцатом поколении, правнучка праправнучки прапрапраправнучки португальца подняла голову и увидела, как на стенах над ней светятся тканые полотна. О каком именно полотне говорила мать, она даже не задумалась. Она просто протянула руку к стене и сняла самое маленькое. Впервые за долгие годы оно соскользнуло с гвоздя, и запах ветхости показался ей нежным прикосновением.
К обратной стороне ткани был приклеен неровный клочок бумаги, скреплявший все полотно. Аккуратным почерком матери на нем были выведены цифры: 3-6-2-4-3-1. Она закрыла глаза, и в ее ушах снова зазвучали слова матери, сказанные перед смертью: «Цифры имеют значение, так уж все устроено».
Никки снова взглянула на цифры. В углу бумажки были нарисованы два почти овальных пятнышка, изящно склонившихся друг к другу. Никки знала этот знак – она видела его так часто, что никогда не задумывалась о его значении. Она посмотрела в угол. Ей было от силы лет пять, когда она впервые заметила, что точно таким же образом помечена напольная плитка в углу, на которой была изображена кучка домов где-то далеко на польдере. Она опустилась на колени и приблизила лицо к самым пятнам. Тончайшие, почти невидимые линии узоров оплетали эти два маленьких черных мазка, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались и синие зубчики, и странные отростки внизу. Она впервые разглядела эти мелкие детали. Она выпрямилась и скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается лед, а в душе разгораются тлеющие угли.
Это была нижняя пара крыльев сине-черной бабочки португальца – точь-в-точь как описывала мать.
Знак старших дочерей.
С дотошной тщательностью она принялась разглядывать расписные плитки, прилегающие к крыльям бабочки. Баржи семнадцатого века чередовались с крыльями мельниц и крестьянками в национальных костюмах и огромных деревянных башмаках. И вот среди этого традиционного пестрого орнамента проступил еще один крошечный рисунок – неприметное вытянутое тельце бабочки, занимавшее три плитки по диагонали в сторону центра пола. Она взяла полотно и снова посмотрела на цифры на обороте. 3-6-2-4-3-1. Сначала три плитки, затем шесть плиток.
Она исследовала пространство вокруг тельца бабочки, и действительно: в шести плитках под тельцем насекомого она обнаружила один усик, в двух плитках наискосок влево и вниз – второй, в четырех плитках через центр пола – верхнюю пару крыльев, в трех плитках наискосок вверх – три пары лапок. И наконец, на одной-единственной плитке слева – крошечный крестик, окруженный зубчатым орнаментом. Бабочка-головоломка закончилась в самом переднем углу пола чулана, прямо у плинтуса в узком дверном проеме, ведущем на кухню.
Стыки вокруг этой плитки были глубже, чем в остальных местах. Она поковыряла их ногтем и тут же почувствовала, что плитка свободно сидит в пористом основании. Тогда она подцепила ее ногтем и осторожно приподняла. Под ней оказалась пустота, в которой лежал сложенный конверт.
Какое-то время она просто стояла на коленях, глядя в это углубление. Наконец она опустила руку и достала конверт. Она открывала его с неприятным чувством, будто вторгалась на чужую территорию.
В конверте не было личных вещей, только разного рода официальные бумаги. Договор аренды квартиры. Нотариальная опись всего домашнего имущества. Закладная на шестнадцать тысяч гульденов. Договоры рассрочки, давно уже полностью выплаченные.
И все было оформлено на имя Никки.
Она просмотрела всё еще раз. Сложила бумаги на коленях и со слезами на глазах посмотрела на висящие на стене маленькие фигурки, которые словно насмехались над ней. Извилистые узоры и арабески на тканях расплылись, слились воедино и пустились в пляс. Высокие светлокожие горцы вдевали черные кольца в свои пояса-тидако. Стук ударяющихся друг о друга посохов эхом разносился между двумя горными хребтами. Какаду и лори соревновались в крике, создавая иллюзию вечности, которая, однако, должна была закончиться здесь, в этой комнате, где бабочка сделала свой последний круг. Триста лет истории ожили перед ней. И вдруг она поняла, в чем дело, и духи отпустили ее. Лицо матери растворилось в воздухе. 3-6-2-4-3-1! Триста лет существовали старшие дочери. Потом родилось шестеро детей. Двое из них умерли. Четверо остались. Трое оказались никуда не годными. И теперь она сидела здесь, а перед ней лежало все земное имущество ее матери. Она – единственная, кто остался. Да, цифры имеют значение. Так уж все устроено. 3 и 6, и 2, и 4, и 3, и 1.
– Дукун, дукун! – Никки сжала кулак, замахнувшись на стены; в нем все еще чувствовался холод материнской руки. Оставшаяся без матери из-за злодеяния отца, она была беззащитной, хрупкой и словно заново родившейся. – Будь ты проклят, дукун!
Лежавшие на коленях бумаги впустили проклятие в ее жизнь. Теперь все должно было принадлежать ей. Все до последнего.
Глава 9
Спокойными, размеренными движениями делового человека Марк де Вирес собрал все необходимое в портфель, захлопнул его и обвел взглядом беспорядочные стопки бумаг на столе и газетные вырезки о гражданской войне в Курдистане.
Он мысленно подвел итоги лихорадочных событий последних часов и на мгновение перевел дух. Затем выключил компьютер, выбрал наиболее подходящий по сезону плащ, захлопнул за собой тяжелую входную дверь, издавшую плотный, уверенный щелчок – звук, подчеркивавший статус хозяина и качество самой двери, – и сделал четыре шага по направлению к гаражу, но внезапно замер.
Мало кто заметил бы его внезапную тревогу и то, что ее вызвало.
Он поставил портфель на мощенную плиткой дорожку, делая вид, будто ищет что-то, затерявшееся в глубине карманов. Затем похлопал себя по внутренним карманам, подхватил портфель, повернулся обратно к дому и вошел внутрь.
Лишь некоторое время спустя он решился подойти к окнам, выходящим на усаженную виллами улицу. Наклонившись над подоконником, он тут же заметил фургон, припаркованный прямо под переплетенными кронами каштанов, с заехавшими на тротуар передними колесами. Машина выглядела совершенно неприметно.
Слишком неприметно.
На ней были желтые голландские номера – как и у большинства машин в этом фешенебельном пригороде Харлема, – и никаких примечательных деталей, за исключением пары пятен ржавчины, тянущихся от боковой панели к ручке сдвижной двери, да еще ящика, прикрученного к задней двери фургона. Небольшой металлический ящик для обычного прохожего мог показаться ящиком для инструментов или просто способом увеличить багажное отделение.
Но это было не так: он уже видел подобные фургоны раньше. Вот только не в этих краях. Он стоял за занавеской, наблюдая за редким движением на улице и неподвижностью фургона, пока тени не легли по-другому.
Он отодвинул картину, открыв обнаружившийся за ней сейф, и достал пистолет. Приятная тяжесть оружия согревала руку, когда он снова вышел за порог.
Еще не дойдя до фургона, он уловил тихое гудение, доносившееся из ящика на задней двери. Все верно, как он и ожидал. Это была холодильная установка.
Сквозь матовый, небрежно нанесенный слой краски из баллончика проступали едва различимые очертания названия компании. «Антон Борст – куриный кейтеринг»[984]984
В оригинале Anton Borst Kip-catering – реально существующая нидерландская семейная компания, специализирующаяся на выездном обслуживании и торговле блюдами из курицы (слово Kip в переводе с нидерландского означает «курица»). Фирменные фургоны Антона Борста с курами-гриль являются привычным зрелищем на рынках и праздниках в Нидерландах. – *Прим. перев.
[Закрыть], гласила надпись.
Хотя он понимал, что вероятность нападения ничтожна, он все же напряг запястье и мышцы предплечья.
Когда сдвижная дверь фургона поползла в сторону, ледяной воздух обдал его холодом, на мгновение затуманив зрение.
Затем показались босые ноги. Бледные, обнаженные ступни, привязанные тканевыми лентами к стальным трубкам. Это был труп белого мужчины лет тридцати с небольшим, покрытый инеем, синюшный и невыразимо одинокий. Он никогда раньше не видел этого человека, но сразу понял, кто это. Качнув головой, Марк потянулся внутрь холодильного отсека, взял записку, лежавшую на окоченевшем теле, и с силой захлопнул сдвижную дверь.
Пять минут спустя он уже сидел за своим столом, разглядывая два телефонных номера на разлинованном клочке бумаги. Затем снял трубку и набрал первый номер.
Прежде чем пошли гудки, он услышал, как на улице завелся двигатель фургона. Он подался вперед как раз в тот момент, когда рефрижератор тронулся с места и поехал по улице, но ничего не увидел.
– Слушаю! – раздался в трубке голос. Это был тот, кто нужно, и он сразу перешел к делу. – Видите ли, Марк де Вирес, когда кто-то отказывается играть по правилам, происходит именно такое. Мы ведь предложили вам Рахмана для грязной работы, верно? Так что нечего было нанимать для этого дела другого человека.
– Агентство на Кингс-роуд будет не в восторге, узнав, что одного из их людей заморозили. – Марк де Вирес позволил себе короткий смешок.
Голос на том конце провода оставался бесстрастным. – Послушайте меня. Вы можете нанимать сколько угодно этих чертовых наемников. Берите их в агентстве на Кингс-роуд или где вам еще вздумается, для каких угодно других дел.
Но когда вы имеете дело с нами, для подобных поручений вы используете наших людей, вам
ясно?
– Иначе рефрижератор «Антон Борст» снова отправится в путь?
– Вы берете Рахмана, понятно? И вы будете работать с ним, пока задача не будет выполнена. Для этого дела наняли именно его группу, и точка! Иначе полетят головы. В этом замешаны не вы один, и на кону стоит слишком много для каждого из нас. – С этими словами он бросил трубку.
Де Вирес снова посмотрел на клочок бумаги, лежавший на окоченевшем трупе. Затем он провел рукой по обезображенной, лишенной чувствительности половине своего лица, включил запись на автоответчике и набрал второй номер.
После долгого гудка раздался щелчок.
Голос был слабым. Их разделяли волоконно-оптические кабели и релейные станции, сигнал улетал со спутника в космос и возвращался обратно, пробиваясь по изношенным медным проводам сквозь раскаленный воздух пустыни. Огромное расстояние глушило звук, создавая сильные помехи.
– Марк! – простонал голос и коротко закашлялся. Сухой кашель донесся откуда-то из невероятной дали.
Он на мгновение замер, но голос пропал. Больше ничего слышно не было. Он положил трубку и некоторое время безучастно смотрел перед собой. Никаких сомнений. Этот голос он знал как собственную жизнь.
Он заметил мальчишку в тот самый момент, когда тот попытался спрятаться за дверью прихожей, и тут же услышал тяжелые шаги няни, спускавшейся по лестнице.
– Это папа с мамой? – спросил мальчик, высунув голову из-за двери. Марк покачал головой, и лицо ребенка мгновенно изменилось. Он стал похож на зверька, чутко улавливающего опасность.
Вот что горе и тоска могут сотворить с ребенком.
Он кивнул няне, и та подхватила мальчика сзади, прежде чем разочарование окончательно увлекло его в глубь дома.
Марк посмотрел на светловолосую девушку, которая, как обычно, с трудом отводила взгляд от шрамов на его лице. – Не спускай с Денниса глаз в ближайшие несколько дней, Ингрид. Я только что узнал о дерзком ограблении по соседству, там напали на женщину. Никаких игр на улице в эти дни, мы должны быть осторожны. Тебе понятно?
Она пожала плечами и потащила мальчика за собой. В этом и была прелесть бельгийских девушек au pair[985]985
Обычно молодой иностранец или иностранка, живущие в принимающей семье и помогающие с детьми и домашними делами в обмен на жильё, питание и карманные деньги.
[Закрыть]: пока им платили хорошее жалованье, они умели беспрекословно подчиняться. Он неохотно перевел взгляд на верхнюю газетную вырезку в стопке, скопившейся на его столе за последние месяцы.
«Жестокие демонстрации в Иордании в знак протеста против роста цен на хлеб», гласил заголовок. Это была самая мелкая заметка на странице, но это было его рук дело – как и другие подобные сообщения, периодически мелькавшие в «Фигаро», «Франкфуртер альгемайне цайтунг» и других газетах и журналах, подписанных на межконтинентальное всевидящее око агентства «Рейтер Лтд.»[986]986
Это одно из старейших, крупнейших и наиболее авторитетных международных информационных агентств в мире (основано в Лондоне в 1851 году). В 1996 году (время действия романа) оно было главным мировым поставщиком новостей и финансовой информации. Почти все крупнейшие газеты мира (включая французскую Le Figaro и немецкую Frankfurter Allgemeine Zeitung) были и остаются подписчиками новостных лент «Рейтер».
[Закрыть].
И вот следующее задание уже началось. Нужно было как можно скорее втянуть Петера де Бура в это дело.
