Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 241 страниц)

18
Амелия

Амелия единственная заметила, что их больше. Остальные были слишком заняты. Джулия флиртовала напропалую – мистер Броуди то, мистер Броуди сё, – а Джексон пялился на ее грудь. Да и кто бы не пялился, когда все выставлено напоказ. Она даже облизала губы, когда предлагала ему поплавать нагишом! В детстве они часто купались в реке, несмотря на запреты Розмари. Из них трех Джулия плавала лучше всех. То есть из четырех. Оливия умела плавать? Амелии казалось, что она видит, как Оливия, в голубом сборчатом купальнике, лягушонком барахтается в воде, но вспомнила она это или придумала – как знать. Иногда Амелия думала, что провела всю жизнь, ожидая возвращения Оливии, в то время как Сильвия трепалась с Богом, а Джулия трахалась. И ей было невыносимо грустно, когда она думала обо всем том, чего Оливия никогда не делала: никогда не каталась на велосипеде, не лазила по деревьям, не читала сама книжек, не ходила ни в школу, ни в театр, ни на концерт. Никогда не слушала Моцарта и не влюблялась. Ей даже не довелось написать свое собственное имя. Оливия прожила бы свою жизнь, Амелия же безрадостно тянула лямку.

«Вы пялитесь на мою грудь, мистер Броуди». Джулия иногда такая дешевка. Амелия вспомнила, как однажды Джулия хотела ускользнуть тайком из дому на свидание, а Виктор притащил ее обратно и орал, что она намалевалась, как «дешевая шлюха». (Интересно, со сколькими мужчинами Джулия переспала? Поди, давно со счета сбилась.) Виктор заставил ее оттирать с лица косметику щеткой для ногтей. Иногда он днями не обращал на них внимания и выходил из кабинета, только чтобы поесть, а иногда шагу им не давал ступить, строил из себя грозного папашу.

После смерти Розмари Виктор нанял женщину, чтобы готовила и убирала в доме. Они обращались к ней «миссис Гордон», имени ее никто не знал. Это было очень в духе Виктора, нанять того, кто не любит детей и не умеет готовить. Миссис Гордон могла неделями готовить на ужин одно и то же – особенно ей удавались подгоревшие сосиски с фасолью и жидкое картофельное пюре. Виктору было все равно. «Пища – это просто топливо, – говорил он. – Что именно мы едим, не суть важно». Ужасное у них все-таки было детство.

По-правде говоря, Джексон – последний, кого бы ей сейчас хотелось видеть. Откуда он только взялся на берегу? Что он вообще тут делает? Несправедливо. (Все несправедливо.) Боги сыграли с ней злую шутку, послав Джексона. Ей и не хотелось вовсе в этот Грантчестер, но Джулия убедила ее пойти кататься на лодке, упрашивала так, словно она хилый инвалид или агорафоб: «Ну же, Милли, нельзя целый день хандрить перед телевизором». Ради бога, она не хандрит, у нее депрессия. Хочет быть в депрессии – имеет право, будет себе сидеть и смотреть «Собак на работе» по «Нэшнл географик» и поедать шоколадное печенье, раз никому нет до нее дела. Можно целый день сидеть – от «Барни и его друзей» до «Обнаженных красоток порно», и еще часов восемь кряду смотреть канал «Пейзажи», и съесть целую кондитерскую фабрику, превратиться в ком жира, в прижатый к земле воздушный шар, и, когда она умрет, придется вызывать пожарных, чтобы они гидравлическим подъемником вытащили ее огромную тушу из дому, потому что никому нет до нее дела. «Мне есть до тебя дело, Милли». Дешевый гон, как сказали бы кровельщики.

Если бы Джулии было до нее дело, она не стала бы флиртовать с Джексоном у нее на глазах. Она представила их в воде вместе: Джулия выдрой плавает вокруг обнаженного Джексона, ее красные губы обхватывают его… нет! Не думай об этом, не думай, не думай.

Однажды вечером между «Здоровьем» и «Подиумом» Амелия наткнулась на религиозный канал, там посреди ночи шла программа «Слово Господа», и она, представьте себе, стала ее смотреть. Чтобы узнать, не хочет ли Бог ей что-нибудь сказать. Но, увы. Впрочем, неудивительно.

«Милли, тебе намазать булочку медом?» А теперь принялась разглагольствовать про Роберта Брука, дескать, он разгуливал нагишом. Может, она уже заткнется наконец или хоть сменит тему? А ведь приятно, на самом деле, сидеть вот так в шезлонге, во фруктовом саду, нежась на солнышке, – вот бы остаться здесь наедине с Джексоном, без Джулии, чтобы он подливал ей чаю и намазывал булочки маслом, но нет, тут же Джулия со своей грудью, которая чуть не выскакивает из лифчика, когда она тянется и поливает ему булочки медом (странно, что не слюной). А красивый лифчик, белый, в кружавчиках, – почему у Амелии никогда не было такого белья? Несправедливо.

Позапрошлой ночью она выставила себя полной дурой («Мистер Броуди, так вы женаты?»), словно обманутая девица из сентиментального викторианского романа. Он так на нее посмотрел – явно подумал, что она бредит. (Может, она и бредила.) Такой стыд, она не могла даже взглянуть на него, спасибо, на ней солнечные очки и шляпа. (Интересно, а они придают ей ну хоть капельку таинственности и загадочности?) Его красивое лицо все в синяках (ладно, конечно, она на него смотрела), ей хотелось его утешить, прижать к себе и баюкать между грудями (а они у нее не меньше, чем у Джулии, хоть и не в горизонтальной плоскости). Но этому ведь не суждено случиться?

Так вот, она их видела. Других. Джексон с Джулией подумали, что это всего один мужчина, который читал «Начала математики», но она видела других, человек семь-восемь, все голышом, как и тот, с «Началами математики». Парочка бултыхалась в воде, а остальные болтали, расположившись на берегу в благостных позах, точно участники идеальной пасторальной сцены. Натуристы? Амелия внезапно вспомнила, как купалась в реке, как ее согретое солнцем тело плавно двигалось в прохладной, прозрачной воде. И ощутила острую физическую потребность, будто голод. Почему она заперта в этом неуклюжем, дряблом теле, почему нельзя вернуть себе то тело, что у нее было в детстве? Почему нельзя вернуть детство?

А может, это были ситуационисты,[118]118
  Ситуационизм – революционное движение в Европе в середине XX в., основанное на учении Карла Маркса и искусстве авангарда. Ситуационисты подчеркивали важность удовлетворения примитивных человеческих желаний, для чего предлагали создавать ситуации, способствующие их возникновению.


[Закрыть] творили свое странное искусство, безразличные к тому, увидит их кто-нибудь или нет. Или члены какого-нибудь культа? Нудистский шабаш? Большинству из них на вид было за сорок, и тела их не отличались красотой: жирные бедра и отвисшие ягодицы, седые волосы на лобке, родинки, веснушки, старые послеоперационные шрамы, а некоторые были все в складочку, как неаполитанские мастифы. У всех был ровный загар, значит, чем бы они там ни занимались, делали они это регулярно. А потом они скрылись за поворотом реки, исчезли, как сон.

Амелия тяжелой поступью обогнала Джулию, потому что была недовольна ею вообще и из-за вчерашнего речного флирта с Джексоном в частности. Джулия бежала, чтобы не отставать, но тут послышалась мелодия фургона с мороженым. «Чу, полночный перезвон!» – воскликнула Джулия. «Едва ли это уместная аналогия», – возразила Амелия, но Джулия отреагировала на зов колокольчика, как собака Павлова, и рысцой помчалась на поиски мороженого.

Амелия зашагала дальше, через «Христовы земли», бросив презрительный взгляд в сторону Розового сада памяти принцессы Дианы. И к чему весь этот ажиотаж вокруг принцессы Дианы (живой или мертвой)? В память об Оливии не было ни памятника, ни розового сада, ни скамейки – даже надгробия на пустой могиле. Вдруг, откуда ни возьмись, появилась бездомная девушка с канареечно-желтыми волосами. Она схватила Амелию за руку и потащила назад по дорожке, и Амелия подумала, что ее грабят, какой абсурд, и хотела позвать на помощь, но обнаружила, что у нее пропал голос, как в ночном кошмаре. Она озиралась, ища Джулию – Джулия бы спасла ее от этой желтоволосой, в детстве она кому хочешь могла задать жару, – но девушка продолжала тащить ее по дорожке, как упрямого ребенка. Нелепая ситуация. Амелия была по крайней мере в два раза крупнее своей похитительницы, но девушка действовала с неожиданной решимостью, кроме того, она была грязная, и бездомная, и наркоманка, и, возможно, умственно отсталая, и Амелия ее испугалась.

Собака желтоволосой бежала рядом, беспрестанно подпрыгивая и активно выражая участие. Если бы девушка хоть на секунду ослабила хватку, Амелия отдала бы ей кошелек, сумочку или что там она хотела. Амелии на ум пришли слова «кошелек или жизнь» (вот уж действительно, мозг выкидывает странные фокусы в стрессовой ситуации). Разбойница с большой дороги – вот кто она. Они, кстати, бывают на самом деле? Или это как пираты и бароны-разбойники – скорее миф, чем правда? Что еще за бароны-разбойники? Но разбойница не говорила: «Кошелек или жизнь», она говорила то же, что и обычно: «Помогите мне».

Нет, не так. Она говорила: «Помогите ему, помогите ему», указывая на толстого человека на скамейке, который хрипел так же, как Виктор перед смертью, только Виктор пассивно задыхался, а толстяк на скамейке сражался с воздухом, загребая его руками. «Помогите ему», – повторила желтоволосая, но Амелию как парализовало. Она стояла и смотрела на умирающего толстяка и, хоть убей, не понимала, как ему помочь.

К счастью для толстяка, в этот момент появилась Джулия, триумфально неся два вафельных рожка, словно горящие факелы (театральные замашки). Увидев, что происходит, она бросила мороженое, подбежала к скамейке, вытащила из сумочки ингалятор с вентолином и приставила к раскрытому, как у рыбы, рту толстяка. Потом достала мобильник и сунула его Амелии: «Вызови „скорую“!» – прямо как на съемочной площадке «Несчастного случая», но Амелия не смогла даже протянуть руку, чтобы взять телефон. «Милли, ты совсем, что ли?» – сердито бросила Джулия и дала телефон желтоволосой, которая, может, и была отсталой, и глупой, и грязной, и бездомной, и наркоманкой, но, в отличие от Амелии, сумела набрать 999 и спасти человеческую жизнь.

Джулия приготовила омлет, а после ужина позвонила в больницу. «Вроде все в порядке», – сообщила она, и Амелия сказала: «Правда?» – а Джулия спросила: «Тебе что, все равно?» – и Амелия ответила: «Да». Потому что ей и впрямь не было до него дела, теоретически – да, но не в глубине души, да и с чего бы ей беспокоиться о ком-то другом (и как ей беспокоиться о ком-то другом?), если о ней не беспокоится никто? И Джулия сказала: «Ради бога, Милли, возьми себя в руки» (что, как известно, не стоит говорить тем, у кого депрессия), и Амелия, в слезах, убежала в сад за домом, бросилась на траву и разрыдалась.

Лежать на земле, пусть и хранившей дневное тепло, было жестко и неудобно, и она вдруг вспомнила, как спала в палатке. В ту роковую ночь палатка стояла почти на этом самом месте. Амелия села и огляделась. Вот здесь спала Оливия. Она провела рукой по траве, будто до сих пор примятой ее телом. Вот здесь Оливия, сонная и счастливая, сказала: «Спокойной ночи, Милли» – и прижала к себе Голубого Мышонка. Амелия смотрела, как она засыпает, и чувствовала себя рассудительной, взрослой и ответственной, ведь Розмари выбрала именно ее, только ей позволила спать в палатке в саду. С Оливией. Может, «Милли» – последнее слово, которое она произнесла? Или были еще слова, прежде чем она навсегда умолкла, полные страха, смертельного ужаса, которого Амелия никогда не могла (и никогда не сможет) вообразить? При мысли об ужасе, наверняка пережигом Оливией, у нее гулко застучало сердце. Нет, не надо об этом думать.

Оливия совсем близко, Амелия чувствовала ее. Где же она? Амелия вскочила на ноги и, пошатываясь, побрела по траве, пытаясь уловить направление, точно превратившись в поисковую лозу. Нет, нужно остановиться и прислушаться. Она услышит ее. И тут до нее донесся едва уловимый звук, тоненькое мяуканье по ту сторону стены, – кошка, а не Оливия, но, без сомнения, знак. Она попробовала открыть деревянную калитку в стене, обрывая ветки плюща. Она тянула изо всех сил, пока старые ржавые петли не поддались, затем протиснулась в щель и оказалась на тропинке между участками.

Увидев ее, кошка, крошечная, почти котенок, насторожилась, но не убежала, и Амелия наклонилась, чтобы казаться меньше и дружелюбнее (как бы не так), протянула руку и поманила: «Кис-кис, иди ко мне, киска». Кошка осторожно приблизилась, и Амелия погладила тощую животинку. В конце концов после долгого обхаживания кошка разрешила взять себя на руки, и Амелия прижалась щекой к шерстяному зверьку и подумала, как было бы здорово оставить ее у себя.

Калитка напротив, та, что вела в сад миссис Рейн, была открыта. В детстве они часто перелезали через обрушенную часть стены и прятались в том саду. Амелия и не думала, что миссис Рейн до сих пор жива. Она вспомнила, как Сильвия упала с бука и сломала руку.

– Давай посмотрим, что там? – прошептала Амелия кошке.

Да, когда-то здесь был фруктовый сад, в котором они воровали яблоки и сливы. Они стучали в дверь с криком: «Ведьма дома?» – и в ужасе убегали прочь. Конечно, зачинщицей всегда была Сильвия. Сильвия-мучительница. Сильвия была просто Сильвией, но, оглядываясь в прошлое, Амелия всегда поражалась, каким странным, властным ребенком она была и как вечно навлекала на них неприятности.

Сад был огромный, особенно по сравнению с домом. В их детстве он уже был запущенным, а теперь совершенно одичал. Ох, вот бы заняться этой буйной растительностью. Она бы посадила заново фруктовые деревья, устроила заповедный пруд, арку, увитую розами, может быть, даже цветущую изгородь, чтобы утереть нос Ньюнхему.

Здесь присутствие Оливии ощущалось еще сильнее. Амелия представила, как та прячется за деревом, словно эльф, маня ее за собой. Ноги увязали в ползучем пырее и липучнике, жгла крапива, царапал шиповник, но невидимая длань влекла ее вперед, пока она чуть не упала, споткнувшись о что-то темное, кучку тряпок и сучьев, брошенных под деревом…

– Шпулька, – сказал Джексон, кивая на котенка на руках у Амелии.

Она никак не хотела его отпускать. Женщина-полицейский отвела Амелию домой и налила ей чаю. (Почему везде вечно одни женщины?) На Викторовой кухне было полно полицейских, устроивших там временный командный центр (ведь это так называется?). Разбуженная суетой, в кухню забрела сонная Джулия и остановилась в изумлении. Разумеется, она была полуголая, в трусах и футболке, ничуть не смущалась. «Мистер Броуди, мы с вами прямо никак не расстанемся!»

Когда Амелия прикоснулась к мертвому телу старой миссис Рейн, оно оказалось таким же хрупким и костлявым, как сидевшая у нее на руках кошка. Полицейские натянули над ней маленький навес и установили прожекторы – едва ли они сделали бы это для старухи, которая умерла своей смертью, а значит, Амелия не просто нашла тело, она нашла труп убитой. Она вздрогнула и разбудила кошку. Та спрыгнула на пол, и Джулия тут же принялась кис-кискать, схватила ее и прижала к своей выдающейся груди, и Амелия не выдержала: «Бога ради, Джулия, ступай оденься», и Джулия состроила ей рожу и неспешной походкой вышла из кухни с кошкой на руках, а полицейские таращились на ее задницу. Слава богу, что она хоть не в стрингах, – более нелепого нижнего белья не придумаешь, конечно, если не считать трусов с дыркой между ног, но они-то, понятно, для секса…

– Может, еще чаю, Амелия? – Джексон смотрел на нее с участием, как на душевнобольную.

Они легли только под утро. Полицейские все отъезжали, и подъезжали, и бубнили в рации. Хорошо хоть комната Сильвии выходила на улицу и в окна не светили прожекторы. Теперь у нее не было даже кошки, кошка ушла за Джулией к ней в комнату. Так ей никогда не уснуть, надо выпить таблетку. Джулия держит снотворное в ванной. Она вечно сидит то на одних таблетках, то на других – часть ее драмы. Амелия не могла прочитать этикетку на пузырьке без очков, но какая, собственно, разница? Две – чтобы заснуть, а четыре – чтобы заснуть еще крепче? А как насчет десяти? Такие крошечные! Как детские. Розмари каждый день давала им детский аспирин, даже когда они были совершенно здоровы. Вот, наверное, откуда Джулия взяла эту привычку. У Розмари всегда была набитая аптечка, даже до того, как она заболела. А как насчет двадцати? Долгий будет сон. Конечно, Розмари таблетки не спасли, но, с другой стороны, их всех ничто уже не могло спасти. Тридцать? Что, если от них просто хмелеешь? Джексон смеялся над ней, Оливию никогда не найти, а теперь Джулия забрала себе кошку – все это так несправедливо. Никто ее не хотел, даже для собственного отца она не была желанной. Несправедливо. Совсем. Несправедливо, несправедливо, несправедливо. Весь пузырек? Потому что несправедливо. Несправедливо, несправедливо, несправедливо. Вы мне не поможете? Нет.

Несправедливонесправедливонесправедливонеснраведливонесправедливонесправедливонесправедливо…

«Милли, что с тобой? Милли? Милли?»

19
Джексон

А ведь на севере в самом деле холоднее. Британия такая маленькая страна, и не подумаешь, что климат может измениться за какую-то пару сотен миль. Хотя сидеть в пивном саду было не холодно, по крайней мере для северян. Джексон заказал напитки. Они договорились встретиться в старом трактире в нортумберлендской глуши. В Нортумберленде глушь встречается сплошь и рядом. Джексон подумал, не купить ли здесь дом. Обойдется дешевле, чем в Кембридже, где дома у него больше нет. Сам коттедж стоял на месте, но вот все вещи пропали: одежда, компакт-диски, книги, все материалы Тео но убийству Лоры, – то, что пощадил взрыв, уничтожила вода из пожарных шлангов. Ну что ж, тоже способ начать новую жизнь – просто взорвать старую.

«Газ?» – с надеждой спросил он следователя, устанавливавшего причину взрыва. «Динамит», – ответил тот. (Краткий, мужской обмен репликами.) У кого есть доступ к динамиту? Очевидно, у тех, кто работает в шахтах. Джексон выудил из бумажника визитку детектива Лаутера и набрал его номер. «Дело принимает новый оборот, – сказал он и тут же пожалел о своих словах: прозвучало как в плохом детективном романе. – Думаю, у нас есть подозреваемый. – Фразочка немногим лучше. – Кстати, мой дом только что взорвали». А вот это уже эффектней.

(«Квинтус Рейн, – задумчиво повторил детектив Лаутер, – что за имя такое?» – «Да идиотское имя», – ответил Джексон.)

Он вынес стаканы на улицу: апельсиновый сок для себя, кока-колу для Марли и джин с тоником для Ким Джессоп – только она теперь звалась Ким Строн, потому что за последние десять лет успела выйти замуж (и развестись) за «одного шибанутого шотландца» по имени Джордж Строн. Теперь она владела баром в Сиджесе и рестораном в Барселоне и дружила с русским «бизнесменом». Она по-прежнему была блондинкой и, судя по бронзовому дубленому загару, полагала, что рак кожи обойдет ее стороной, хотя кашель курильщика давал все основания предполагать, что первенство может вполне достаться и раку легких. Как и подобает любовнице мафиози, она носила столько золота, что хватило бы на индийскую свадьбу. Она осталась такой же джорди, как и была, – у Ким Строн, бывшей Джессоп, не было ни капли изнеженной южной ДНК. Джексон с ходу проникся к ней симпатией.

– Вам повезло, что вы меня застали, – сказала она и глубоко затянулась «Мальборо». – Я в Англии всего на пару недель, маму навещаю. У нее плохо с ногами, пытаюсь убедить ее переехать в Испанию.

Стэн Джессоп с неохотой дал Джексону номер своей первой жены, угрюмо пожаловавшись, что почти не видится с дочерью Ниной, потому что «стерва» упрятала ее в квакерскую школу-интернат в Йорке, и Джексон подумал, что квакерская школа-интернат в Йорке звучит очень досягаемо по сравнению со школой любого религиозного направления в Новой Зеландии.

Ким Строн со своей семьей проводила «каникулы на ферме» где-то поблизости.

– На овечьей ферме, – пояснила она. – Шума от этих овец – застрелиться можно. Молчание ягнят, черта с два.

Ее «семья», очевидно, состояла не только из Нины и матери с больными ногами, но также «Владимира» и неопределенного числа Влалимировых «помощников», один из которых привез сюда Ким и в настоящий момент потягивал фанту в двух столиках от них, оглядывая прохожих и в каждом подозревая киллера.

– На самом деле он просто душка, – рассмеялась Ким.

Она прошла долгий путь, покинув скромный коттедж постройки тридцатых годов, который она делила со Стэном Джессопом.

Как оказалось, Ким ушла от Стэна за неделю до убийства Лоры Уайр. Она уже «спуталась» с Джорджем Строном и стояла за барной стойкой в пабе для британских экспатов в Аликанте, когда была убита Лора, В Кембридж Ким больше не возвращалась и два года после отъезда не разговаривала со Стэном, «потому что он чмо редкостное», поэтому, когда Джексон позвонил ей и сказал, что расследует «обстоятельства смерти Лоры Уайр», она охнула: «Боже! Лора Уайр умерла?! Когда?!» У Джексона сердце упало: говорить о девушке, которая мертва уже десять лет, совсем не то, что сообщать новость о ее смерти. «Ей было только двадцать восемь», – сказала Ким. Джексон вздохнул, подумав, что нет, ей было только восемнадцать, и сказал: «Вообще-то, она умерла десять лет назад. Боюсь, это было убийство». На другом конце провода повисло молчание, нарушаемое только сердитым бормотанием по-русски на заднем плане. Джексон вспомнил, как Эмма Дрейк сказала, что тяжело было услышать о смерти Лоры, когда «для остальных это стало уже историей». Похоже, когда она умерла, весь мир был за границей.

«Убийство?»

– Ужасно жаль ее, – сказала Ким, выудив из джина ломтик лимона и положив его в пепельницу.

– Убийцу так и не нашли. Возможно, Лора была только случайной жертвой.

Джексон с сомнением посмотрел на Марли. Со стороны, наверное, кажется, что они обсуждают серию «Закона и порядка» или «CSI: Места преступления», а не реальную жизнь. Хорошо бы, если так, и хорошо бы, если б она смотрела не «Закон и порядок» и «CSI», а «Все на борт!» и «Маленький домик в прериях».[119]119
  «Все на борт!» («Blue Peter», с 1958) – детская передача на Би-би-си. «Маленький домик в прериях» («Little House on the Prairie», 1974–1982) – культовый сериал о дружной семье американских пионеров.


[Закрыть] Он рассказал Марли про Лору: что ее убил «плохой человек», «потому что иногда с хорошими людьми случается плохое»; и она нахмурилась и сказала: «Тео говорил, что ее зовут Дженнифер», и Джексон сказал: «Это его другая дочь». Что чувствовала Дженнифер, всегда оставаясь «другой дочерью», которой доставалось меньше внимания, чем умершей сестре?

– Лора была славная, – сказала Ким Строп. – Когда мы только познакомились, она задирала нос, но это же средний класс, что с них возьмешь. За это ведь нельзя винить. Ну, то есть можно, но только не Лору. У нее было доброе сердце.

– Я просто подчищаю хвосты, говорю с людьми, у которых тогда не взяли показания. Я работаю на ее отца.

– Того толстяка?

– Да, на толстяка.

– Тео, – сказала Марли. – Он хороший.

– Да, хороший, – подтвердил Джексон. Он посмотрел на Марли и сказал: – Не хочешь сбегать купить себе чипсов, золотко?

Он полез в карман за мелочью, но Ким Строн уже извлекла из кошелька хрустящую пятифунтовую банкноту:

– Вот, малыш, купи себе что захочешь. Чертовы британцы-тугодумы, – добавила она, обращаясь к Джексону, – почему они никак не перейдут на евро? Вея Европа с этим прекрасно справилась.

Ким Строн закурила новую сигарету, вытряхнув из пачки еще одну для Джексона, и, когда он отказался, сказала:

– Кого ты обманываешь, друг, я же вижу, что тебе курить охота до смерти.

Джексон взял сигарету.

– Пятнадцать лет не притрагивался.

– А почему снова начал?

Джексон пожал плечами:

– Годовщина.

– Хорошая, видать, дата.

Джексон невесело рассмеялся:

– Нет, не хорошая. Тридцать три года, даже и не круглая. Тридцать три года, как умерла моя сестра.

– Мне жаль.

– Думаю, это просто была последняя капля. В этом году ей бы исполнилось пятьдесят. На этой неделе. Завтра.

– Ну, тогда другой разговор, – сказала Ким, будто это все объясняло.

Она дала ему прикурить от тяжелой золотой зажигалки, на которой была гравировка кириллицей.

– Только не говорите мне, что это «Из России с любовью».

Ким Строн рассмеялась:

– Намного непристойнее.

– У вас, случайно, нет соображений, кто мог захотеть убить Лору? Любая идея, пусть самая неправдоподобная.

– Я уже сказала, она была милой, приличной девушкой, у таких обычно врагов нет.

Джексон достал фотографию желтого свитера для гольфа и протянул Ким. Она взяла ее и внимательно изучила. И вдруг ее лицо перекосилось.

– Боже милостивый!

– Вы его узнаете?

Ким одним глотком допила джин и, сделав долгую затяжку, погасила окурок. У нее в глазах стояли слезы, но голос дрожал от злости.

– Как же я сразу не подумала про этого ублюдка.

Они доехали до Бамбрэ, и он повел Марли прогуляться по длинному пляжу. Он остался в ботинках и в носках (как старый хрыч, как его отец), а вот Марли закатала свои клетчатые бриджи и носилась туда-сюда в прибое. На замок они смотреть не пошли, хотя он был как-то связан с Гарри Поттером и поначалу вызвал у Марли живой интерес. Джексон пропускал мимо ушей ее бесконечную болтовню про Гарри Поттера (у него в детстве волшебников не было, и он не улавливал всей прелести), равно как и шедевры Кристины и Джастина,[120]120
  То есть Кристины Агилеры и Джастина Тимберлейка.


[Закрыть] и неотличимых друг от друга подростковых групп, диски которых она взяла с собой, и установил правило – музыку ставить по очереди.

Большую часть времени Марли сидела уткнувшись в мобильный телефон цвета Барби, который он ей купил. Всю дорогу она набирала сообщения подружкам. И о чем эти дети пишут друг другу? Вместо того чтобы пойти в замок, они ели в машине рыбу с жареной картошкой, политую уксусом, и смотрели на море (как пенсионеры), и Марли сказала: «Здорово как, пан», а Джексон ответил: «Да уж».

Предполагалось, что он возьмет Марли на последние две недели школьных каникул, но ему позвонила Джози: «Слушай, друзья Дэвида предложили нам свое шале в Авориазе на неделю, и мы подумали, что неплохо бы поехать только вдвоем». – «Чтобы твоя дочь не мешала вам трахаться?» – спросил Джексон, и Джози бросила трубку. Только с третьего захода они смогли более-менее цивилизованно обсудить эту тему. Естественно, у Дэвида есть друзья в Авориазе, кто бы сомневался. Не зря же Авориаз рифмуется с «пидорас».

Джексон вытряхнул корытца из-под картошки чайкам, тут же вспомнив сцену из «Птиц»,[121]121
  «Птицы» («The Birds», 1963) – фильм Альфреда Хичкока по мотивам новеллы Дафны Дюморье.


[Закрыть] и вырулил на дорогу, прежде чем «пунто» утоп в птичьем дерьме.

– Мы домой?

Марли ела мороженое-рожок, таявшее быстрее, чем она успевала с ним справиться. Обивка «пунто» покрывалась липкими пятнами. Что ж, машина из проката – это, пожалуй, не так уж и плохо.

– Папа?

– Что?

– Я спросила, мы домой?

– Да. Нет.

– Так да или нет?

Они остановились на ночь в захудалой, но, похоже, лучшей в его родном городе гостинице. В окне горела красная неоновая надпись «Есть места», что напомнило Джексону бордель. Поездка получилась утомительнее, чем он рассчитывал, – мимо наводящих тоску постиндустриальных пустырей, по сравнению с которыми Кембридж казался сущим раем. «Никогда не забывай, что Маргарет Тэтчер сделала с твоим родным краем», – сказал Джексон дочери, и та ответила: «Угу, не забуду» – и с хлопком открыла трубочку драже «Смартиз». Пять фунтов Ким Строн были полностью оприходованы в магазине на последней заправке.

Гостиницей заправляла женщина с острыми чертами лица, миссис Брайнд, которая с сомнением посмотрела на Марли, а затем, недобро уставившись на Джексона, сообщила, что «остались только номера с одной кроватью». Джексон был наполовину уверен, что она вызывает полицию нравов в тот самый момент, когда они входили в унылую комнату, где обои и шторы за долгие годы насквозь пропитались никотином. Хороший способ вызвать у человека отвращение к курению. Надо бросать, завтра же. Или послезавтра.

Утром миссис Брайнд пристально изучила Марли на предмет расстройства или непотребного обращения, но та бодро хрустела над тарелкой «Фростиз» – хлопьев, изгнанных из дома Дэвида Ластингема, где предпочитали мюсли. Покончив с хлопьями, Марли принялась за скользкую яичницу, поданную с жестким куском грудинки и одинокой, неприличного вида сарделькой. Джексон представил, каким будет его утро во Франции, как он продляется в деревенскую булочную за теплым багетом и сварит эспрессо из свежемолотого кофе. Пока же он обходился кислой растворимой бурдой с парой таблеток нурофена, потому что ко-кодамол закончился. Он уже не понимал, что именно у него болит: зуб, голова или фингал-сюрприз от Дэвида Ластингема. Болело как-то везде.

– Не стоит пить таблетки на голодный желудок, – неожиданно изрекла миссис Брайнд и подтолкнула к нему тарелку с тостами.

Когда они снова забрались в «пунто» и поехали по городу, зарядил дождь. Внутри у Джексона нарастала свинцовая тяжесть, но ни пакостная погода, ни дешевый кофе не были тому причиной.

– Ты в порядке, милая?

– Да, папа.

Он заехал на заправку и наполнил бак «пунто», вдыхая успокаивающий запах бензина. Перед магазинчиком стояли ведра с цветами, но выбирать особенно было не из чего: большие розовые ромашки ненатурального вида, яркие георгины и охапки гвоздик. Он вспомнил прочувствованное высказывание разводившейся клиентки Тео: «Он дарит мне гвоздики, а гвоздики – убожество, это знает любая женщина, как же он не понимает?» Джексон знаком подозвал Марли и попросил ее выбрать. Она без колебаний ткнула в георгины. Георгины всегда напоминали Джексону о садовых участках, где его отец проводил большую часть свободного времени. Мать Джексона говорила, что у него сарай обставлен лучше, чем их дом. Сады-огороды остались в паре кварталов позади, а если свернуть налево на следующем перекрестке, то будет улица, где Джексон жил с девяти до шестнадцати лет, – но они не свернули налево, и Джексон не стал говорить об этом Марли.

Джексон десять лет не бывал на этом кладбище, но дорогу не забыл. Этот путь навсегда врезался в его память. Было время, когда он приходил сюда чуть ли не каждый день, давным-давно, когда умершие были единственными, кто его любил.

– Здесь похоронена моя мама, – сказал он Марли.

– Моя бабушка? – уточнила она, и он подтвердил:

– Да, твоя бабушка.

Она почтительно встала перед надгробием, которое за тридцать три года изрядно пострадало от непогоды, и Джексон подумал, что его отец заказал своей жене памятник из дешевого песчаника. Джексон смотрел на могилу и ничего особо не чувствовал. Он не так уж много помнил о матери. Они пошли дальше, и Марли забеспокоилась, что он не оставил цветы на бабушкиной могиле.

– Цветы не для нее, милая, – сказал Джексон.