Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 143 (всего у книги 241 страниц)
9
Дут оставил чела на полу вестибюля клиники, завернув в одеяла, которые ему пришлось принести с прежнего места.
– Ну все, мне пора. – Он пододвинул к парняге бутылку с водой, пепси и остатки еды, после чего встал. – Утром я вернусь, посмотрю, как ты тут. Хорошо?
Чел слабо кивнул; голова его едва шевелилась. Все то время, что Дут местами тащил, а местами чуть ли не нес его обратно в здание, он почти не открывал глаз.
С минуту он наблюдал за челом; за легким, быстрым движением его вздымающейся и опадающей грудной клетки. Затем он нагнулся и выключил лежавший на полу фонарик. Стены вестибюля мгновенно растворились в темноте. Дут повернулся и тронулся к высвеченному луной контуру двери.
«Во что я такое, черт возьми, вляпался?» – изводил себя вопросом Дут, в то время как моцик мчался во весь опор по дороге. Свою джинсуху он, застегнув на все пуговицы, оставил на раненом, и теперь ночной холод свободно продувал сквозь тонкий хлопок его рубашки. Но холод ночи был не единственным, от чего руки и ноги Дута покрывали мурашки. Теперь, когда появилось время на раздумья (ночная езда всегда к этому располагала), в груди у него замер мутноватый страх.
Блин. Он ведь даже не знал, что это, черт возьми, за тип. В трубке при разговоре Дут вроде как слышал женский голос, звавший чела Майком, но на этом и все. Как бы этого чела ни звали, он по уши в дерьме. Не найди его отец Дута, те коричневые волны Майка давно бы уже захлестнули. Что тоже напрягало: если кто-то хотел смерти этого персонажа, то они, скорее всего, не очень обрадуются, узнав, что он все еще жив. И уж точно не проявят дружелюбия к тем, кто помог ему уцелеть.
«Осел долбаный». Дут прищурился на холодном ветру. Надо же было во все это въехать – да еще так, что и непонятно, как теперь выбираться. Если бы просто оставить парнягу там и больше туда не показываться… Может, так и сделать? Хотя любому понятно: в одиночку дотащить свою задницу до того старого здания, да еще в таком состоянии, этот Майк явно не мог. Кто-то должен был ему помочь. А если люди, что вышибли из Майка дерьмо, все еще где-то здесь или, не дай бог, вернулись, то их, безусловно, заинтересует, что там за местные добрые самаритяне ему помогли. А это означает еще больше дерьма, причем такого, что не разгрести. И для Дута, и для его отца.
Дут даже не знал, зачем ввязался в это дело. Съездить и привезти бедолаге немного воды и харчей, как велел отец, – это одно. А вот усадить его на свой моцик и мотаться с ним всюду, где он укажет, когда на дороге их запросто могла высветить фарами и даже сбить любая машина… Боже правый. Это ж надо быть совсем не в своем уме.
Жизнь здесь, у черта на куличках, сама по себе проблема. Об этом всегда говорила Энн, его школьная подруга, с десяти лет строившая планы, как бы отсюда сделать ноги. В такой дыре, как эта, люди скудеют умом и постепенно доходят до ручки (он представил себе Энн, как она взмахивает руками, неистово вопя в потолок своей комнатушки короткое слово – «тос-ка-а!» – и как они, чтобы как-то скрасить монотонность, кидаются с песчаного обрыва с охапками открытых пивных банок, щекочущих лицо пенными струйками; «жесть» в буквальном смысле). Понятно, она права. А для жизни это место в самый раз для тех, чье единственное желание – надраться в хлам и вмять папашин пикап в телефонный столб под громовой ор «Металлики» на кассете. Однако гляньте, как он сразу же кинулся выполнять все указания этого чувака. Хотя самому было видно, как вал дерьма уже накатывает подобно приливу, и не нужно было быть гребаным гением, чтобы в это врубиться, – но все равно он покорно шел на поводу. Дут прикусил губу, качнув на скорости головой. Где предел твоей глупости, придурок?
Да кто б знал. «Полагаю, у меня хороший шанс это выяснить». Что сейчас реально нужно, так это поспать; может, взвесить все это утром. Или, например, позвонить Энн и поговорить с ней, рассказать о происшедшем – она не разболтает. Он уже много рассказывал ей такого, чего не знал никто другой. Может, она прикинет, что ему делать сейчас.
Словно в порыве обогнать пятно света от фары, он резко прибавил газу, торопясь домой.
* * *
Майк слушал, как, слабея, отдаляется жужжание мотоцикла – миллион миль, затем еще больше, – по прямой дороге, пролегающей сквозь ночь. Любой другой звук перекрывал бы эту детскую трещотку. Майк работал над своим дыханием; каждый вдох давался мучительным усилием воли. Он попытался открыть глаза (это тоже потребовало усилий), но повторить попытку не рискнул. Ощущение кружащейся темени (ничего даже не видно, но чувствуется, как темнота вокруг скручивается жгутом и расплывается, словно он падает в бесконечный неосвещенный ствол шахты) рождало страх. Тут тихий спокойный голос в голове объявил, словно о каком-нибудь незнакомце, лежащем под наркозом на столе: «Вот это и есть умирать». Пальцы его здоровой руки впивались в руку паренька, когда тот затаскивал его в здание.
Если бы он просто молчал, просто оставался погруженным в пучину боли и головокружения… если б только можно было так дотянуть до утра, а затем превозмочь светлые часы… ровно столько времени, сколько понадобится Линди, чтобы добраться сюда…
Если бы можно было сделать еще один вдох, а затем еще один…
«Спокойней, – велел он сам себе. – Это наипростейшая вещь на свете». Сейчас заняться было решительно нечем. Весь мир сузился до этой темной, пустой, пропахшей пылью комнаты в каком-то обшарпанном, разрушающемся от ветхости строении.
«Надо было спросить…»
Мысли блуждали, дыхание сбивалось; впрочем, хорошо уже то, что оно есть. «Мне надо было его спросить, где я, черт возьми, нахожусь». Что это за место; наверно, что-то вроде больницы – если то, что там наверху, было на самом деле, а не навеяно сновидением. И, что ни говори, это забавно (он ощутил, как кожа на лице туго растягивается в перекошенной улыбке). Все, что ему экстренно требовалось, это лечь в больницу, и вот он в ней, только впечатление такое, будто он припозднился лет на сто.
(Укоризненное щебетанье секретарши на ресепшене: «Отведенное вам посещение вы пропустили. Но ничего, мы вас переназначим. Как насчет, скажем, завтра?»)
Из горла вырвался надтреснутый смех – и пресекся. Пришлось перекатиться на плечо, чтобы выхаркнуть кислый комок крови и слизи. В тишине, что снова нахлынула в тот момент, когда плечи коснулись одеяла, он услышал какое-то движение – призрачное, почти бесшумное, как будто кто-то пошевелил снаружи воздух, разъяв его, словно занавеску, и оставил ее слегка незадернутой. Невесомые шаги крадущегося животного, не обнаруживающего себя ничем, кроме следов на чуткой к прикосновениям пыли.
Глаза Майка тревожно распахнулись. Сердце подмывало горячими струями, обостряя чувства. Слышно было, как существо снаружи медленно обводит мордой стены здания. А с ним еще и другие, остальные – все, кто прихлынул с холмов на запах крови.
В мутно-синем свечении, что просачивалось внутрь, различались потолок и стены; прилив адреналина давал всему четкость. Майк повернулся на бок и подобрался к окну. Мучительно приподнявшись, он оперся локтем на подоконник и заглянул в наиболее широкую щель между досками.
Снаружи взад-вперед сновали красные огоньки глаз, меряя пределы территории своей ночной вылазки.
Он поднял взгляд к гребню холмов. Там проглядывало еще одно существо, смотрящее вниз на здание. Вздыбленный на фоне черного неба силуэт; застящая звезды дыра в форме человека. Фигура вдалеке стояла неподвижно, наблюдая, как и все остальные.
Майк отполз от окна и лег, закутавшись в одеяла. Мир снаружи, в ночи, уже ускользал, сменяясь тьмой иной, что взбухала внутри. Он закрыл глаза и отрешился, чувствуя, как пол под ним прогибается, вверяя его разверзшейся снизу бездне.
* * *
Окна дома, где жил Дут, вовсю светились. Даже сквозь стрекот мотора доносились раскаты развязного смеха и выкрики. Чей-то бумбокс вносил в звуки гульбища глухое басовое бумканье.
– Черт. – Дут произнес это вслух, в смятении озирая дом; его дом, а если точнее, то дом его отца. Нежданная гулянка, да еще такая шумная, была для него новостью. С подъездной дорожки он, сидя на моцике, заслышал пронзительный смех девки и ответный молодой гогот. Затем тенькнуло стекло – как будто бутылку с силой кокнули о бетонные ступени на заднем дворе.
Входная дверь была не заперта и даже приоткрыта. Толкнув ее, Дут зажмурился от нахлынувшей пестроты шума и света. Сердце упало.
– Дут! Дружбан! – у него на плечах, выронив из рук порожнюю пивную банку, повис Стиви Гарза. Его ненавистная харя, красная и потная, лезла лобызаться.
– Я же тебе говорил… Говорил, что мы еще пересекемся! Ну? – он ткнул пальцем Дуту в грудь. – Вишь, какую мы вечеринку в честь тебя отгрохали! Прям у тебя на дому!
Дут оттолкнул задрота, который грузно шатнулся и упал на кого-то из своих дружков. Протолкнувшись через толпу (в крохотной гостиной топталась по меньшей мере дюжина других юнцов), Дут прошел на кухню. Среди ржущих физиономий он признал кое-кого из школы, а других и вовсе нет. Всюду вонь сигаретного дыма, кисловатый запах пролитого пива, а из бумбокса на телевизоре не унимаясь скоргочет металл. Из-за тесноты набившихся помещение, и так небольшое, казалось еще меньше.
– Вы что, вообще?
Узкая дверь в кухонный чуланчик была открыта; они добрались до коробок с пивом, которые отец держал там стопкой. Он их добыл по дешевке у своего приятеля с пивного склада. Теперь шесть коробок, распотрошенные дочиста, валялись на полу и возле раковины, а вокруг не сосчитать пустых мятых жестянок.
Дут схватил за руку одного из парней, прислонившегося к стене. Пол у его ног был усеян затоптанными окурками.
– Вы как, язви вас, сюда попали?
Ответа, впрочем, можно было и не ждать. Окно возле задней двери было высажено, а на линолеуме россыпью блестели осколки.
– Вот черт…
Слышно было, как пара придурков пьяненько захихикала.
Кто-то сунул Дуту в руку початую банку пива.
– Да ладно тебе, остынь.
– Херня это все, не бери в голову. Твоего старика все равно нет в городе, – присоединился еще один голос.
У холодильника трахалась парочка. Она стояла к нему спиной, в спущенных джинсах проглядывала резинка трусиков. Руки парня блуждали под ее топиком.
Дуту оставалось только приложиться к банке и откочевать на другую сторону дома. Там в открытой двери туалета кто-то горбился в обнимку с унитазом, рыча что тот «харлей». Спина парня выгибалась дугой, будто он пытался вытошнить все свое нутро. Судя по надрыву с пристанываньем, он уже выблевал все что мог. Припав к стене коридора, Дут влил в себя остатки пива. Пульсация рока шибала сквозь гипсокартон прямо в затылок. Говнюков поналезло чертовски много, всех не выставишь. А копов звать нельзя ни в коем случае: загребут вместе со всеми, а отец, если ему придется засветиться в участке… Ох, лучше об этом даже не думать. Да и произойдет это только через несколько дней, когда он возвратится из своего рейса. Все эти придурки будут уже свободно разгуливать по улицам, а он, Дут, все еще будет мориться в исправительном центре (цугундер ему еще не положен по возрасту).
Придется как-то перемаяться. Утром можно будет оценить ущерб. А пока… Он смял в руке пустую жестянку, бросил ее и пошел на кухню поглядеть, удастся ли подрезать еще одну.
* * *
Солнце заливало зеленые лужайки и людей, стоящих, занятых беседой или просто гуляющих в томительной летней дымке.
Майк ощутил, как молодая женщина мягким прикосновением взяла его за руку.
– Не зайти ли нам внутрь? Здесь так жарко.
Она одарила его улыбкой. А когда укладывала бадминтонную ракетку на шезлонг, пушистые пряди ее волос соблазнительно рассыпались по шее. Глаза чем-то напоминали Линди, только без химического макияжа. А улыбка более милая, робкая и немного скрытная. По-прежнему улыбаясь, она склонила голову набок, и к легкому пожатию своей руки присоединила вторую. Он чувствовал каждый ее пальчик и жесткое кружево на рукавах, скользнувших ему по коже. Прикосновение наэлектризовало проволочку, ведущую ему прямо в пах.
Медсестра в синем чепце прокатила мимо инвалидную коляску, в которой обмахивалась бумажным веером седовласая дама. Легонько потянув Майка за рукав, девушка направила его по извилистой дорожке, ведущей к зданию клиники, в окнах которой ослепительно отражались лучи солнца.
Он остановился на первой ступеньке и через простор лужайки оглядел предзакатное, сияющее небо. За ширмой солнечного света, словно фон, прорисованный на тонком шелке, сквозила ночь с льдистыми точками звезд, сверкающих во мраке.
– Пойдем, – тихо позвала девушка в старинном платье со шнуровкой до шеи. Она уже преодолела первую пару ступенек, ведущих на веранду здания, и с игривой улыбкой потянула его за руку.
– Теперь никаких глупостей.
– Все в порядке, – пробормотал он, встретив ее глаза. – У нас полно времени. Ведь это просто сон.
Позади себя он почувствовал, как фланирующие фигуры на лужайке встрепенулись и сдвинулись с мест, будто легкий ветерок всколыхнул разрисованный занавес.
Он перевел взгляд на холмы. Животных с красными взыскующими глазами там больше не было; они вернулись в другой мир, где все еще царила ночь. Но силуэт, различимый на гребне ближайшего холма… Он по-прежнему был там и стоял на том же самом месте, при дневном освещении. В белом халате врача, со скрещенными на груди руками. С такого расстояния можно было различить его лицо. То самое, что уже снилось Майку раньше, с обтягивающей череп кожей; врач, подносивший скальпель под светильником смотровой.
Яркое солнце отблескивало от очков в тонкой железной оправе. Майк чувствовал на себе его пристальный взгляд; он, казалось, проникал вглубь черепа, взыскательно осматривая все, что там внутри.
Раньше он этого не видел, но теперь узрел: черное существо вроде собаки, с ощеренной зубастой пастью. Но крупнее, худее и крепче любой собаки. Оно сидело рядом с доктором, и взгляд красных кружков‐глаз был направлен по той же линии.
– Однако ты ошибаешься. – Девушка затянула его на ступеньку рядом с собой. – Никогда не теряй времени попусту. Тебе бы это уже следовало усвоить.
Крыша веранды своим углом перекрыла вид и на холмы, и на фигуру.
Майк повернулся к девушке.
– Но ведь я сплю? Я знаю, что это так.
Она с таинственной улыбкой покачала головой. А затем приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.
– Нет, – шепнула она, прижимаясь щекой к его щеке. – Наоборот. Ты наконец-то пробудился.
Следом за ней Майк покорно пошел через вестибюль. В любую секунду он готов был вновь увидеть себя скорченным под одеялами на полу, но под ногами были прочные деревянные доски, вощеные и отполированные до блеска, а также ковры с индейскими орнаментами, молниями и изображениями духов. За отделанной мрамором стойкой стоял клерк, который обернулся было на Майка с девушкой, но деликатно потупился и вернулся к сортировке писем для гостей.
– Сюда, – тихо позвала она, обнажая в улыбке белые, безупречные зубы. – Там нас не найдут.
Наверху был уже знакомый коридор с пронумерованными дверями. Они прошли к двери без номера, с надписью «Смотровой кабинет». Под прикосновением к матовому стеклу в пупырышках дверь распахнулась, словно невесомая.
Запах антисептиков и стерильных бинтов причудливо смешивался с цветочным ароматом девушки. Свет бликовал на хромированных стеклянных поверхностях, выложенных на подносе инструментах и боках склянок в шкафу, выстроенных в созвездия ночного неба в том, ином мире.
Заняв место на просторном смотровом столе, она властным движением уложила Майка подле себя.
– Ни о чем не волнуйся.
Запустив пальцы во влажные волосы у него на затылке, она притянула его ближе.
– Ну вот…
Она приотпустила его, пальцами неторопливо пошевелив возле своего горла. Шнуровка разошлась, и показались ее груди, белые как кружева, приподнявшись холмиками по мере того, как она выгнула спину и сквозь кончики зубов втянула воздух.
Он нежно обхватил те холмики ладонями, впитывая знакомую упоительную тяжесть и птичьи-трепетное теплое подрагивание, согревающее кожу.
– Нас не найдут… – слабо промолвила она с закрытыми глазами.
– Кто? – он приблизил свой рот к ее уху, вдыхая тонкий цветочный аромат. – Кто не найдет?
Отчего-то знать это казалось крайне важным.
– Моя мать… и отец. – Она повернула голову, и он почувствовал на изгибе подбородка влажное прикосновение ее губ и кончика языка. – Они привезли меня сюда… О, я была так больна, так слаба… Мне сказали, что он меня исцелит…
Он открыл рот, вбирая ее вкус.
– И он тебя исцелил?
Он знал, о ком она. О том докторе на гребне холма. Между тем другая его рука проделывала путь под складками длинной юбки; кончики пальцев задели шелк на стыке с голой кожей.
– Да… да… Он меня исцелил.
Положив руки ему на плечи, она оттеснила его на ширину ладони. Глаза смотрели на него сквозь ресницы с детской серьезностью. С чуткой осторожностью она притронулась к белому промежутку у себя между грудями.
Под белизной кожи просматривалась едва заметная синеватая жилка. Балансируя на локтях и ладонях, он наблюдал за кончиками ее пальцев, за перламутровыми каемками ногтей, надавливающих на чуть заметную впадинку в том месте. Быстро ахнув, девушка на миг поперхнулась дыханием: плоть увлажнилась.
Там прорезалась красная черточка. Крепче зажмурив глаза, она на долю дюйма вдавила кончики пальцев под кожу.
Он наблюдал. Собственное дыхание застыло в горле, вызывая головокружение. А ее пальцы проникали все глубже и наконец разжались, раздвигая стенки красного отверстия.
– Вот, посмотри, – молвила она жарким шепотом. – Видишь…
Отверстие увеличивалось, края красной линии поднимались к ее горлу и спускались к пупку.
– Он исцелил меня…
Ее грудная клетка распахнулась подобно взмаху крыльев. Белое платье упало на ложе из кружев, свисающих с краев смотрового стола. Столь же белой была и ее нагота с оттенком текущей под кожей крови. Взору представало тайное место, трепещущее пунцовое средоточие…
Она лежала, простертая внизу. Ажурные извивы сосудов и тканей, более темные оттенки возле изящной флейты позвоночника – словно плоды, увлажненные летним дождем, берущие от него теплоту и упругую мягкость. Ее дыхание, прорывающееся сквозь прикусившие нижнюю губу зубы, надувало формы, сокрытые под ее грудями.
А посредине – живое движение ее сердца, сжимание и пульсация… Он видел это и прежде, осваивая свое ремесло. Но никогда в такой красоте, как эта.
«Сновидящий…» – едва услышал он голос у себя в голове; свой собственный голос. Он растворился и исчез, канув куда-то в свой, иной мир.
– Коснись меня… Здесь…
Ее рука взяла его за запястье и препроводила.
Тепло внутри облекало; влажность крови, трепещущей и насыщающей плоть, податливо‐мягкую, но настойчивую. Несказанно укромный, тайный мирок.
– Да… – не произнесла, а прошипела она сквозь зубы, отчего на губу выдавилась капелька крови.
Его ладонь сомкнулась, и трепет теперь ощущался в его руке. Он находился в самом ее средоточии, ее пульс бился в его кулаке и поднимался по руке к его собственному сердцу. Теперь этот пульс был един, у него и у этой женщины; красная слепящая волна захлестывала голову; череп был слишком слаб, чтобы сдерживать ее, не расколовшись…
– …Да!
Крик, но не боли. Ее лицо преобразилось.
Капля крови – его крови – упала на белый шелк ее щеки, над изгибом скулы. И в кривом зеркале той капли он увидел свое собственное лицо. Его глаза блестели, будто он плакал.
И обнаженное тело под ним; он упал, обнимая…
* * *
Он очнулся в темноте; вокруг пустое пространство вестибюля, деревянный пол под тонкими одеялами.
Сновидение. Но не такое, каким бывает сон. Он мог вспомнить все: лицо девушки, ее тело, раскрывшее ему свои пунцовые тайны, принимая его в себя; сердце, бьющееся в его кулаке.
А до этого – фигура в белом докторском халате на гребне холма, с улыбчиво ощеренным зверем поблизости.
Он позволил себе погрузиться в воспоминания – девушка, ее улыбка с прикусыванием губы, капля крови на ее щеке…
Помнило это и его собственное тело. Он протянул руку вниз, под одеяло, коснувшись твердой выпуклости своей эрекции. Кровь только сейчас начала оттекать из паха обратно в море плоти.
Безмолвные наблюдатели снаружи по-прежнему рыскали, не сводя с него своих пристальных красных глаз. Он чувствовал, что они там, пока его не накрыл сон, погружая куда-то в пустоту.
10
В двух десятках миль от места, где от федеральной трассы отходит окружное шоссе, у старика была житница – беспрестанно восполняющийся источник богатств. Дело в том, что бензоколонка «Арко» на стыке была единственным местом, где можно заправиться на длинном отрезке пути в обоих направлениях. Большинство проезжающих, помимо заправки, наведывались и к автоматам с колой, чуть сбоку от будки заправщика. И на летней жаре не требовалось много времени, чтобы те баночки, уже пустые, вылетали на трассе из окон их машин. Так что дармовые деньги валялись вдоль шоссе всюду, на протяжении всего участка; лежали и поблескивали среди сухой травы. Хитрость состояла в том, чтобы собирать те жестянки не наклоняясь – во всяком случае, не так сильно, чтобы повредить больную спину. Можно было даже не слезать с велосипеда – дамского, светло-голубого под коркой ржавчины (как раз это давало старику возможность при посадке не перекидывать негнущуюся ногу через раму). При нем была его хитроумная палка – отпиленная ручка метлы с комком клейкой ленты на конце, которая держалась за счет пары пришпиленных к дереву кнопок. Липкости ленты хватало, чтобы подхватывать с земли банку из-под колы или чего еще. Но для этого требовалась еще и чистая меткая наводка (для этого старику приходилось щурить один глаз, как при стрельбе), чтобы прямо сквозь придорожные сорняки подцеплять жестянку, не испачкав ленту грязью, веточками и всяким дерьмом, – а иначе липкость страдала, и приходилось делать новый моток, присобачивая его к концу палки. Еще один трюк состоял в том, чтобы четко попадать подцепленной банкой в горловину одного из черных мусорных мешков, притороченных к велосипеду сзади, так, чтобы банка сразу отваливалась и пополняла число уже бряцающих внутри. Чтобы велосипед не кренило, старик броски чередовал – раз в левый мешок, раз в правый. Мешки – вещь непрочная, и их приходилось так часто латать изолентой, что они уже больше походили на сетки, где сквозь дыры проглядывают яркие жестяные ценности.
Он любил стартовать пораньше и делать изрядную часть добрых дел до того, как голову начнет напекать зноем. Солнышко только взошло (в воздухе еще чувствовался остаток ночного холода), а он уже наудил четыре-пять баночек из-под классической колы, пару «Доктора Пеппера» (эти попадаются нечасто, в автоматах заправки их нет; значит, от проезжающих туристов), «Рутбир» и «Севен-Ап». Народ совсем одурел – выбрасывает деньги в буквальном смысле на ветер.
Старик ехал по окружной дороге, направляясь к стыку и большому синему знаку «Арко», различимому за множество миль. На другой стороне добыча обещала быть еще лучше: автострада между штатами куда оживленней. К окончанию сбора черные мешки по бокам велосипеда будут выпирать как пыльцевые мешочки у какой-нибудь механической пчелы. Вообще было предчувствие, что сегодня улов предстоит знатный.
Автомобиль он услышал прежде, чем увидел. Кто-то переключил передачу, сбрасывая скорость, чтобы свернуть с федеральной трассы. Но, как видно, разгон был чересчур большой; старик поднял глаза и увидел облако пыли, в котором машина – красная, с низкой посадкой, соскочила с дороги на гравийную обочину.
Машина была всего в сотне метров от старика, прежде чем водителю удалось вернуть ее на дорогу. За собой авто потянуло смерч из пыли и камешков, окутавших старика в тот момент, когда машина проносилась мимо. Кабриолет с откидным верхом; сквозь режущее глаза взвихрение старик мельком углядел светловолосую женщину в черных солнцезащитных очках. На него она даже не взглянула, а вдавила педаль в пол и рванула дальше по шоссе. Пыль позади клубилась, медленно оседая на землю.
– Твою ж мать. – В бороде у старика застряли сухие травинки и прочий сор, взметенный промчавшимся кабриолетом. Он вычесал их своими узловатыми пальцами. – Ай да козочка, драть ее некому.
Что ж. Кое-кто, бывает, и спешит. Машина была уже красноватой точкой на горизонте. Старик вернулся к своему пути следования и неспешно крутил педали, осматривая обочину. Кто-то спешит, а он вот нет. Здесь земли для объезда немерено; вся жизнь может уйти, независимо от того, с какой скоростью ты движешься.
Да и пусть. У него с собою столько времени, сколько будет нужно. И такой день, как сегодня, может при желании длиться вечно.
* * *
Вечеринка догорела, остались только зола и шлак. Шлак – это Стиви Гарза и трое из его шоблы. Одного из них Дут даже не знал – не мог припомнить, знал ли его когда-нибудь по школе. Может, это какой-нибудь троюродный или сводный брат Гарзы; такая же клочковатая борода, придающая лицу какую-то немытость, такая же выцветшая джинсовка и майка с тура – униформа юного металлиста-пофигиста. Плюс такая же отвисшая челюсть, приоткрытый рот и запавшие, с розовинкой глаза. Впрочем, такая видуха была у них всех.
Все четверо напоминали выброшенных на берег китов, разбросанных по гостиной; при этом двое развалились на диване с таким видом, будто им хирургическим путем вынули хребты. Гарза упокоился в коричневом глубоком кресле (кстати, любимом месте отца). Четвертый, укуренный, плашмя лежал на полу и то ли играл на воздушной гитаре, то ли пробовал чесать свое белое пузо, торчащее из-под задранной футболки (сложно сказать, первое или второе). По телевизору давали видосы с какого-то местного канала, заполняющего пробелы в вещании попсой. Поскольку все шло в повторе, большинство подростков в городе изучили сетку наизусть и уже заранее знали, что идет за чем. В этой вселенской дыре кабельное ТВ не откроют еще до две тысячи хрен знает какого года (вероятно, проведут сразу вслед за Новой Гвинеей), так что о чем-то круглосуточном и клевом, вроде MTV, нельзя было и мечтать. Даже если чьи-то родственники разорялись здесь на спутниковую антенну, то все, что по ней шло, – это опять же треклятый футбол в количествах, непомерных для любого нормального человека, и пошлые латинос-варьете в духе Лоренса Велка[917]917
Лоренс Велк (1903–1992) – аккордеонист, бэнд-лидер и импресарио; с 1951 по 1982 г. вел собственное популярное телешоу.
[Закрыть], сидящего на кислоте.
Дут прошелся по гостиной, переступая через жерди раскинувшейся на диване парочки, и собрал с пола пустые банки и бычки. Это были даже не остатки вечеринки, а сцена побоища, где согбенные фигуры ходят и подбирают с поля боя остатки снарядов и гильзы после того, как воюющие армии расползлись восвояси. Здесь даже пахло, как на поле сражения (во всяком случае, так представлял себе это Дут: вонючий запах гари от всех этих бычков и сигаретного дыма, въевшегося в занавески). А еще через сетчатую дверь доносился запах блевотины – деяние одного из перебухавших пива, от которого его выполоскало в кустах. Может, позже можно будет взять садовый шланг и попробовать смыть следы аварии: глядишь, из дерьма выйдет неплохое удобрение. Прямо сейчас голова немилосердно ныла, а во рту стояла такая сушь, будто все сигареты ему тушили об язык.
– Вот этим всем хер в зубы, – не отводя мутного взгляда от телика, из-под тяжело опущенных век объявил Гарза. – Вот такущий, мать его, волосатый, – закончил он и рыгнул.
– Не металл, а отстой. – Приподнял голову один из диванной пары, глазами напоминая тыкнутую палкой змею.
Дут вспомнил его разгуливающим по школе в самопальной майке «Металл или Смерть».
– «Ван Хален» ва-аще отстой – для одних телок играет.
Тот, что на полу, пялился в потолок, но голос тем не менее подал:
– Да не, раньше-то он ниче был.
– Раньше, может, и да, а теперь…
Дут приволок на кухню мусорный мешок. Час назад он прикрутил на телике звук, и никто из этих утырков не зароптал. Все они имели вид помятый и уязвимый.
На экране снова появился придурок в свитере – ведущий телеканала, со странной манерой двигать руками так, будто он кончиком указательного пальца пытается раздавить муху, – а с ним девчонка с задорным личиком, вся из себя на позитиве, подскакиваниях и игривых жестах. Гарза и утырки на диване зашевелились: «Ай! Дай за сиськи подержать!»
Ну что ж. По крайней мере, у него достаточно времени, чтобы привести в порядок дом, прежде чем отец закончит свою перевозку и вернется на передых. Мусорный мешок Дут запихал в угол кухни и изучил слой мусора на столешницах. Основную его часть можно выгрести, а помещение проветрить. Даже заменить разбитое окно (слава богу, вечеринка оказалась не настолько бурной, чтобы нанести какой-то реальный ущерб – а с остальным можно справиться достаточно легко). Надо будет на моцике отправиться в город, взять там уже готовую раму и вделать в нее лист стекла. А вот замена ящиков с пивом – это проблема.
«А может, – чувствовалось, что мозги работают вяло, батарейка в них здорово подсела, – может, оставить разбитое окно так, как есть? Сказать, что пиво умыкнули грабители». Тут главное, поведется ли на это отец. Еще одна проблема, которую надо было решать прямо сейчас, это как выставить Гарзу и его дружков за дверь. Сейчас все они в полубессознательном состоянии; по крайней мере, блекают глазами и издают изо рта звуки помимо храпа. Но надо постараться выпроводить их отсюда до того, как они повырубаются. Последнее, чего бы хотелось, это иметь здесь свору придурков в коматозе, разбросанную по всей мебели, с бормотанием и пердежем. В таком расслабоне их даже нельзя вытащить на лужайку и бросить там. Штука в том, как доставить этих хануриков к какому-нибудь другому источнику развлечений, жрачки или нового бухла. Пускай отрубятся хотя бы на парковке Большого Лу – тогда это будет уже его проблемой.
Через заднюю дверь Дут выволок мешок с мусором вниз по ступенькам, и с лязгом ухнул его в мусорный бак. Какое-то время он сидел на стальной крышке бака, вытянув перед собой ноги и скрестив руки на груди. Утренний воздух вокруг был еще прохладен, без вони пота и застоялого сигаретного дыма с вечеринки.
Туман в голове понемногу рассеивался, однако Дут все еще чувствовал себя до отвращения глупо. Отвращение он испытывал, главным образом, к самому себе. «Надо было ночью выпнуть их всех к едрене матери». На момент, когда он вернулся домой и обнаружил то гульбище, провернуть это было не так уж сложно. Гарза и другие застрельщики были уже чересчур на керогазе, чтобы учинить серьезный мордобой.
Этого он как раз не боялся – схлестнуться с какими-то пьяными ублюдками. Он спасовал перед их множеством и тем, что пострадает дом, а потому допустил, чтобы гульбище продолжалось. Это был их совокупный вес, давивший на него; как будто они всем скопом сели ему на голову, вдавливая то, что ими задумано: гулять до усера. Они так решили, и его мнение их не интересовало.
