Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 123 (всего у книги 241 страниц)

Ночь на квадратной миле порока

Возвещая ужин в «Уоррендере», миссис Бодли била в бронзовый гонг на стойке регистрации, что требовало значительного напряжения сил. Это становилось сигналом для начала шествия Бедствующих, разодетых в пух и прах, – пестрое собрание ветхих потертых вечерних нарядов, пропахших нафталином. Гвендолен решила надеть на ужин старое бархатное платье, опасаясь, что, если она явится в новом туалете, это может вызвать невысказанную критику со стороны миссис Бодли и безудержное возбуждение со стороны Бедствующих.

На ужин подавали суп муллигатони, затем пирог с мясом и почками, а на десерт бисквитный пудинг с вареньем и заварным кремом. Гвендолен задумалась, сможет ли после такой плотной трапезы станцевать хоть один танец и, если уж на то пошло, влезет ли вообще хоть в одно из своих новых платьев.

Фробишер выдал инструкции. В восемь часов за ней должен заехать констебль Кобб. Кобб «надежный», сказал Фробишер. «Рассудительный малый».

– У вас есть вечернее платье, мисс Келлинг?

«Теперь есть», – подумала Гвендолен, выбирая одно из них – голубой шелк с серебряной филигранной вышивкой. Оно вполне подойдет для выхода на сцену притворства и маскарада. Она, как змея, сбросила старую библиотечную твидово-шерстяную шкурку и облачилась в новую шелковую.

Она замаскировала синяки на лице пудрой – если про них не знать, то и не заметишь. Макияж, пробормотала она зеркалу, maquillage, такое чудесное слово, означающее «сокрытие». Только волосы не захотели преображаться. Но все равно мистер Нивен удивился бы, если бы увидел ее сейчас, подумала она, оглядывая себя в зеркале.

Она оптимистически надеялась избежать встречи с миссис Бодли, но, когда уходила в «Аметист», та все еще стояла на страже.

– Вас снаружи ждет кэб, – сказала она.

– И мужчина тоже ждет? – спросила Гвендолен, просто чтобы подразнить ее.

– Да, ждет. Похоже, у вас целая когорта поклонников, мисс Келлинг.

– Ну надо же, как мне повезло!

* * *

– Гвендолен, – представилась она, протягивая руку констеблю Коббу, который вяло пожал ее и робко повторил: «Гвендолен», словно сами эти звуки подвергали его риску неуместной близости. У него нет сестер, подумала она. Ей припомнился Нивен. Было видно, что он знает женщин. Она подозревала, что у него-то сестры есть.

– А ваше имя? – подбодрила она. – Я же не могу называть вас констеблем. Боюсь, это грозит разоблачением. В конце концов, мы изображаем парочку.

– Уильям, – неохотно признался он. Он был мрачноват, словно участвовал в этой шпионской эскападе по принуждению.

При входе в «Аметист» Гвендолен продела руку в сгиб локтя Кобба.

– Оставь надежду всяк сюда входящий, Уильям, – пробормотала она, когда они проходили между двумя дюжими вышибалами.

– Виноват?

– Данте.

– К сожалению, я с ним незнаком. – Констебль нервно сглотнул, и адамово яблоко дернулось вверх-вниз. Оно было слишком велико для тонкого стебля шеи.

– Он не местный, – успокоила Гвендолен.

Волнуется ли констебль оттого, что рядом с ним женщина, или из-за предстоящего задания? Наверное, и то и другое.

– Идем, Уильям, – твердо сказала она, – вперед. Carpe noctem!

«Аметист» оказался вовсе не таким, как ожидала Гвендолен. Он совсем не тянул на пошлый «притон разврата», каким заклеймил его Фробишер. Все были разодеты в пух и прах, в драгоценности и шелка, многие мужчины – при полном параде, во фраках. Гардероб ломился от мехов. Повсюду слышались четкие акценты привилегированных классов, разнообразные тягучие американские интонации, виднелись лица разных оттенков. Похоже, в «Аметисте» люди просто наслаждаются жизнью. Впрочем, возможно, в глазах Фробишера именно это и есть разврат.

Вечер начался достаточно чинно. Миновав вышибал, нужно было пройти мимо кассы, где несла вахту Нелли Кокер. Гвендолен припомнила миссис Бодли и ее стойку портье. У миссис Бодли и миссис Кокер был одинаковый стальной командирский взгляд. Гвендолен узнала хозяйку клуба со вчерашнего утра, хотя сейчас та была одета в целую партию галантерейных товаров.

Она едва взглянула на Гвендолен и ее поддельного кавалера, но Гвендолен все равно чувствовала себя под наблюдением. («У нее глаза повсюду», – сказал Фробишер.) Матриарх приняла деньги Кобба и махнула в сторону бамбуковой занавески, за которой уходила в глубину темная лестница. На дне пропасти ухмыляющийся лакей приветствовал гостей, отодвинув еще одну занавеску со словами: «Добро пожаловать в „Аметист“». Казалось, он ждал чаевых, но Кобб (довольно грубо, подумала Гвендолен) протолкнулся мимо. Возможно, бюджет, выделенный Фробишером на вечер, не предусматривал чаевых. Призрак корнетиста поднял скорбную голову, запустив цепочку мыслей и воскресив в памяти Гвендолен сначала падение, затем ограбление и, наконец, спасение. Нивен. Что она почувствовала бы, будь это его рука, а не рука менее утонченного констебля Кобба?

– Мисс Келлинг? – сказал Кобб, пуская под откос этот поезд мыслей.

* * *

Их провели к столику, и вскоре подошел официант. Гвендолен опасалась, что Кобб может оказаться трезвенником – у него определенно вид человека воздержанного.

– Нужно заказать напитки, – шепнула она. – Что-нибудь алкогольное. Иначе мы будем бросаться в глаза.

Гвендолен подумала, что, возможно, лучше справляется с этой шпионской мутью, чем Кобб. Но для нее это что-то вроде развлечения, а для него – работа. И еще, возможно, испытание. Которое устроил Фробишер.

– Да, нужно, – сказал он, к ее облегчению. Гвендолен обычно не пила, но подозревала, что вечер с Уильямом Коббом может потребовать определенной смазки.

Им подали коктейльное меню. Оно было объемным, как Библия, и ни Гвендолен, ни ее спутник не имели ни малейшего представления ни об одном из напитков. Мы как дети в лесу, подумала Гвендолен. Она принялась читать меню вслух. По одним только названиям было невозможно понять, из чего состоят коктейли. Должно быть, их придумывает специальный человек на жалованье у клуба, причем целый день только этим и занимается.

– Как вы думаете, что такое «Разбойник с большой дороги»? – спросила она Кобба. – Или вот еще: «Солнечный луч», «Микадо», «Король Британии» – ума не приложу, что там может быть, как вы думаете?

– Апельсин, коньяк, итальянский вермут и хинин, – без колебаний выдал зависший над ними официант.

– Божечки. Что скажете, Уильям, – «Бладхаунд»? «Медовый месяц»? «Великая страсть»?

Он покраснел. Его было легко поддразнивать.

– Прекратите, – пробормотал он, теряя терпение. – Что бы вы посоветовали? – спросил он официанта. – Иначе мы тут всю ночь просидим.

В конце концов официант предложил коктейли «Бастер Браун» и исчез, чтобы принести их. Кобб закурил и не сразу вспомнил о Гвендолен.

– Желаете?

– Нет, спасибо.

Приняв боевое крещение первой порцией «Бастер Браунов», Кобб удивил Гвендолен, быстро заказав вторую. Возможно, для храбрости. Гвендолен понятия не имела, из чего состоят эти коктейли, но на вкус они были безобидны, как настойка бузины.

Размявшись коктейлями, Кобб согласился на тустеп. Серебряные босоножки Гвендолен так и рвались на танцпол. Она не танцевала с войны, и, хотя была не в форме из-за отсутствия практики, а Кобб, похоже, учился танцевать по учебнику, после нескольких кругов по залу они начали входить в ритм. Кобб, преодолев свое нежелание вступать в физический контакт с ней (или с любой женщиной, как она подозревала), вроде бы начал немного наслаждаться процессом.

Клуб был битком набит. С некоторым чувством вины (почти забыла!) она вспомнила, что, собственно, пришла сюда искать заблудших овец. Как она и ожидала, ни Фреды, ни Флоренс тут не было – только хорошенькие улыбчивые девушки, исполняющие свои обязанности, а именно – танцующие со всеми, кто заплатил нужную цену. Определенно: если и не девицы, то уж точно веселые.

* * *

Похоже, «Бастер Брауны» были не такими невинными, какими казались на вкус. У Гвендолен зашумело в голове, и она уже собиралась предложить Коббу вернуться за столик, когда послышался страшный шум, за которым тут же последовал звук, который ни с чем не спутать, – звук выстрела. Выстрел оказал удивительный эффект, тут же погрузив шумный зал в полную тишину.

Гвендолен увидела, как еще несколько мужчин достают пистолеты, и, встревоженная этим зрелищем, схватила окаменевшего Кобба за руку, оттащила к стене и заставила пригнуться. Когда стреляют, не стоит специально изображать мишень. И впрямь, тут же началась беспорядочная пальба. Словно мы вдруг очутились в романе Зейна Грея, подумала Гвендолен (дискуссию о нем мистер Поллок тоже проиграл). Или на войне, конечно.

Стычка закончилась так быстро, что Гвендолен чуть не сочла ее галлюцинацией от коктейлей. Оркестр даже не прекратил играть; вроде бы никто не пострадал, и в считаные секунды люди вылезли из окопов и снова принялись танцевать. Гвендолен оглянулась в поисках Кобба. Возможно, сейчас подходящее время, чтобы уйти. Она не нашла своих заблудших овечек, но, по крайней мере, у нее будет что рассказать Фробишеру. Она не хотела разочаровать его, придя с пустыми руками на Боу-стрит в понедельник утром. К ее удивлению, оказалось, что Кобб, по-видимому, пришел к тому же выводу – и бросил ее! Не успела Гвендолен переварить этот поразительный факт, как услышала вой боли. Похоже, кого-то все-таки ранили. Она решила, что надо попытаться помочь. В конце концов, если она в чем-то и разбирается, так это в огнестрельных ранениях.

* * *

– Что, в «Аметисте» всегда так оживленно? – спросила Гвендолен Нивена, когда он вез ее обратно в Найтсбридж ранним воскресным утром.

Он рассмеялся:

– Нет, сегодня выдалась аномалия.

Ученое слово, однако, подумала Гвендолен. Не то чтобы она записала Нивена в невежды, но он Кокер, а Кокеров весь свет так клеймил со всех сторон, что она представляла их себе какими-то дикарями. Она упрекнула себя за снобизм.

Клуб был местом благодушия, обычно люди приходили сюда развлечься, потратить деньги.

– Повеселиться. – Он покосился на нее, пытаясь понять, как она воспримет это слово. Он что, принимает ее за стереотипную старую деву?

– В этом нет ничего плохого, – сказала она. В конце концов, и она ненадолго стала счастливей среди толпы, поглощающей море алкоголя и танцами вгоняющей себя в экстаз, подобно дервишам. Гвендолен не могла не признать, что ей понравилось танцевать, пить коктейли, дразнить констебля Кобба. Она даже (и это, пожалуй, лучше всего оставить при себе) получила удовлетворение оттого, что помогла человеку на грани смерти. Она давно не чувствовала себя в такой степени собой, как сегодня.

«Что Нивен считает весельем?» – задумалась она.

– Веселье переоценивают, – пренебрежительно сказал он, словно она спросила вслух. – Хотя те гангстеры, подозреваю, где-то так его себе и представляют. Моя мать не терпит насилия в клубе, – добавил он. – Это плохо для бизнеса, а бизнес для моей матери – всё.

Гвендолен не сразу сообразила, что «моя мать» – это Нелли Кокер. Нелли выглядела так, словно она ничья не мать. А Нивен – так, словно он ничей не сын. Иные люди самодостаточны, будто рождены от земли или океана, как некоторые из богов. Это отнюдь не комплимент. Боги безжалостно равнодушны к человечеству.

Открытие, что Нивен – Кокер, было, мягко говоря, неожиданным. Нивен – его имя, а не фамилия, вот что сбило ее с толку, конечно. Какое странное совпадение, что человек, подобравший ее с тротуара на Риджент-стрит позавчера, – тот же, который бесстрашно пытался спасти чужую жизнь сегодня вечером.

Когда Альдо унесли на крышке старого складного стола, реквизированной откуда-то, Нивен накинул на Гвендолен собственное пальто и сказал: «Я отвезу вас домой».

– Я вся в крови, вы испортите свое пальто, – сказала Гвендолен; оно было явно дорогое.

– Другое куплю, – ответил Нивен.

– А машину тоже поменяете? – спросила она, осторожно усаживаясь на сливочную кожу сидений роскошного автомобиля. Нивен рассмеялся и сказал:

– Лучше бы без этого. Кровищи-то натекло, а? До хрена просто.

Он не извинялся за свой лексикон, и Гвендолен это нравилось. Пока они занимались раненым, между ними установилось товарищество. Они оба видывали вещи и похуже.

Они мчались по Пикадилли в сторону Гайд-парк-корнер. Было почти три часа ночи, улицы пустовали. Гвендолен подозревала, что Кокеры – ночные существа, им не в диковинку встречать рассвет. Лондон казался посвежевшим от ночной прохлады, и она ощущала странный душевный подъем. Она взглянула на Нивена. В профиль он был подозрительно красив.

– Вы на меня глазеете, – сказал он, не оборачиваясь.

– Нет, не глазею. – Она поспешно сменила тему. – Как все началось? Что привело к драке? Я не видела.

– Какой-то пустяк. Эти бандиты заводятся с пол-оборота. Ваш партнер, похоже, бросил вас, как только запахло жареным, не очень-то по-джентльменски с его стороны. С кем вы танцевали?

– С мужчиной, – сказала Гвендолен. – Я танцевала с мужчиной. Не знаю, как его зовут.

Это позабавило Нивена.

– Значит, вы пришли в «Аметист» одна? И танцевали с незнакомцем? Обычно в ночные клубы приходят в одиночестве и танцуют с незнакомцами только женщины определенной репутации. Вы не производите такого впечатления. Мне помнится, вы говорили на днях, что работаете в библиотеке.

– Я приехала в Лондон ради подруги, – сказала она. – Чтобы найти ее сестру и подругу сестры.

– Значит, с миссией? – спросил он.

Он язвит? Трудно сказать наверняка.

– А этот мужчина, незнакомец, с которым вы танцевали, он помогает вам в вашей миссии?

Гвендолен поежилась под этим упорным допросом. Как объяснить Кобба, и его появление, и исчезновение? Хорошо, что они как раз в этот момент подъехали к «Уоррендеру». Нивен остановил машину у пансиона и заглушил мотор.

– Вам влетит от матушки настоятельницы за то, что возвращаетесь после отбоя, – сказал он.

– Вы упорно считаете наш пансион монастырем.

– Я могу завезти вас в «Савой», это недалеко. Меня там знают. Мы, конечно, оплатим счет. Мы причинили вам неудобства.

«Уоррендер» и правда выглядел не очень приветливо. Здание полностью погрузилось во тьму, даже фонарь на крыльце не горел.

– Меня вполне устроит пансион, – твердо сказала она.

Он пожал плечами, будто ему все равно. Как это бесит. Он вышел и открыл для нее дверь машины.

– Это вы вернули мою сумочку? Больше некому, – добавила она, не дожидаясь подтверждения. – Как вы ее нашли?

– Скажем так, я знаю нужных людей.

– Воров?

– Разве не каждый человек – в каком-то смысле вор?

– Нет!

– Какую же добродетельную жизнь вы, должно быть, вели.

– Вы так говорите, будто это что-то плохое. – Она скинула пальто и вернула ему со словами: – Что ж, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она уже поднялась по ступенькам «Уоррендера», когда поняла, что у нее нет ключа от входной двери. И ночного портье в пансионе нет, миссис Бодли специально это подчеркнула. (Миссис Бодли вообще многое подчеркивала.) Придется поднять хозяйку с постели. О боже, какая мысль. Что подумает миссис Бодли, увидев постоялицу – растрепанную, забрызганную кровью? Она, должно быть, выглядит так, будто кого-то убила. Ее могут не впустить, оставить на улице, как бродяжку. Она беспомощно пожала плечами, глядя на Нивена, все еще стоящего на тротуаре. Он рассмеялся, видя ее затруднительное положение, и распахнул дверцу машины.

– Значит, в «Савой», мисс Келлинг? – сказал он.

* * *

И слава небесам, если честно. В «Уоррендере» ванная комната была в конце коридора, и Гвендолен пришлось бы до зари оттирать ванну от смытой с себя крови. Не говоря уже о том, что сказала бы миссис Бодли, если бы жиличке вздумалось наполнять ванну посреди ночи. Сантехника в «Уоррендере» работала пугающе шумно и, вероятно, разбудила бы Бедствующих, которые, по словам миссис Бодли, спали очень чутко. А единственной альтернативой были малопривлекательные обтирания холодной водой у себя комнате при помощи кувшина и таза.

А вот при номере в «Савое», напротив, была собственная теплая ванная комната с бесконечным запасом горячей воды, и, если бы Гвендолен и оставила там следы крови лондонского бандита, горничная, вероятно, и бровью бы не повела. Без сомнения, большие лондонские отели, в отличие от «Уоррендера», допускают некоторые вольности. В конце концов, разве не за это люди платят?

Гвендолен оглядела себя в напольном зеркале в спальне номера. Ну и зрелище! Троянки после разграбления Трои, должно быть, выглядели опрятнее. Прекрасное новое платье, которое она проносила всего несколько часов (но каких часов!), безнадежно испорчено. Нежный голубой шелк – когда-то цвета летнего неба – стал мокрой алой тряпкой; нижняя юбка тоже, поскольку Гвендолен промокла до нитки в крови того бедняги. Прелестные серебряные босоножки, которые подошли бы аркадской принцессе, теперь годились только для мусорной корзины. Гвендолен сняла испачканную одежду и обувь и положила в плетеную корзину для белья в ванной. Возможно, стоит оставить горничной побольше чаевых. С кем вы танцевали?

А и правда, куда делся констебль Кобб? Ваш партнер, похоже, бросил вас, как только запахло жареным. Нивен прав, это не по-джентльменски. Гвендолен могла только предположить, что Кобб испугался до полусмерти или – более великодушное объяснение – что он счел за лучшее не разрушать свою «легенду» и поспешил доложиться Фробишеру. Или, возможно, просто увильнул от оплаты счета в конце вечера.

Мужчина – Альдо – слава богу, не умер, во всяком случае, в ее дежурство: его увезли в машине товарищи. Они подчинялись невысокому хорошо одетому человеку, у которого судьба Альдо, кажется, вызывала двойственные чувства. Гвендолен слышала, как Нелли Кокер назвала его «Лука». Фробишер говорил, что «Аметист» кишит уголовниками, и Фраццини со своими людьми определенно подходил под эту категорию, хоть они и вели себя достойно по отношению к Гвендолен. Она выудила у них обещание отвезти раненого в больницу, в крайнем случае хотя бы просто посадить его у дверей и уехать. Большинство из этих людей, похоже, побывали на фронте, и один-два явно видывали полевой госпиталь изнутри. Они признали в ней медсестру, которой она когда-то была, как и она узнала в них бывших солдат. Оставалось надеяться, что Альдо не бросят в какой-нибудь канаве. (Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра…) Конечно, никогда нельзя предугадать, чем закончится дело.

После ванны (восхитительной) Гвендолен утонула в кровати, застеленной чудесным мягким бельем – несравнимо приятнее, чем в «Уоррендере». Она впервые в жизни спала обнаженной. Это ощущалось как бунт против заведенного порядка. Но что же надеть утром? Она предположила, что «Савой» относится к тем заведениям, где для постояльца могут купить нужные вещи. Персоналу отеля наверняка случалось выполнять и много более странные просьбы. Иначе останется только идти голой от Стрэнда до Найтсбриджа, как леди Годива, только без лошади. И без длинных волос, которыми можно было бы прикрыться, тоже. Вот это точно было бы нарушением заведенного порядка. И более того, вероятно, привело бы к аресту. Фробишеру пришлось бы прийти и освободить ее. Гвендолен представила себя обнаженной перед Фробишером и устыдилась. Хорошо, что он не умеет читать мысли.

Гвендолен закрыла глаза, опасаясь, что после треволнений вечера заснет не сразу, но, не успев полностью додумать эту мысль, погрузилась в умиротворяющее забытье.

Чти день субботний

– Не вижу ничего о драке, – сказала Бетти. Она, зевая, листала воскресные газеты, большую стопу которых еженедельно доставляли на Ганновер-террас. Бетти высматривала в колонках сплетен все, что могло касаться стычки в «Аметисте» в субботу вечером.

Воскресенья в доме Кокеров были неторопливы – день, когда все слезали с бешено кружащейся карусели, ведь даже ночным клубам нужно отдыхать.

– Не понимаю почему, – ворчала Нелли. – Если Британский музей может быть открыт по воскресеньям, почему нам нельзя?

– Мама, это все-таки разные вещи, – сказала Ширли.

– Нет, если уж открыто, так открыто, – сказала Нелли, – а закрыто, так закрыто.

Замечание, которое вообще не имело смысла.

– Не могу поверить, что это не попало в новости, – сказала Бетти.

Она отложила газеты в сторону и начала выскабливать ложечкой одинокое яйцо. Его пришлось варить самой, так как кухарка настаивала на выходных по воскресеньям. Кокеры редко утруждали себя тонкостями воскресного обеда, в отличие от других семей («ле ростбиф», как пренебрежительно называла это Нелли). Ростбиф был для пригородов, для парочек из Пиннера, а не для Кокеров. Кто хочет ростбифа, говорила Нелли, может пойти в ресторан. Конечно, посещение церкви в программу воскресенья тоже не входило. Кокеры все были язычники, хотя Нелли твердо намеревалась исповедоваться перед кончиной – в надежде, что это снимет с нее многочисленные грехи.

– Я думала, Вивиан Куинн был вчера вечером в «Аметисте», – сказала Ширли. – Неужели в его колонке совсем ничего нет?

– Нет, все о новой «Гаргулье», слава богу.

– Кто там был?

– Ноэль Кауард, Вирджиния Вулф, Гиннессы, Ротшильды – в общем, все. Наверняка новизна скоро приестся. Так всегда бывает. Столовая, кажется, по мотивам Альгамбры. Мама рассердится, она давно хотела сделать что-нибудь в арабском духе.

– Ароматы Аравии, – сказала Ширли.

– Не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки?[854]854
  У. Шекспир. Макбет. Акт V, сц. 1. Перев. Б. Пастернака.


[Закрыть]

– Как ты думаешь, у мамы на руках есть кровь? – задумчиво произнесла Ширли. Таким тоном она могла бы сказать: «Как ты думаешь, мама когда-нибудь была в Бродстэрсе?»

– В смысле, убийство?

– Убийство? – эхом отозвалась Китти с насеста у окна, где не спускала глаз с мужчины в саду. Он вернулся. Она прониклась чувством собственницы. Подумывала о том, чтобы спуститься и спросить, чего ему надо. Может, ее? Вероятнее всего, ему нужна Ширли, ее вечно осаждают поклонники.

– Не удивлюсь, если так, – сказала Бетти.

– Убийство? – повторила Китти.

– Когда речь о ней, я ничему не удивлюсь.

– Убийство? – снова сказала Китти и могла бы повторять это слово до бесконечности, но Бетти бросила в нее яичную ложку и попала точно в лоб.

Нелли и Эдит не было видно, но Рамзи наверху колотил по клавишам «ремингтона».

– Осваивает машинопись, – сказала Ширли.

– Хитро, – сказала Бетти. Она переключилась на яблоко, очищая его маленьким серебряным перочинным ножом. Она ела много фруктов, особенно если могла при этом использовать ножичек. Виноград ее не привлекал.

– Мы узнали еще что-нибудь об этой женщине? – спросила Ширли. – Той, что появилась из ниоткуда и спасла человека Фраццини? Она, вероятно, медсестра. Странно, что Нивен ее знает – он сказал «мисс Келлинг» и как-то странно себя повел. Она была вся в крови. Мне вспомнилась Медея.

– Правда?

– Ну или кто угодно из греков. Они всегда под конец по уши в крови.

Бетти не думала о греках, она думала о трагичной кончине прекрасного голубого платья. Из «Либерти». Она его узнала. Чуть не купила такое сама.

– Но спасла ли она его?

– Кажется, он был жив, когда его увозили.

– Ее зовут Гвендолен, – сказала Китти.

– Боже милостивый, – сказала Бетти, – у Китти новый идол.

– Откуда ты знаешь, что ее зовут Гвендолен? – удивилась Ширли.

– Спросила. – Китти пожала плечами.

Она обрела не идола, а героиню. Ведь, в конце концов, ей, возможно, снова понадобится спасение от похитителя. Возможно, от мужчины снаружи в «туфлях соответчика». Теперь он ей наскучил, и она оставила наблюдательный пост, чтобы намазать маслом еще порцию тостов.

– Как ты думаешь, – спросила Ширли у Бетти, – это была та женщина, которую ты видела в машине Нивена на светофоре, та, которую он катал?

– Она не такой типаж. Не из тех, кого катают, скорей из тех, кто возит каталку.

– Хитро.

Бетти беспокоилась не за раненого, а за ножик: она боялась, что его используют, чтобы выковырять пулю, и была рада, когда вместо этого им разрезали скатерть на бинты, а пуля осталась в груди раненого.

Длинная спираль яблочной кожуры змеилась в воздухе, не обрываясь. Бетти бросила ее через плечо, и они с Ширли вгляделись в нее, лежащую на ковре, словно древние гаруспики[855]855
  Гаруспики – жрецы в Древнем Риме, читавшие волю богов по внутренностям животных.


[Закрыть], что пытались извлечь смысл из потрохов.

– Думаю, это «С», – сказала Ширли.

– Может быть, «П», – сказала Бетти. – Знаю ли я кого-нибудь на «П»? Пол – тот американец, нефтяной магнат.

– Или «Л». Леонард, наследник Бригхаусов.

Открылась и закрылась входная дверь. Нивен.

– Что вы за ерундой занимаетесь? – спросил он, опускаясь на колени, чтобы приветственно потрепать уши Сторожу. Пес млел.

– Хотим вычислить суженого Бетти. Узнать, на какую букву начинается его имя, – сказала Ширли.

– Какие рациональные создания, – сказал Нивен. Он скормил яблочную кожуру Сторожу, прежде чем личность потенциального жениха удалось окончательно установить.

– Где ты был? – спросила Ширли.

– И куда ты идешь? – потребовала ответа Бетти, но Нивен щелкнул пальцами, выходя из комнаты и зовя Сторожа за собой. Оба вопроса он проигнорировал.

– Может, сварить яйцо и отнести Эдит? Или тосты поджарить? Это на нее не похоже – так долго киснуть.

В доме был замысловатый электрический тостер. В кухне на Ганновер-террас имелись все новейшие приспособления, большинство из которых, по-видимому, твердо намеревалось убить Нелли. Ее доверие к электричеству не шло дальше лампочек.

Бетти встала из-за стола и героически вызвалась:

– Я сделаю.

– Ты так добра, – сказала Ширли.

– Я такая.

* * *

Да, я заботливая сестра, подумала Бетти с тарелкой в руке, стуча в дверь больной. И продолжая стучать. Она осторожно открыла дверь – Эдит могла кусаться, если ее загнать в угол, – но сейчас та превратилась в жалкий ворох постельного белья.

– Уходи, – простонала она, когда Бетти подала приношение. – Засунь себе свои тосты сама знаешь куда.

– Она больна, – отрапортовала Бетти, вернувшись к Ширли. – А я-то столько сил положила на эти тосты.