Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 115 (всего у книги 241 страниц)
Глазированные специалитеты
За несколько месяцев до того, как Фреда сбежала в Лондон, ее легкомысленная мать Глэдис обзавелась воздыхателем, или «сладеньким», как прозвала его соседка. На самом деле ничего сладкого в мистере Птицесвисте (дурацкая фамилия!) не было, кроме его тортов. Он владел небольшой сетью пекарен и, ухаживая за Глэдис, потчевал ее своими так называемыми специалитетами: липкими ванильными слойками и приторно-сладкими «Французскими фантазиями». Он вечно твердил Фреде:
– Зови меня дядя Ленни.
Фреда на это не велась.
Мистер Птицесвист давал много опрометчивых обещаний – обручальное кольцо, дом на Маунт-стрит и прочее, – но пока ни одно из них не воплотилось в жизнь. Глэдис объясняла это тем, что Фреда очень грубая.
– Будь с ним поласковее, – предостерегала она. – Даст Бог, он станет твоим новым отцом.
Фреда считала, что отец ей совершенно не нужен, новый или какой другой.
Она была не вполне au fait[820]820
В курсе (фр.).
[Закрыть] (по выражению Дункана), как должен вести себя отец, но точно не так, как мистер Птицесвист. Тот умудрялся щипать, дергать и гладить Фреду даже чаще, чем ее щипали, дергали и гладили во время показов «Вязки». Он вечно звал ее посидеть у него на пухлых коленях или поцеловать его в усы, испачканные табаком. Конечно, она привыкла, что ее хватают руками. В прошлом году она играла Душистого Горошка в «Сне в летнюю ночь» в постановке любительской труппы «Раунтри», и актеры, игравшие Мастеровых, проходу ей не давали, но они на самом деле просто шутили, и их легко было отвлечь. А вот мистер Птицесвист никак не унимался.
По выходным он начал «оставаться на ночь», и Глэдис разыгрывала целый спектакль, готовя «гостевую комнату» – душную каморку без окон в задней части дома, – словно Фреда не догадывалась, что происходит у нее под носом. Стоило всем разойтись по своим кроватям, и Фреда слышала, как мистер Птицесвист крадется через холл в комнату матери, а после неприличного промежутка времени оттуда доносится его свинский храп.
* * *
Если не считать Ванду и Дункана – теперь потерянных для Фреды, – единственной ее подругой была Флоренс Ингрэм. Она ходила в ту же танцевальную школу, что и Фреда, но, увы, не блистала ни внешностью, ни талантом, и на отчетных концертах ее обычно задвигали в самый задний ряд. Такое пренебрежение не вызывало у нее зависти к звездным номерам Фреды. Напротив, она поддерживала подругу, чтобы та сияла еще ярче, и грелась в лучах ее славы. Однако Флоренс хорошо разбиралась в чувствах. У нее их было много, порой даже слишком.
Флоренс была добрая девушка, высокая, плотная и до изумления неуклюжая. За неповоротливость ее никогда не пускали танцевать в пантомиме на деревенской площади или вокруг майского шеста. Однако в прошлое Рождество обе девочки участвовали в постановке «Дика Уиттингтона и его кошки» в Королевском театре.
Они играли кошек. Не главную Кошку, а простых, рядовых кошек, подружек главной. Но в программке они значились. Фреда была Хорошенькой Кошечкой. Они исполняли номер под названием «Кошачий танец», хотя Фреда сомневалась, что хоть одна кошка на свете умеет бить чечетку. А еще они много умывались по-кошачьи – лизали лапы и приглаживали ими уши. Флоренс выпустили на сцену в роли Комичной Кошки – дородной, увесистой, чья неуклюжесть вызывала взрывы хохота в зале. Фреда услышала, как режиссер сказал костюмерше: «Ей и играть особо не надо». Бедная Флоренс!
Фреда провела с подругой немало часов, муштруя ее, чтобы усовершенствовать: учила держать спину прямо и ходить с книгой на голове (почти недостижимо), снимать при каждой возможности толстые очки с линзами, как донышки бутылок (что, увы, часто приводило к синякам), и держать рот закрытым, когда дышишь или ешь (что порой кончалось удушьем). По мнению Фреды, подруге было давно пора удалить аденоиды. Но одна знакомая матери Флоренс знала девушку, якобы истекшую кровью на операционном столе во время удаления аденоидов, поэтому Флоренс до сих пор не лишилась своих. «Истечь кровью» звучало для Фреды возвышенно-оперно. Она, конечно, была ценительницей оперы, успела много раз выйти (и выбежать, и выскочить) на сцену в массовке в постановках гастролирующих трупп, где по сюжету требовались дети.
Родители Флоренс, мистер и миссис Ингрэм, были состоятельные люди, Флоренс жила в большом особняке на Тадкастер-роуд, и Фреда тратила много времени на езду туда и обратно на велосипеде. У миссис Ингрэм была «приходящая» – то есть женщина, прислуга, – и в доме всегда пахло чистящими средствами: «Брассо», нашатырем и полиролью – ароматами, неведомыми в жилье Фреды в Рощах. Комнаты на первом этаже были отделаны дубовыми панелями до половины, а полы – из чего-то под названием «паркет»: прочные, блестящие, совсем не то что рваный линолеум дома у Фреды.
У Ингрэмов был невероятно плодоносный сад. «Сад неземных наслаждений», – называл его мистер Ингрэм и смеялся. Фреда угадывала, что он на что-то намекает. Он это любил. Особым театральным голосом цитировал Шекспира, Диккенса, Вордсворта: «Зима тревоги нашей позади. К нам с солнцем Йорка лето возвратилось…»[821]821
Первые строки «Ричарда III» У. Шекспира, перев. М. Лозинского.
[Закрыть] или «То, что я делаю сегодня, – это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал»[822]822
Заключительные строки «Повести о двух городах» Ч. Диккенса, перев. Е. Бекетовой.
[Закрыть]. Он выдерживал паузу в пару секунд, ожидая, поймает ли Фреда отсылку, а когда (неизбежно) становилось ясно, что нет, он объяснял. Должно быть, он целыми днями занимался тем же в частной школе для мальчиков, где преподавал. Это было невероятно скучно, но за допуск в размеренную домашнюю жизнь Ингрэмов приходилось платить.
Флоренс посещала школу для девочек при женском монастыре, потому что Ингрэмы были католики. Они удочерили Флоренс еще младенцем. Фреда много лет старалась облагородиться, чтобы Ингрэмы сочли ее столь же достойной удочерения, но они так и не клюнули.
Ингрэмы нашли ребенка через религиозное агентство по усыновлению, и девочку доставила к ним монахиня под покровом ночной тьмы. Флоренс подкинули на крыльцо католического монастыря, в метель, когда ей было всего несколько часов от роду. «Не напоминает ли это нам слегка „Оливера Твиста“?» – сказал мистер Ингрэм. («М-м-м», – промычала Фреда уклончиво. Она слышала название «Оливер Твист», но думала, что это такое печенье.)
«По крайней мере, не исключено, что мать Флоренс была католичкой», – сказала миссис Ингрэм, будто это смягчало грех отказа от ребенка. (Дункан называл католичество «поповскими бреднями», а про себя говорил, что «отпал», и Ванда фыркала со смеху: «Теперь это так называется?»)
Тайна собственного рождения – рождества – завораживала Флоренс. Откуда она взялась? Ей нравилось воображать, что Ингрэмы оберегают ее, укрывая от всего света, пока она не сможет заявить права на законное наследство. «Может, даже на трон где-нибудь», – размышляла она. Фреда не хотела развеивать надежды Флоренс, указывая, что та, скорее всего, просто была прискорбной ошибкой своей настоящей матери. («Дитя любви», – сказала Ванда, когда Фреда поведала ей о подруге. «Байстрючка», – прямолинейнее сформулировал Дункан.)
Она даже научила Флоренс ездить на велосипеде. На день рождения родители подарили той отличный дамский «Рэлей» с открытой рамой, которому Фреда ужасно завидовала, но так и не смогли заставить дочь сесть в седло. Флоренс училась целую вечность, шатко петляя из стороны в сторону, и Фреде пришлось врать родителям подруги, скрывая, сколько раз та упала. Но в конце концов Флоренс осилила эту науку, и теперь девочки могли вместе совершать долгие велосипедные прогулки – в Элвингтон, Болтон-Перси, а однажды, героически (там были холмы, а с холмами у Флоренс не ладилось), – аж до Брэндсби и обратно.
Как дочь сотрудника «Раунтри» (пусть и покойного) Фреда пользовалась множеством благ, предоставляемых щедрыми работодателями: рождественские елки, бассейн в Йерсли, спортивные дни, летние гулянья, любительские спектакли. Фреда всегда ухитрялась протаскивать с собой Флоренс. Казалось бы, Ингрэмы должны быть благодарны Фреде, но… «Они считают, что ты меня с пути сбиваешь», – сказала Флоренс, со смаком посасывая лакричный шнурок, когда они прогуливались по крепостной стене. Фреде нравился вид на Йорк со стен – город будто превращался в музей и открывал все свои тайны; совсем не то что на уровне земли в тесном сплетении древних улочек.
Несмотря на опасения насчет Фреды, Ингрэмы все же терпели ее дружбу с дочерью, потому что иначе у той вообще не было бы подруг. «К сожалению, Флоренс умом не блещет», – подслушала однажды Фреда слова миссис Ингрэм. Это правда, Флоренс не отличалась быстротой соображения и страшно медленно осваивала новое – например, игру в карты. Фреда пыталась научить ее играть в рамми, но без толку. Флоренс любила «Снап», потому что Фреда нарочно ей проигрывала. Хотя порой ждать, когда Флоренс наконец сообразит, что карты совпали, и радостно выкрикнет «Снап!», было мучительно.
– В карты? – удивился мистер Ингрэм. – Вы что, играете на деньги?
Конечно же нет! Если бы они играли на деньги, Фреда уже давно опустошила бы голубую стеклянную копилку Флоренс.
– Хм, – произнес мистер Ингрэм. Казалось, он никогда не верил ни одному слову Фреды, хотя она изо всех сил старалась быть честной с Ингрэмами.
«Я осуждена судом общественного мнения», – думала Фреда, цитируя одно из любимых выражений Дункана.
* * *
Однажды мистер Птицесвист застал Фреду врасплох, подкравшись сзади на кухне, пока Глэдис бегала к мяснику за полукопченой колбасой, которую ее возлюбленный желал вложить в свой обеденный сэндвич. Фреде чудился тут некий двусмысленный подтекст, но подробности от нее ускользали. Какой бы ни была Фреда внешне – развитые формы, «грубость», апломб, – заглянув в самую глубь ее души, можно было найти лишь невинность.
В тот день Фреде велели мыть посуду после завтрака, и она, чтобы скрасить это нудное занятие, пыталась одновременно стоять на пуантах. Она так сосредоточенно удерживалась на носочках, отдирая мочалкой кастрюлю из-под овсянки, что не замечала мистера Птицесвиста, пока его щетинистые усы не кольнули ей шею, а пухлые ручонки не зашарили по всему телу, будто он, подражая Зевсу, превратился в осьминога.
– Ну же, Фреда, будь умницей для дяди Ленни, – горячо пыхтел он ей в ухо.
Он издал хриплый стон экстаза, когда одно из щупалец наткнулось на уже ощутимую грудь, а потом, менее восторженно, охнул, когда острый локоток Фреды врезался ему в ребра. Она сделала отработанный пируэт и ловко двинула коленом ему в «висюльки», как называла их Ванда. Она объяснила Фреде строение мужского организма, когда девочка была еще совсем юной, но используемые Вандой словечки скорее запутывали, чем способствовали пониманию, и так уже затрудненному лебедями и муравьями. Термин, который предпочитал Дункан, – «снасть» – был еще менее полезным.
Мистер Птицесвист, согнувшись от боли, прошипел Фреде: «Ах ты сучка» – ровно в тот миг, когда очень своевременно вошла Глэдис, возвестив о прибытии колбасы, словно в плохо написанном фарсе.
Осьминог изложил свою версию событий: Фреда набросилась на него без причины, будто бешеная кошка, выпустив когти. Фреда не удивилась, когда мать не проявила интереса к ее объяснениям, а только отругала и велела идти к себе в комнату и там хорошенько подумать о «своем будущем в этом доме!».
Лежа на кровати в аккуратной позе, подобно каменной фигуре на крышке гробницы в соборе, разглядывая облупившуюся побелку потолка, Фреда гадала, почему мать, обычно такая ленивая, не отправила за колбасой ее. Зачем оставила наедине с мистером Птицесвистом? Неужели Фреда стала приманкой, чтобы раздразнить его вянущий аппетит? Вроде сластей или пирожных, вроде мятой шоколадной конфеты с апельсиновым кремом с конвейера «Раунтри». По щеке медленно скатилась слеза. Фреда промокнула ее платком Ванды. Тот пах «Хабанитой» и навевал мысли о подруге.
Фреда вздохнула, села и достала из ящика прикроватной тумбочки колоду карт Дункана. Перехлестывая карты (это занятие всегда действовало на нее утешительно), она и впрямь, как было велено, задумалась о своем будущем в этом доме. Сдавала снизу, жульническим приемом, которому научил ее Дункан. Из колоды выпорхнула пиковая дама, и Фреда засунула ее обратно. Она не сочла даму пророческой картой. Карты – это всего лишь бумажки с картинками и цифрами, не более того.
Что же до «будущего в этом доме» – Фреда решила, что, возможно, у нее такового нет.
* * *
Побег в Лондон – не первое, что пришло в голову Фреде при раздумьях о будущем. Сперва она собиралась присоединиться к бродячему цирку. Никаких цирковых умений у нее не было, но неужели так уж сложно повисеть на трапеции, пройтись по канату или даже постоять на спине скачущей по кругу лошади? В конце концов, у нее отличное чувство равновесия. Пожалуй, ее больше привлекали сверкающие, переливающиеся костюмы, чем сами номера, но это не имело значения, поскольку, увы, в городе не было никакого цирка и Фреда не представляла, где его искать. За неимением цирка пришлось положиться на весьма ненадежную страховку в лице родни.
У Фреды была сводная сестра от первого брака отца – затаившая обиду дочь по имени Сисси. Она уже вошла в подростковый возраст, когда Глэдис заарканила их отца. Вскоре Сисси уехала во Францию, в сестры милосердия на фронт, и больше в их дом не вернулась.
– Скатертью дорога, – сказала Глэдис.
Теперь Сисси была замужем, с кучей детей и жила на другом конце города. По словам Глэдис, у Сисси были «замашки не по положению». Фреда считала, что это хорошо, – как еще возвыситься над жалким прозябанием?
Фреда однажды подслушала, как Сисси сказала Глэдис, что Фреда – «выпендрежная соплячка». Приговор сестры больно ранил. «Я не соплячка, просто необычайно уверена в себе», – думала она, отрабатывая port de bras[823]823
Движение рук (в балете).
[Закрыть] и наблюдая за собой в узкое трюмо. В зеркале отражался и туалетный столик, где гордо красовались ее многочисленные кубки за танцевальные конкурсы. И за плавание брассом – она всегда побеждала на соревнованиях «Раунтри» в бассейне Йерсли. Фреда гордилась своими достижениями – особенно потому, что больше, похоже, никто ими не гордился, кроме Флоренс, которая неизменно болела за подругу с трибун.
* * *
– Переехать к нам? – с сомнением повторила Сисси. – Понимаешь, Фреда, у нас не то чтобы много места – всего три спальни, а нас уже шестеро.
Сестра Фреды жила в новом полуотдельном доме в Эйкоме. Фреде казалось, что места в нем более чем достаточно.
Фреда примостилась на краешке стула у кухонного стола, чинно скрестив лодыжки и выпрямив спину. Она следила за своими манерами, старательно удерживая на лице улыбку и пытаясь не выглядеть «выпендрежной соплячкой» (эти слова до сих пор саднили). От безнадеги Фреда решила сыграть роль милой младшей сестренки.
– Я могла бы помогать тебе с детьми. Ну, в качестве платы.
Фреда не могла даже припомнить имен всех детей Сисси. Старшую звали Барбара, в этом она была почти уверена. Сейчас Барбара была в школе. Еще двое – близнецы – играли с деревянными кубиками на линолеумном полу в кухне. Будь они котятами, Фреда бы их обожала, но, увы, на котят они совсем не походили.
– Я ведь все-таки их тетя, – сказала Фреда, одаривая близнецов благожелательной улыбкой в попытке изобразить тетушку, хотя, сказать по правде, она была мало знакома с тетями как таковыми. – И я могу спать где угодно. Хоть на диванчике в гостиной, например.
Она склонила голову набок, стараясь излучать обаяние.
Сисси неловко жонглировала, заливая заварку кипятком из тяжелого чайника и при этом удерживая на бедре брыкающегося младенца. («Бобби», – напомнила она Фреде.) Похоже, и чай, и ребенок были в опасности.
– Подержишь его? – попросила сестра.
Без особой охоты Фреда протянула руки к столь же противящемуся Бобби, который громко запротестовал. Какой капризуля! Фреда крепко ухватила его и после недолгого перетягивания на манер каната сумела оторвать от матери.
– Я буду вроде квартирантки, – сказала Фреда, кое-как кантуя ноющего, ерзающего Бобби. Она вспомнила Дороти, куклу, которую Ванда таскала во время показов «Вязки». С куклой гораздо проще. Интересно, где Дороти сейчас и (более насущный вопрос) как Ванда справляется с материнством? Грэнтем. Знай Фреда, где это, отправилась бы туда прямо сейчас, сдалась бы на милость Ванды, мягкой, как кроличий мех, хоть с ребенком, хоть без.
– Ну, Сисси, я совсем ненадолго, – не унималась Фреда, – только пока огляжусь и решу, что делать дальше. – Она слышала умоляющие нотки в собственном голосе и ненавидела себя за это.
– Мне на самом деле не нужна помощь, – невозмутимо сказала Сисси. Она из тех женщин, в которых материнство заложено природой, как святость, подумала Фреда. Какой контраст с ее собственной матерью.
– К тому же, даже если ты поживешь у нас какое-то время…
Казалось, Сисси прикидывает, нет ли у них шкафа или сундука, куда можно запихнуть сводную сестру. Словно куклу в коробку или чемодан, подумала Фреда. Неожиданно для себя она ощутила родство с Дороти.
Она смотрела, как Сисси водружает чайник обратно на плиту, и думала: «У нас в жилах течет одна кровь, разве это ничего не значит? Неужели поздно вспомнить, что мы семья?» На Фреду вдруг накатила внезапная, непривычная слабость.
– Ладно, теперь давай попьем чаю, – сказала Сисси. – Можешь положить Бобби.
Фреда с облегчением опустила Бобби на коврик, и он лежал на спине, дрыгая руками и ногами, как перевернутый жук, а Сисси разливала чай и раскладывала сконы. Глэдис никогда не пекла. Мистер Птицесвист обеспечивал ее неиссякаемым запасом тортов, которые Фреда из принципа отказывалась есть. При мысли о мистере Птицесвисте и его «специалитетах» она поморщилась. Конечно, Фреда могла бы рассказать Сисси о похотливых поползновениях мистера Птицесвиста, но она привыкла, что в чужих грехах обвиняют ее, и подозревала, что случай с блуждающими щупальцами осьминога не станет исключением.
– И тебе все равно придется найти работу, – сказала Сисси. – Зарабатывать на жизнь, – добавила она, будто Фреда могла не знать, что это такое. – Удивительно, что тебя не привлекла шляпная мастерская. Я думала, это довольно творческое занятие. Может, моя подруга Гвен устроит тебя в библиотеку.
– В библиотеку? – эхом откликнулась Фреда, не в силах скрыть ужас в голосе. Библиотека – самое смертельно-тоскливое место на свете.
– Да, в библиотеку, расставлять книжки на полках или что-нибудь в этом роде.
– Я не очень-то люблю читать, – сказала Фреда.
– Чтобы поставить книгу на полку, необязательно быть книгочеем, – укоризненно сказала Сисси. – Надеюсь, ты умеешь читать?
– Да, конечно. – Какая наглость! Фреда, между прочим, осилила всю книгу греческих мифов, от корки до корки.
Близнецы начали швырять друг в друга деревянными кубиками. Один угодил Бобби по голове, и тот разразился воплем, пронзительным потусторонним звуком, который можно было бы использовать как оружие на войне. Враг сдался бы немедленно. Сисси лишь рассмеялась и, подхватив Бобби, сказала: «Нечестивым же нет покоя» – люди вроде нее всегда что-нибудь такое говорят. И поговорка-то была глупая, по мнению Фреды. Покой нечестивых как раз ничто не нарушает, они живут себе – не тужат, праздно попивая херес, выдержанный в дереве, да поедая эклеры и глазированные булочки.
– Пойдем, – сказала сестра, – поможешь мне забрать Барбару из школы.
Племя бедуинов, готовясь пересечь пустыню с караваном верблюдов, наверное, собиралось менее тщательно, чем Сисси со своим выводком.
– Знаешь что, – сказала Фреда посреди этих нескончаемых сборов, – мне пора домой, мама будет волноваться, где я пропадаю.
– Да неужели? – скептически отозвалась Сисси. Помявшись, она добавила (без особой убежденности, как решила Фреда): – Слушай, если ты и правда хочешь у нас пожить, наверное, ты сможешь разместиться в одной комнате с Бобби.
Король-рыбак
Как ни странно, за все годы службы в полиции Фробишеру ни разу не довелось побывать в Дыре Мертвеца – так называли морг под Тауэрским мостом. Из-за течений на этом отрезке Темзы плывущие по реке трупы цеплялись за опоры моста, и их вылавливали баграми и временно хранили в Дыре Мертвеца. Некоторые выловленные утопленники погибли случайно, обычно по пьяни, иногда это были жертвы убийств, но многие – самоубийцы. Фробишеру доводилось иметь дело с неудачливыми самоубийцами – его жена относилась к их числу.
Сегодня река была вялой и коричневой, с нескончаемой флотилией барж и лодок – торговая артерия города. Никакой сирени. Ни аромата цветущих лип или свежескошенного сена – лишь зловоние смрадного мегаполиса. Фробишер чувствовал, как его душа съеживается.
Морг оказался на редкость безрадостным местом, пропитанным нездоровыми речными испарениями. Каменные ступени вели от Темзы к маленькой бетонной площадке, на которую втаскивали тела. Открытый тоннель за платформой, куда их потом переносили, отзывался влажным унылым эхом, блестящий белый кафель напоминал обстановку мужского туалета и был начисто лишен всякого сочувствия. Дверца в стене вела вниз, внутрь опоры моста, в сырой вонючий закуток, где мертвецов хранили до отправки дальше. Мало того что ты умер, так еще и угодить сюда… Фробишер содрогнулся.
Но девушки, утонувшей или какой другой, тут не оказалось. Служитель, которого пришлось вытаскивать из какой-то норы, где он отсиживался в отсутствие клиентов, сообщил:
– Ее увезли в Саутворк.
* * *
Фробишер пересек реку по Тауэрскому мосту в потоке понурой толпы. Он ощущал ауру страдания, которая, словно миазмы, исходила от людей. Война их доконала – а может, то была его собственная внутренняя мрачность. Порой ему казалось, что многовековая история Лондона физически давит на макушку. Его тянуло в открытые поля и светлые леса юности. Он вырос среди лошадей. Его дядя был местным кузнецом, а отец – пахарем. Недавно Фробишер поймал себя на мысли о том, какой была бы его жизнь, пойди он по стопам отца, – брел бы молча по борозде за тяжеловозами, выдыхающими пар в морозный воздух. Вместо этого ему дали образование – стипендию в гимназии в городке по соседству. И каждый день, в любую погоду ему приходилось топать пять миль туда и столько же обратно.
Теперь он с радостью сменил бы книги на звон упряжи могучих саффолков и туман, встающий над землей ранним утром. С этим пора завязывать. Он тонет в ностальгии. Его пугало, что в последнее время он постоянно ударяется в мрачные раздумья. Они были почти как приступы болезни.
– Старший инспектор?
– Да.
* * *
В саутворкском морге трупов хватало, но юных утопленниц не нашлось. В отличие от Дыры Мертвеца, здесь Фробишер не раз побывал за годы службы. Морг располагался на месте старой тюрьмы Маршалси, знакомой Диккенсу.
– Крошка Доррит, – сказал Фробишер служителю морга, на что тот ответил без тени юмора:
– Таких тут нет, начальник.
Фробишер вздохнул.
Ни Эми Доррит. Ни какой бы то ни было девушки-утопленницы.
– Загляните на Сноу-Хилл, – без особого энтузиазма посоветовал служитель. И еще неуверенней: – Или в Кью.
Инспектор двинулся дальше. Как ни претило ему сидеть в конторе – прикован к столу, как Прометей к скале, и его печень клюют бюрократы, – это бессмысленное шатание отнимало время. Вот бы кто-нибудь – ну хоть тот же Бэрд – изобрел переносной телефон. Куда полезней телевизора.
На Сноу-Хилл утопленницы тоже не оказалось. Ее нигде не было. Конец пути совпал с началом – она обнаружилась в маленьком морге полицейского участка на Боу-стрит.
Обратный проход вдоль набережной навел на инспектора тоску. Он не мог отделаться от странного предчувствия, что пропавшие девушки Гвендолен Келлинг – предвестницы чего-то. В лондонском воздухе веяло злом.
* * *
Фробишер внимательно осмотрел девушку, лежавшую на мраморном столе. Тощая малышка, навеки застрявшая в юности, она уже не станет старше: ее жизнь затушили, подобно огоньку свечи. Нагая и беззащитная, как в день появления на свет. Каштановые волосы, еще влажные. Маленькие грудки, как формочки для кексов, вуаль веснушек на теле, не смытая речной водой. Могли бы и прикрыть ее чем-нибудь, – Фробишер поморщился от такого неуважения к мертвым. Осторожно приподнял веко. Сколь бы безжизненным ни казался труп, Фробишер вечно опасался, что покойник внезапно дернется, если его потрогать. На Фробишера уставился мутный карий глаз. Точно мертва.
Одежду с нее сняли и аккуратно сложили у ног. Платье, белье и одна туфля, серебристая. Из тех, в каких девушки ходят танцевать. Платье легкомысленное, блестящее, будто она возвращалась с вечеринки, но это мало что значило: весь Лондон – одна нескончаемая вечеринка. Следы помады на губах говорили, что в реке девушка пробыла недолго. Учитывая фазу прилива, вряд ли она уплыла далеко от того места, где попала в воду. Документов, конечно, никаких. На щеке здоровенный синяк, как сирень в пору цветения. На тонкой цепочке на шее – маленький серебряный медальон.
Явился полицейский врач Уэбб с трубкой в зубах.
– Гадал, куда вы запропастились, Фробишер, – сказал он. – Девчонка уже несколько часов на столе.
– Вы изъясняетесь, как рыботорговец, – буркнул Фробишер, не утруждаясь любезностями. Уэбб ему не нравился. Бойкий тип, «переполнен собственной важностью», как сказала бы давно покойная матушка Фробишера.
– А вы тогда, выходит, рыбак.
– Она утонула? – сухо осведомился Фробишер.
«Она утонула» – так называлась картина, которую он где-то видел, не мог вспомнить художника – Милле или Уоттс, кто-то в этом роде[824]824
«Found Drowned» (1850) – картина художника-символиста Джорджа Фредерика Уоттса, вдохновленная стихотворением Томаса Худа «Мост вздохов» (1844).
[Закрыть]. Еще одна падшая женщина. Да-да, он ходил в картинные галереи, это была передышка от самых омерзительных аспектов его работы, необходимая, чтобы не сойти с ума. Инспектор и сам баловался акварелью. Любительские опыты, которые он никому не показывал. Его вкус не склонялся ни к классике, ни к авангарду, а тяготел к романтизму, даже сентиментальности. Еще одна вещь, которую не стоило афишировать на Боу-стрит.
– И да и нет, – ответил Уэбб. Он указал на небольшую рану на шее девушки. – Сонная артерия. Нож. Маленький.
– Хоть и маленький, а хватило, – заметил Фробишер.
– Думаю, она потеряла сознание до того, как оказалась в реке, но в легких есть вода. Так что она утонула прежде, чем истекла кровью. Вода слишком холодная, в ней долго не протянешь. Температура тела быстро падает, мы называем это «гипотермия». Одного холода хватило бы, чтобы ее убить. Что так, что эдак, у нее шансов не было.
Фробишера затошнило. Уже и время обеда миновало, а он так и не поел. Дома в Илинге его ничего не ждало. На Лотти накатил очередной приступ меланхолии. Неподходящее слово для почти кататонического состояния, в которое она регулярно впадала.
– Третья женщина за месяц, – сказал Уэбб.
– Четвертая, – поправил Фробишер. – На прошлой неделе в Ричмонде выловили еще одну. Думаю, самоубийство.
Он поднял туфельку и осмотрел ее.
– Только одна?
– Да.
С помощью Уэбба Фробишер снял с шеи девушки медальон. Внутри обнаружилась фотография женщины, не пострадавшая от воды. Должно быть, мать. На другой створке можно было бы ожидать снимок отца, но там красовалась слегка нечеткая собачья мордочка, вроде бы терьер. Почему-то пес опечалил инспектора больше, чем мать. Может, стоит завести собаку для Лотти? Какого-нибудь спаниеля или йоркширского терьера – вдруг это ее развеселит? Любит ли она вообще собак? Фробишер понятия не имел. Он едва знал собственную жену с ее уклончивой душой, нежеланием присутствовать. Все мальчишеские годы у него была собака, колли с их фермы, по кличке Дженни. Он старался о ней не вспоминать. Обстоятельства ее смерти (отрава, предназначенная воронам) омрачили его идиллическое детство.
Размышления вернули его в Шропшир. Он бы что угодно отдал за возможность пройтись лугом в разгар лета или послушать рассветный хор птиц в лесу! Он вздохнул. Надо с этим завязывать. Опять он утопает в ностальгии. Неудачная метафора.
Он сунул медальон покойницы в карман.
– Попрошу кого-нибудь поспрашивать в лондонских ювелирных, мало ли.
– Иголка в стоге сена, – пренебрежительно отмахнулся Уэбб. – Кстати, она virgo intacta[825]825
Нетронутая девственница (лат.).
[Закрыть], – добавил он. – Если вам вдруг интересно.
Фробишер в последний раз посмотрел на девушку. «В глазах мутится. Ей лицо закрой! Да, молодою умерла она…»[826]826
Из пьесы Джона Уэбстера (1578–1634) «Герцогиня Мальфи» (акт IV, сц. 3), перев. П. Мелковой.
[Закрыть]
– Да прикройте же ее, ради бога! – рявкнул он.
* * *
– Вернулись, сэр? – приветливо спросил дежурный сержант.
Ну конечно, подумал Фробишер. Он отомстил мне за подгоревший бекон, отправив искать ветра в поле. Фробишер не доставил сержанту удовольствия лицезреть его разочарование от бессмысленно проведенного утра.
Вместо этого он довольно резко сказал:
– Сержант, пошлите кого-нибудь за констеблем Коббом. У меня для него особое поручение.
