Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 208 (всего у книги 241 страниц)
Она кивнула, следя за тенями, игравшими на стеклах особняка.
– И помни, что далеко не все способны уследить за ходом твоих хаотичных мыслей.
Никки не вполне понимала, что он имеет в виду, но промолчала. Тени на оконных переплетах теперь собрались вместе, напоминая четыре трепещущих крыла.
– У тебя есть два дня на выработку стратегии. Маде Кабибарта, директор фабрики в Джакарте, знает о твоем приезде. Я разговаривал с ним, и он проявил интерес к моим словам, но он не знает истинной цели твоего визита и того, какое заманчивое предложение ты ему везешь.
Петер де Бур протянул ей папку с делом, в которой на фотографии Маде Кабибарта предстал невысоким, желтовато-коричневым, одутловатым мужчиной в праздничном одеянии с шафрановым кушаком и пестрым головным убором. Он стоял с настороженным взглядом, неся за плечами груз десятилетий власти и богатства, в окружении темнокожих яванцев в мусульманских шапочках. «Хочется верить, что это фото не передает его сути полностью», – подумала она и принялась читать его досье: образование, увлечения и планы сменить жену на местную королеву красоты.
– Сегодня во второй половине дня секретарь Роба Слоотса предоставит тебе всю необходимую информацию о структуре обувной фабрики Кабибарты, их сотрудничестве с «Каказ» и общих инструкциях консульства относительно тонкостей ведения торговли с индонезийцами. Кроме того, секретарь Роба Слоотса будет в твоем распоряжении до конца дня и на протяжении всех выходных, если возникнет необходимость.
Ты можешь позвонить в «СофтГоу», если что-то понадобится. Они подготовили техника и его ассистента, которые помогут тебе со всеми практическими вопросами и возможной подгонкой образцов обуви, которые ты возьмешь с собой.
В понедельник утром ты должна явиться сюда в кабинет с готовым планом действий и убедить меня в том, что я поступаю правильно, договорились? – Он внезапно замолчал. Мелкие морщинки в уголках его глаз располагали к откровенности и внушали доверие. – Ну и что ты думаешь обо всем этом? – спросил он.
Никки на секунду посмотрела в окно. Тени двигались и сливались воедино. Мягкие порывы ветра ласкали ее лицо. Легкий ветерок шевелил занавеску, принося прохладу. Ослепительно красивое насекомое скользнуло над подлеском острова Серам, знаменуя новую жизнь. Вот что предстало ее взору.
Она повернулась к темно-синим глазам, которые соединяли воедино прошлое и настоящее и рушили ее защитную броню. – Все будет хорошо, – твердо сказала она и кивнула. Ветки деревьев за окном замерли, как и блики света на стекле.
– Заодно и прах моей мамы вернется домой, – добавила она.
Глава 13
Петер изрядно походил из угла в угол по кабинету. В приемной Линда Якобс стучала по клавишам компьютера. Кофе еще дымился. Он схватил газету и стал торопливо просматривать ее, чтобы отвлечься от мыслей.
Шел понедельник, 9 сентября 1996 года, и ООН была парализована. Иракцы ни на йоту не сдвинулись с курдских территорий, и никто не принимал всерьез угрозы Совета Безопасности, даже послы при ООН; никто не горел желанием давать комментарии, и менее всего – Саддам Хусейн. Две сотни иракских курдов, связанных с ЦРУ, несколькими днями ранее были окружены в Салахуддине на севере Ирака, а сотня из них была арестована и расрасстреляна при взятии Арбиля, где находилась база ЦРУ. «Мы поможем тем, кто с нами сотрудничал», – приводились слова Клинтона внизу страницы, без указания конкретных адресатов.
Сейчас в Персидском заливе на кону стояло гораздо больше, чем просто стабильность. Значительно больше. Европейское сотрудничество давало трещины, а среди стран, предоставивших контингенты для миротворческих сил в Югославии, не было согласия. Германия настаивала на санкциях, но Франция выступала против. Италия по привычке заняла удобную и безопасную позицию посередине. «США не принимают чью-либо сторону в этом конфликте!» – заявил под сильным давлением председатель Объединенного комитета начальников штабов США генерал Джон Шаликашвили, пока Клинтон тем временем набирал очки в опросах общественного мнения. Даже верные сторонники республиканцев больше не верили, что Боб Доул сумеет провести снижение налогов.
Это была цирковая арена невиданных масштабов.
Петер отшвырнул газету.
Все выходные Хелен была на удивление рядом, изливая на него поток щедрости и ласки.
Они словно в порядке эксперимента гуляли, держась за руки, и кормили друг друга сладкими пончиками поффертьез, совсем как подростки. Она рассуждала об их совместном будущем, будто оно уже было предрешено, а затем в череде почти ритуальных жестов гладила его лицо, мурлыкала как кошка, смеялась, пела, то манила его к себе, то ускользала прочь в этой бесконечной, дразнящей игре.
И вот снова наступил понедельник. Хелен уехала домой ночью, и пустота, оставшаяся после нее, не тяготила его.
Петер де Бур посмотрел на часы. Не прошло и часа с тех пор, как Никки Ландсаат посадили в такси до Схипхола. Она выглядела заспанной и взволнованной, когда вошла в его кабинет в пять минут седьмого утра, но ее предложения оказались вполне дельными.
Линда Якобс проверяла погоду в Джакарте через интернет, а Аннеке Янссен пудрила побитое лицо Никки Ландсаат, уверенной рукой профессионала восстанавливая тот золотистый оттенок кожи, которым природа одарила эту девушку. Ни одна из них не нашла повода расспросить о причинах расплывающихся кровоподтеков.
Когда позже Петер изложил руководству свое решение о том, что фирму в многомиллионной сделке на другом конце света будет представлять практически неопытная стажерка, никто не выказал восторга.
Магда Баккер сомневалась, что «девчонка» сумеет придерживаться намеченного плана, а Томас Клейн позволил себе назвать Петера сумасшедшим и в том же духе, вполне предсказуемо, выдвинул кандидатуру Маттейса Бергфельда как более подходящую для этой задачи.
После собрания Томас Клейн отступил к дальней стене кабинета с угрюмым взглядом. – Не думаю, что Бенджамин Холден обрадуется, если ему расскажут, как ты доверяешь будущее «СофтГоу» неопытной девчонке. Как ты вообще представляешь себе, что двадцатисемилетняя соплячка будет вести переговоры о поглощении компании стоимостью в десятки миллионов с капризным владельцем фабрики, который старше ее в два раза? С чего ты взял, что мусульманин с Явы вообще станет разговаривать с женщиной? Если хочешь знать мое мнение, с Никки Ландсаат во главе у нас нет ни единого шанса, ничего не выйдет. Он выставит ее за дверь задолго до того, как она успеет выдать все свои глупости!
Последнее слово эхом отозвалось в кабинете, прозвучав как личное оскорбление, но Петер спокойно выдержал его неодобрительный взгляд. – Маде Кабибарта – индуист, Томас. Балийский индуист, а это меняет дело. У балийских мужчин нет трудностей с ведением деловых переговоров с женщинами.
– Ой, да ладно тебе, Петер, что за ерунда? Ты понизил Маттейса за то, что он был дотошен и осторожен, какими нам и надлежит быть, и я считаю это решение сомнительным. А теперь ты закрываешь глаза на все то, чему нас учил, и надеешься, что время чудес еще не прошло. По-моему, такое отношение губительно для компании.
– Чушь! – Он твердо посмотрел на Томаса Клейна. – Не забывай, что твой обожаемый ассистент едва не выбросил в помойку одиннадцать с половиной миллионов гульденов.
Крупный мужчина в ответ лишь покачал головой. Разумеется, его было не пронять.
– То дело мы спасли, а теперь играю я, а не Маттейс. Так честнее, не согласен?
Томас Клейн прищурился: – Я узнаю этот блеск в твоих глазах, Петер, и знай, что мне он совсем не нравится.
– Что ты имеешь в виду?
– Точно так же ты выглядел, когда вернулся из Штатов с Келли на буксире.
– Вот как? – Петер почувствовал, что этот удар попал точно в цель. – На что ты намекаешь?
Клейн редко раскрывал карты. Сейчас его лицо покраснело. Не от скрытого раздражения и не от вспыхнувшей настороженности – оно просто стало красным.
Петер постоял мгновение, обдумывая вопрос. – Ты намекаешь, Томас, что у меня здесь двойной интерес и я положил глаз на Никки Ландсаат? – спросил он.
– Среди руководства ходят слухи. Роб Слоотс напомнил всем нам, что в прошлом году обанкротился гигантский «Бэрингс Банк» только потому, что наивные боссы отправили зеленого юнца в Индонезию и Сингапур вести их дела.
– Роб Слоотс утверждает, что я наивен?
Он пожал плечами: – Ван дер Хаут посмеялся над некоторым сходством имен.
– Что ты имеешь в виду?
– Придурка, который пустил «Бэрингс Банк» ко дну, звали Ник Лисон. Ник Л. и Никки Л. – немного пугающе, не так ли?
– Гораздо более пугающе то, что мои сотрудники пускаются в мистические сравнения вместо того, чтобы поддержать молодого коллегу.
– Ой, забудь. – Клейн повернулся к стене. – Послушай, Петер, может, все-таки вернешь Маттейса в руководство? Он отлично помогает разгрузить дела.
– Нет, Томас, не верну.
Он задумчиво кивнул: – А Хелен знает, что ваши отношения подходят к концу?
Петер сделал пару шагов к Клейну: – Закрой тему!
– Ладно. – Его тон стал тише, но губы все еще выражали крайнюю провокацию. – Но разве это не правда, что Хелен тоже скоро окажется выброшенной за борт?
– Тоже?.. Послушай, что за каша у тебя в голове?
– Послушай, Петер, у нас проблемы. У нас серьезное дело, так? Кое-какие американцы рассчитывают озолотиться на том, что ты в свое время не уберег собственную жену – именно так они на это смотрят. И сейчас ты снова что-то затеваешь, я это отчетливо чувствую. – Он позволил себе усмехнуться. – Но момент, поверь мне, не самый подходящий. Не лучше ли тебе остыть?
Клейн медленно вздохнул, его глаза стали бульдожьими. Коротко подстриженная, аккуратная седеющая щетина придавала лицу выражение несокрушимой решимости и авторитетности.
На мгновение Петер опешил. Если Томас Клейн и вправду был на содержании у «Лоусон и Миннивер», то свою игру он вел чертовски искусно. – Сделай одолжение, не вали все в одну кучу, Томас, ладно? Мне не в чем винить себя касательно гибели Келли, заруби себе это на носу. И в любом случае, ты не получишь Маттейса обратно в руководство, как бы тебе этого ни хотелось. Что же касается Никки Ландсаат, то она выполняет поручение всей компании, а потому имеет право на полную поддержку и доверие каждого сотрудника. – Он положил руку на плечо Клейна, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки, какая прохладная у того кожа. – А мои отношения с Хелен тебя не касаются.
В доме в Харлеме по-прежнему пахло Хелен. Диванные подушки все еще сохраняли ее форму.
Он открыл пару окон, чтобы хорошенько проветрить комнаты, ослабил галстук и вышел из гостиной.
Яркий свет заливал квартиру Мари тен Хаген, мягко ложась на стены. Она сидела наготове в своем углу – вероятно, уже не первый час – и явно постаралась привести себя в порядок. Ее глаза были подведены карандашом, отчего они казались яркими на бледном лице, шкатулка с украшениями стояла открытой. Пузырьки с таблетками на время убрали с глаз долой.
– Иди сюда, Петер! – Ее протянутая рука на секунду зависла в воздухе, а затем задрожала и опустилась, лишенная последних сил. Петер взял ее за руку, пытаясь избежать ответной нежности.
– Сегодня я отправил сотрудника в Джакарту, Мари.
Она вздрогнула с легким опозданием, едва заметно. – О, Сукарно-Хатта! – воскликнула она.
– Да.
Она тихо рассмеялась. – Аэропорт в Джакарте! Сукарно-Хатта. Ты можешь уловить его запах?
Петер кивнул. Она ни разу в жизни не видела этот аэропорт, но Индонезию знала лучше многих.
Какое-то время он позволял ей говорить. О себе. О прежних временах. О временах Мари тен Хаген. О поре, когда у нее были упругие руки, а мужчины вставали при ее появлении и не смели встретиться с ней взглядом. О одиноких ночах на верандах в компании ящериц и гекконов, пока по великой реке Махакам плыли бревна. О стремлении чего-то достичь и добиться успеха. О той долгой, неизведанной, призрачной жизни, которая ждала впереди, но так никогда и не наступила.
Петер слышал все это уже много раз.
Он безучастно смотрел перед собой, видя вместо нее долговязую молодую женщину с высокими скулами. И пока он боролся с образом Никки Ландсаат, затерянной в суматохе аэропорта Сукарно-Хатта, голос Мари отступил на задний план.
Последнее, что сказала Никки перед тем, как секретарь отдела маркетинга вручила ей талоны на такси и выпроводила за дверь, было то, что она рада отсутствию у себя суеверий, ведь Ява по случайности оказалась тринадцатым по величине островом в мире.
Над этой репликой никто не посмел посмеяться, но сейчас Петер де Бур позволил себе слегка улыбнуться. Откуда, черт возьми, она это знала? Что в ней было такого особенного? И почему он то и дело ловил себя на мыслях о ней?
Он покачал головой.
Наверное, ему все же следовало полететь вместе с ней на другой конец света, чтобы заняться обувными фабриками. На этот остров с несчастливым порядковым номером.
В ту самую секунду, когда внимание Петера окончательно притупилось, Мари замолчала на полуслове. Он знал, что сейчас начнется. Истерика, злобные обвинения, невыполнимые требования. Она замахнулась на него, плюнула и принялась осыпать проклятиями. Обычно все это приводило к одному и тому же результату: она оставалась в комнате в полном одиночестве, мучимая запоздалым раскаянием, с тающим на глазах будущим, на которое уже не оставалось надежд. Петер давно это понял. Положение дел никогда не изменится.
Тем временем стемнело, шторы, выходящие на Соборную площадь, задернули. Он откинулся на спинку кресла и оглядел комнату.
Постепенно пребывание в ней теряло всякий смысл.
Он огляделся вокруг.
Сначала он стер все следы своего отца, и это заняло много времени. Тяжелые воспоминания. Доказательства мужественности патриарха. Ружья, ножи и хлысты, способные остановить водяного буйвола. Символы власти и всезнайства.
Постепенная переоценка ценностей. Избавление от старого хлама. Дорогие ковры, мебель из темного дерева, курительные трубки – все пошло на выброс.
После этого наступили годы после смерти Келли, когда ему пришлось очистить стены от алюминиевых рамок и псевдоинвестиционных картин, а полки – от пустой литературы, которую он даже не решился отдать на благотворительные базары местного молодежного центра.
Несколько часов назад ему пришлось открыть окна, чтобы проветрить помещение и выветрить запах Хелен. Теперь оставалось лишь, чтобы стены поглотили его собственное сознание. Он вздрогнул от звонка в дверь, и снова вздрогнул, увидев силуэт в проеме. Перед ним стоял его двоюродный брат Рин тен Хаген – человек, с которым он не виделся уже много лет.
Он приоткрыл дверь лишь на узкую щель.
Рин промолчал и как-то странно, неловко развел руки, будто уловив во взгляде Петера намек на примирение.
Но тон Петера вовсе не был дружелюбным. – Ты пришел навестить мать?
Его кузен снова развел руками, но на этот раз умоляюще.
– Ты можешь приходить сюда днем, Рин, меня в это время дома нет. – Петер отвел глаза и отпустил входную дверь, чтобы она захлопнулась, но Рин ухватился за ее край.
– Я пришел поговорить с тобой, Петер.
– Тогда ты пришел зря. Нам не о чем разговаривать.
– Тебе придется со мной поговорить. – Прихожая поглотила его шепот. Он выглядел жалко со своим лоснящимся лбом и покрасневшими глазами, казавшись еще более ничтожным, чем прежде.
– Говори, что тебе нужно, и уходи.
Напряжение в ссутулившейся фигуре заметно спало, но Петер не сдвинулся с места.
– У меня есть для тебя клиент, Петер.
– Скажи это моему секретарю! Офис открывается завтра в 8:15.
– Не для «Кристи»... Для тебя лично, Петер.
Глава 14
– Черт бы все это побрал! – Рин тен Хаген так пнул дверцу кухонного шкафа, что ручка с треском провернулась.
Вокруг него на полу и мебели в беспорядке валялись вещи и одежда. Все это лежало так последние пять дней, прошедших с тех пор, как последствия его мошенничества явили свое уродливое лицо.
В первые дни после встречи с Марком де Виресом он просто сидел, тупо уставившись в пустоту, и пытался взять себя в руки. Именно тогда, раздираемый сомнениями, стыдом и муками, он наконец решил бежать из страны – и тут, к своему глубочайшему разочарованию и ужасу, обнаружил, что все его банковские счета заблокированы, а припрятанные по углам квартиры пачки купюр бесследно исчезли.
Марк де Вирес и его люди сработали пугающе тщательно.
И тогда Рин сделал то, что они требовали. Он пошел к двоюродному брату и, как и следовало ожидать, был выставлен за дверь, а после этого блеклая, бесцветная особа, секретарша Петера, трижды отказала ему в приеме.
Отчаяние подтачивало его силы. До истечения срока оставалось всего два жалких дня, а гроши, которые подкинул ему де Вирес, подошли к концу. Фактически у него не осталось ничего, кроме еды в холодильнике – объедков, которые давно пора было выбросить.
Он вздохнул. Зачем сокрушаться о таких пустяках, как еда? Аппетита у него все равно не было. Его мучил понос, его рвало, а ночи тянулись бесконечно долго и мучительно. Постельное белье казалось тяжелым, как свинец.
Теперь следующая встреча с де Виресом зависела от промежуточных результатов, из-за чего он даже боялся думать о том, что будет дальше.
Рин огляделся по сторонам. Хотя де Вирес и осквернил его владения, ворвавшись сюда, это место все же оставалось его убежищем. Падающий под углом свет с улицы у канала проникал на все три этажа. Вытянутые комнаты со сверкающим до зеркального блеска полом, достаточно скользким, чтобы кататься в носках, чем он частенько не брезговал. Панели из вишневого дерева и мягкие ковры, на высоком ворсе которых еще ни одна женщина не протестовала против его ласк. Кухня, столь богато обставленная, что любая голландская хозяйка сгорала бы от нетерпения заглянуть в шкафы. В общем, идеальное жилье для молодого брокера, стремящегося вверх по карьерной лестнице.
Теперь все это осталось в прошлом, и Рин был раздавлен. Мысли о бегстве вспыхивали снова и снова, но каждый раз разбивались о суровую реальность. – Черт подери! – простонал он, приседая на корточки. – На что, черт возьми, мне жить?
Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.
Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.
Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.
Они забрали и его паспорт.
Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку – облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. – Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?
На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, – сказал тогда Петер. – Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».
Улыбка Рина застыла. – Смехотворно! – буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.
– Вот что ты мне дал, Петер, – прошептал он. – Это и ничего больше.
Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса[991]991
Белый кот, герой популярной нидерландской серии комиксов Мартена Тондера.
[Закрыть], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.
Всю свою жизнь.
Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.
– Мари тен Хаген – моя мать, я пришел навестить ее! – огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.
– Не думаю, что господин де Бур захочет... – донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.
Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.
Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица – такой же тонкой и острой, как раньше, брови – восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.
Он прикусил верхнюю губу и зажмурился. Если и стоило избавить себя от этой обузы раз и навсегда, то именно сейчас. Нужно было просто собраться с духом и сделать все как надо.
Она проснулась прежде, чем он успел к ней прикоснуться, растерянно посмотрела на него, снова задремала на пару секунд и опять открыла глаза, уже с ясным пониманием того, что это он и что все происходит наяву. – Рин? – прошептала она, исказив лицо гримасой, которой он не узнал.
Она попыталась протянуть к нему руку. – Рин! – повторила она. Ее глаза были неописуемо прекрасны, так же прекрасен был и ее голос.
Он нерешительно взял ее руку. Прохладная и нежная, точно выпавшая роса, она коснулась кончиков его пальцев. Он позволил ей погладить свои щеки, слегка поцеловал ее ладонь, опустил ее на колени и отвел пряди волос от ее глаз. Кристально-голубых, как и всегда. Она нежно улыбнулась ему, и это мгновение казалось бесконечно влекущим, но затем она вновь оцепенела под безжалостным гнетом реальности.
Это был стеклянный купол крошечных размеров, на миг пленивший его своим радужным сиянием.
– О нет, Петер! – ахнула она. – Петер! О, Рин, тебе нельзя здесь находиться, уходи!
– Послушай, мама! Петера здесь нет. Он не знает, что я пришел. Ничего не случится.
Она снова тяжело вздохнула. – Йонк, экономка... это она тебя впустила? – Она нажала на маленькую кнопку на нижней стороне дубового стола, и где-то внизу дома раздался приглушенный звонок. Меньше чем через минуту за дверью отчетливо послышалось прерывистое дыхание человека, поднимающегося по лестнице.
– Все в порядке, госпожа Йонк. Этому молодому человеку можно здесь находиться, все хорошо. Это мой сын. – Она явно пыталась говорить властно, но Рин заметил, насколько она слаба и напугана.
Женщина осталась стоять в дверях, понимающе кивая и опираясь тяжелыми руками о косяк. – Я все равно не смогла дозвониться до господина де Бура.
Сквозь маску отсутствия на лице матери проступил глубокий ужас. – Вы звонили Петеру? – Это был не вопрос, а потрясенная констатация факта.
– Я дозвонилась только до его высокомерной секретарши. – Женщина отпустила дверную раму.
Затем, когда шаги экономки снова затихли в прихожей, мать указала на покрытый известковым налетом стакан с водой. Он подал его ей, и она принялась пить так жадно, что половина воды пролилась мимо рта.
– Я в беде, – начал он, не вдаваясь в подробности, и она долго слушала его мольбы, не отрывая от него взгляда. Когда он умолк, она отвернулась. – Я не могу помочь тебе, Рин. У меня нет такого влияния на Петера.
Этот отказ ранил его. Уже не первый раз в решающий момент голос матери становился бесцветным. Бесчисленное количество раз она оставляла его одного.
Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение от этого удара. Стал ходить по ее комнате. Толкнул туалетный столик так, что зазвенели флаконы с духами, наступил на ее туфли, смахнул рамку с фотографией с бюро. Пнул разлетевшиеся во все стороны осколки стекла. – Я твой сын! – закричал он. – Ты забыла об этом?
Она покачала головой.
– Почему же тогда здесь стоит фото Петера, а не мое? Снимок человека, который вышвырнул твоего собственного сына из твоего дома.
Тень набежала на ее лицо, и он присел перед ней на корточки. – Расскажи мне хотя бы, почему он так ненавидит меня, ты можешь?
Она закрыла глаза, и Рин отступил назад. Он считал секунды, пытаясь рассуждать здраво. Спазм сжал его внутренности так, что заболел живот, но терять ему было уже нечего.
Тогда он рванул на себя дверь и бросился вниз по лестнице.
Уборщица в долю секунды оценила его ярость и ожесточение и метнулась к телефону. Схватив трубку, она набрала номер, но затем, вероятно, вспомнив слова Мари тен Хаген, помедлила, положила трубку обратно и ограничилась тем, что с глубокой тревогой наблюдала, как он ворвался в библиотеку и принялся сбрасывать книги с полок.
Рин знал, где искать, но не знал, что именно.
С незапамятных времен семейные дневники, записи и альбомы с вырезками хранились на средней полке, но теперь там ничего не было. Он вытащил еще несколько книг и растерянно огляделся. Начиная от дальней стены и на две секции вперед, от пола до потолка, все было заставлено книгами о классической музыке и инструментах. Все было не так, как в былые времена.
Рин пронесся мимо уборщицы, которая ковыляла к шкафу, чтобы забрать свое пальто. Он ткнул в нее обвиняющим пальцем, но толку не было – она все равно поступала по-своему.
– Ноги моей здесь больше не будет, а как выйду – вызову полицию, – пронзительно крикнула женщина на ходу, похлопывая потертой сумкой по бедру.
Он продолжил поиски в библиотеке, а затем обыскал все комнаты на втором этаже. Перерыл коробки в подсобном помещении.
Дом был огромным и запутанным. Лишь немногие предметы мебели напоминали ему о жилище, которое он когда-то был вынужден покинуть, но сами комнаты он помнил превосходно. Каждую комнату и каждый угол.
Спустившись по служебной лестнице в подвал, он на минуту остановился, чтобы сориентироваться.
Помещения, прилегающие к спуску в подвал, больше не веяли сыростью, таинственностью и жутью; они были отремонтированы и практично обустроены стеллажами. Среди стопок коробок, снабженных ярлыками с описанием хранящейся в них женской одежды различных фасонов, виднелось несколько знакомых шкафов и стульев.
И наконец, там стоял темный застекленный шкаф, уныло прислонившийся к стене; на него опирались картонные тубусы, старые рулонные шторы и искривленные бильярдные кии, давно потерявшие форму.
Рин сжал губы. Вот же они! Стояли прямо там, в стеклянном шкафу. Все дневники и альбомы.
Он придвинул к шкафу стул и сел. Осторожно открыв дверцы, он провел пальцами по коленкоровым корешкам книг и вытащил первый том.
Мать Петера очень аккуратно вела свои альбомы. Каждая мелкая поездка была зафиксирована: наклеены трамвайные билеты, отмечено, кто в ней участвовал и какая стояла погода. Каждый ресторанный счет был бережно вклеен и сохранен рядом с картонными подставками под пиво, салфетками с фирменными знаками и открытками с видами европейских курортов. Аккуратный, живой почерк хранил историю ее жизни теперь, когда сама она уже ничего не помнила.
На снимках был запечатлен Яап де Бур с патронташем через плечо, смеющиеся дети, играющие в реке, и Петер в разном возрасте.
Это была хроника семьи эмигрантов, в конце концов вернувшейся на родину. Ничего необычного.
В самом низу шкафа он наконец нашел полуистлевший фотоальбом, который на протяжении всего детства перелистывал без конца в надежде отыскать хоть что-то, что помогло бы ему составить представление об отце. Он взял его под мышку и решил уйти, понимая, что битва проиграна. Ничего нового под солнцем. Ничего, что пролило бы свет на тайну.
И тут это случилось. Закрывая одну из дверец шкафа, он опустил взгляд и заметил довольно большой пожелтевший конверт, лежавший под альбомом.
Марка отклеилась, а от почтового штемпеля остался только год – 1959. С большим трудом он попытался разобрать почерк, но он не был ему знаком, а адрес отправителя исчез вместе оторванной заклеивающейся частью конверта .
Он вскрыл конверт, достал листок бумаги в линейку, развернул его и вынул лежавшую внутри фотографию.
Затаив дыхание, он уставился на мужчину на снимке – высокого парня в шортах-хаки чуть выше колен. Тот стоял, стройный и улыбающийся, скрестив руки на груди, на фоне небольших грузовых судов в мелководной гавани.
Рин смотрел на него с тяжелым предчувствием, не в силах сфокусировать взгляд. В висках бешено стучало. Тогда он принялся читать письмо.
«Любимая моя, – начиналось оно. Этот год принес много перемен и разочарований. Мое время здесь на исходе, и скоро мы снова будем вместе. Я возлагаю большие надежды на наше совместное будущее в Голландии, но сперва мне нужно спасить наши здешние активы. Избавиться от барж будет легко, а вот древесина сейчас не ценится.
Сукарно не желает, чтобы мы оставались в стране дольше, и сейчас я, кажется, единственный голландец в округе. Большинство моих деловых партнеров на Борнео – китайцы, но Сукарно теперь грозит высылкой и им; он творит все, что ему заблагорассудится. Ты, наверное, знаешь, что он распустил парламент, но ты вряд ли знаешь, что люди впервые начали открыто бунтовать против него[992]992
Речь идет об исторических событиях в Индонезии на рубеже 1950-х и 1960-х годов. В этот период президент Сукарно проводил жесткую националистическую политику:
1. Изгнание голландцев и китайцев: В 1957–1958 годах из страны были депортированы почти все остававшиеся там граждане Нидерландов, а их имущество национализировано. В 1959 году президентским указом № 10 этническим китайцам запретили розничную торговлю в сельской местности, что вынудило более 100 тысяч китайцев покинуть регионы (включая Борнео) и уехать из страны.
2. Ликвидация демократии: В июле 1959 года Сукарно отменил временную конституцию, провозгласив авторитарный режим «направляемой демократии». В марте 1960 года он распустил избранный парламент, заменив его полностью подконтрольным органом.
3. Региональные восстания: Авторитаризм и экономический кризис привели к серии крупных вооруженных мятежей против центральной власти Сукарно на Суматре, Сулавеси и других островах.
[Закрыть].
В любой момент может вспыхнуть восстание. Молюсь, чтобы не оказаться в самом эпицентре, когда это случится.
Лесозаготовки сейчас идут плохо. Нас косят болезни, за последние два-три месяца многие умерли. Я не могу объяснить почему. Но здесь всегда так, ты же знаешь!
Милая Мари! Пожалуйста, попроси Яапа замолвить за меня словечко в тех кругах, в которых он теперь вращается на родине. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что меня ждет какая-то работа по возвращении.
Этой ночью гекконы кричат особенно громко.
Я смотрю на луну и забавляюсь мыслью, что у нее больше нет от нас секретов. Хоть за это стоит поблагодарить коммунистов – если не за другое, то за то, что сфотографировали ее обратную сторону.
Я еще подержу в руках свой маленький сувенир, прежде чем вложить его в этот конверт. Ты все поймешь, когда мы увидимся. Храни его у сердца, пока мы снова не соединимся. Я не знаю когда. Это может занять года два или три, а то и больше, но держись. Я держусь!
