Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 113 (всего у книги 241 страниц)

Овсянка, жирный бекон, яичница и кровяная колбаса, а после – тосты с мармеладом. Что ни говори о миссис Бодли, но Бедствующих она точно не держала впроголодь. Гвендолен ела с аппетитом. Какие жизненные силы в ней кипели! Ей ведь еще и тридцати двух не исполнилось, напомнила она себе. Она слишком долго жила в тени войны. А теперь может освободиться от нее. Освобождение Гвендолен, словно осаду сняли. Она знаком попросила еще кофе и обменялась улыбками с Вайолет. Почти сообщницы, а миссис Бодли – их общий враг.

Сможет ли она сделать то, о чем просил Фробишер? Она понятия не имела, но собиралась проверить. Это будет приключение. Если повезет, отнюдь не благоразумное.

Фробишер прикованный (к письменному столу)

Гвендолен Келлинг застала его вчера на Боу-стрит совершенно случайно: он сидел, погруженный в раздумья, за письменным столом. Фробишер старался проводить в кабинете как можно меньше времени, предпочитая быть на ногах. Человек в конторе слеп, а человек на улице видит многое, особенно если подозрителен. Самыми счастливыми в карьере Фробишера были дни, когда он молодым констеблем в форме патрулировал улицы, снашивая тяжелые ботинки. Он дежурил в оцеплении на похоронах старой королевы, потом на коронации нового короля и на той, что последовала за ней.

Он успел увидеть Лондон во всем блеске, но после войны столица пришла в упадок. «O tempora! O mores!»[807]807
  «О времена! О нравы!» (лат.)


[Закрыть] – думал он. С наступлением мира все будто обезумели; порой инспектор задавался вопросом, не приближается ли гибель западной цивилизации. Впрочем, о кончине цивилизации толковали, наверное, еще во времена вавилонян или того же Тутанхамона. Склонные к суевериям судачили о проклятии гробницы фараона, которое теперь, после того как ее вскрыли, вырвалось наружу. Распространилось мнение, что теперь проклят весь Лондон. Фробишер отмахивался от подобных глупостей, хотя, конечно, как и все, был в восторге от открытия гробницы. («Дивные вещи!») Он даже подписался на «Нэшнл джиографик» только ради…

Тут в дверь решительно постучали, и…

– Старший инспектор?

– Да. Мисс?..

– Гвендолен. Гвендолен Келлинг. Мне дали ваше имя, – сказала она. – Некий мистер Ингрэм. Ему сказали обратиться к вам в Скотленд-Ярд, но он не смог вас там найти.

– Потому что я здесь, а не там. – Неужели Скотленд-Ярд не смог даже перенаправить этого мистера Ингрэма на Боу-стрит? (Видимо, да, дело обстояло именно так.)

– Что ж, теперь я вас нашла. Перейду сразу к делу, хорошо?

– Пожалуйста. Но сначала присядьте, мисс Келлинг, прошу вас.

– В общем, дело вот в чем, – начала она, усевшись напротив. – Я ищу двух девочек, Фреду Мёргатройд и Флоренс Ингрэм. Им по четырнадцать – едва из детства вышли, особенно Флоренс. Она, судя по всему, довольно инфантильна, воспитывалась в монастыре. И боюсь, Фреда уговорила ее сбежать вместе в Лондон.

– А вы их… тетя? – спросил Фробишер и поспешно добавил: – Или сестра? – на случай если слово «тетя» намекало на возраст.

На вид посетительнице чуть за тридцать, прикинул он, вполне подходящие годы для тети. Впрочем, инспектор умел определять возраст лошади вернее, чем возраст женщины. Он до сих пор иногда катался верхом в Эппингском лесу. Он предпочитал лошадь «остину-семерке». Лошадям скоро конец, они уже не вернутся.

– Нет, – ответила она, прервав его блуждающие мысли. – Я подруга Фрединой сестры. У Фреды нет отца, а от матери толку никакого. У Сисси – ее сестры, вернее, сводной сестры – маленькие дети. А у меня нет иждивенцев, я взяла отпуск на работе – в библиотеке – и совершенно свободна. Поэтому вызвалась поехать в Лондон на поиски.

Фробишер с трудом успевал за потоком информации. Эта женщина говорила так стремительно. Она выглядела полной сил и веселья – по работе он редко сталкивался с такими людьми. От этого ему стало слегка не по себе.

– У вас, случайно, нет фотографий этих девочек? – спросил он.

– Ну конечно! – Она хлопнула себя по лбу.

(Для библиотекарши она была на редкость экспансивна. Почти как итальянка. Раньше слово «библиотекарша» вызывало в мозгу инспектора образ кислой старой девы, далекий от оживленного создания, сидящего сейчас перед ним.)

– Вот я глупая, даже не подумала об этом! – воскликнула она. – Попрошу Сисси прислать утренней почтой фото Фреды. Уверена, она сможет раздобыть и снимок Флоренс. Ее родители в отчаянии, а вот мать Фреды, боюсь, даже рада от нее избавиться.

– Эти девочки способны о себе позаботиться?

– Как я уже сказала, Флоренс довольно инфантильна для своих лет.

– А Фреда?

– К сожалению, в точности наоборот. У меня есть записка, которую Фреда оставила матери, но не думаю, что это сильно поможет. – Она достала из сумочки мятый розовый листок и протянула через стол.

– «Дорогая мама! – зачитал вслух Фробишер. – Я сбежала в Лондон искать…» Мисс Келлинг, что это за слово?

– Удачи.

– «…искать удачи. Я буду танцевать на сцене. В следующий раз я тебе напишу, когда достигну…»

– Славы. У нее ужасный почерк. После «славы» стоит восклицательный знак, – добавила она. – У вас «слава» прозвучало слишком обыденно, господин старший инспектор. Это слово требует искорки.

Фробишер пропустил ее замечание мимо ушей. Он решил, что так безопаснее. Он никогда не умел реагировать на насмешки, даже самые безобидные, особенно от женщины. И понятия не имел, как добавить искорку в слово. Да и вообще во что угодно. Вместо этого он упрямо продолжил читать с розового листка. Тот был пропитан чем-то неприятным.

(«Думаю, гераневыми духами», – сказала мисс Келлинг.)

– «…достигну славы. Не волнуйся за меня. Твоя любящая дочь Фреда».

Записка лучше, чем ничего, рассудил Фробишер. Девушки, которые не пишут записок, выходят в дверь и растворяются в воздухе. А те, что пишут, оставляют хоть какой-то след. Записка гласит о намерении.

– Искать удачи, – задумчиво пробормотал он, возвращая розовый листок. Можно попробовать отправить констебля по танцевальным школам – туда наверняка стекаются девушки, желающие «искать удачи» на сцене.

В Лондоне, объяснил он мисс Келлинг, танцовщицы – особого рода товар, их производят массово, «наподобие стали или угля, как это ни прискорбно». В околотке Фробишера полно танцевальных школ. Большинству «выпускниц» не светит пробиться в театр и обрести желанную славу. Вместо этого их отправляют танцевать в ночные клубы или за границу, и дальше, как правило, ни слуху ни духу. Некоторые, конечно, оказываются на панели. Или их выбрасывает волной на берега Темзы, или их вылавливают в Уоппинге и Дептфорде. Или у Тауэрского моста. Про этих он мисс Келлинг не сказал.

– А что девушки делают в ночных клубах? – спросила она. – Я из Йорка, у нас, наверное, и нет таких заведений.

– Девушки танцуют с посетителями и получают за это деньги, – объяснил Фробишер. – Их называют «хостессами».

– Звучит почти как…

– Вот именно. Хуже всего клубы Нелли Кокер. Они будто пожирают девушек. «Веселые девицы» миссис Кокер, так их называют. Понимайте как хотите.

И тут Фробишера осенило.

– Послушайте, мисс Келлинг! У меня к вам предложение.

* * *

– Проникнуть в лагерь врага, господин старший инспектор?

– Ну, не знаю, я бы не назвал это именно так. Звучит чересчур драматично. Скорее, «разведать обстановку». Всего на один вечер, мисс Келлинг. В «Аметист», самый большой клуб Нелли Кокер. В ее штаб-квартиру, можно сказать. У меня на Боу-стрит сейчас нет женщин-констеблей. Мне нужен человек, который не покажется в клубе совсем уж белой вороной.

– Совсем уж?

– Побудьте моими глазами и ушами на вечер. Если заметите что-нибудь подозрительное, потом расскажете. И кто знает, вдруг да наткнетесь на кого-нибудь из ваших беглянок.

Она почти не колебалась.

– Что ж, почему бы и нет? С вами?

– Со мной? – Эта мысль его испугала, и он торопливо сказал: – Нет-нет, не со мной. Я устрою вам сопровождающего. Должен предупредить, мисс Келлинг, это притон разврата, там вы можете столкнуться с поведением, которое вас шокирует.

– Инспектор, я всю войну работала санитаркой. Вряд ли на свете осталось что-либо, способное меня шокировать. Мне взять псевдоним, конспиративную кличку?

Он не ожидал от нее такого рвения.

– Не нужно, мисс Келлинг. Но будьте начеку, эти люди мастера соблазнять.

Он помедлил и добавил:

– Если вы не против… Матриарх этой семейки, Нелли Кокер, по прозвищу Пиковая Дама, завтра утром освобождается из тюрьмы Холлоуэй. Не хотите составить мне компанию и поглядеть на зрелище?

– Это будет зрелищно?

– Почти наверняка.

– Отлично. Я люблю зрелища, в последнее время их не хватало. А теперь мне пора. Я и так уже отняла у вас много времени. Хочу пройтись по магазинам и посмотреть достопримечательности.

– Достопримечательности? У вас есть Бартоломью? Он вам понадобится. И еще… – Его вдруг осенило. – Мисс Келлинг, вам нужно вечернее платье для «Аметиста». У вас с собой есть такое?

– Разумеется, господин старший инспектор.

– Можно просто «инспектор», мисс Келлинг.

Он вообразил, как она зовет его Джоном. Эта мысль так его отвлекла, что он резко встал и сказал:

– Тогда я все устрою. Пришлю весточку в?..

– «Уоррендер». В Найтсбридже. Жду с нетерпением, господин инспектор.

Ночные пташки

– Где мама? – спросила Ширли, подсаживаясь за стол к Бетти и Китти.

– Откуда мне знать, – ответила Бетти. – Разве я сторож матери своей?

Пес Нивена повел ушами, но тревога оказалась ложной. Все его мысли всегда были сосредоточены на Нивене.

На Ганновер-террас не было расписания поездов, чтобы держать семью в колее; бесцельные дни просто текли своим чередом. Одна лишь Эдит двигалась целенаправленно, хотя сегодняшний день был исключением. Дети вставали когда вздумается – ближе к полудню или даже после полудня – и утоляли голод. Каждый из них представлял себе завтрак по-своему. Ширли, к примеру, разглядывала вареные яйца, только что принесенные кухаркой, а Бетти сражалась с каким-то салатом в желе. («Вроде бы с креветками, но не разберешь толком».) Салаты кухарке не давались; этому, судя по виду, место было скорее в аквариуме.

– Мама ушла, я слышала, – сказала перемазанная джемом Китти.

Она устроилась на подоконном сиденье и развлекалась чтением вслух светских сплетен из газет. Недавно ее исключили из пансиона (за поджог, который она рьяно отрицала), и никто не знал, что с ней делать, поэтому Нелли поручила ей выискивать в газетах полезные крохи информации, – например, что леди Мельхиор отбыла из Дурбана на «Виндзорском замке» и держит путь в Саутгемптон. И тогда метрдотель в одном из клубов сможет шепнуть: «С возвращением из Южной Африки, леди Мельхиор, рады снова вас видеть» – и подать бутылку шампанского, вроде бы бесплатную, но на деле незаметно приписанную к счету в конце вечера. В мире Нелли ничто не доставалось даром, даже любовь. Может быть, любовь – особенно.

Непривычно припозднившаяся Эдит, мутная спросонья, присоединилась к сестрам и пожаловалась:

– Что-то мне нехорошо.

– Да, на тебе и правда лица нет, – заметила Бетти с сочувствием (откуда что взялось). Порой она сама себе удивлялась. Бетти была очень жестка, но временами склонна к слезливой сентиментальности – сочетание, которое роднило ее с матерью и многими тиранами, жившими как до нее, так и после.

Зевающий Рамзи добрел до стола и пробурчал не то приветствие, не то ругательство. Дети Кокер редко утруждали себя хорошими манерами в общении друг с другом.

Бледная как полотно Эдит взяла с подставки ломтик тоста, но тут же отложила в сторону, будто он кишел пауками.

– Выпей рому, – предложила Ширли. – Мне всегда помогает.

Эдит содрогнулась от одной мысли.

– Попробуй гоголь-моголь, – не унималась Ширли. Эдит чуть не стошнило.

– С мамой все в порядке? – спросила Бетти, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не заболела, ничего?

– Заболела? – переспросила Эдит. – С чего ты взяла?

– Не знаю. Она просто сама на себя не похожа.

– Думаю, в тюрьме у нее было слишком много времени на раздумья, – заметила Ширли.

Ни у Бетти, ни у Ширли особо не было времени на раздумья. «Жизнь ума» казалась им пустой тратой и жизни, и ума, несмотря на Кембридж. А может, как раз из-за него.

– «В котором часу начинается ночная жизнь? В Букингемском дворце, по слухам, считают, что в девять; в Мейда-Вейл предпочитают „вечерять долго и со вкусом“ и стоят за половину восьмого; в Мэйфере (мистер Майкл Арлен поправит меня, если я не прав) – за половину девятого; Южный Кенсингтон усаживается вокруг добротного стола красного дерева на четверть часа раньше; а Уимблдон желает, чтобы фикус убрали и купленную в рассрочку радиолу начали осваивать ровно в восемь».

– Ой, заткнись уже, – оборвала сестру Бетти.

– Что это за чушь? – спросила Ширли.

– Вивиан Куинн, из колонки светских сплетен, – устало ответил Рамзи.

– А Китти не может почитать «Детей Нового леса» или что-нибудь в этом роде? – раздраженно предложила Эдит.

Китти мечтала, чтоб и о ней когда-нибудь написали в газетах. «Светскую львицу – младшую дочь миссис Кокер, достойной обитательницы Вест-Энда, владелицы клубов, – видели вчера вечером в галерее Графтон…» и все такое. Остальные Кокеры презирали так называемых журналистов, что строчили эти светские колонки. «Писаки с Флит-стрит», – пренебрежительно говорила Эдит. Патрик Бэлфур, Хорас Уиндем, Вивиан Куинн, конечно же, зловредные мужчины определенного типа, язвительные, снобы и, как выражалась Нелли, «втихомолку экстравагантные». «Оксюморон», – заметила Бетти. «И он тоже», – согласилась Нелли.

Несмотря на инстинктивное недоверие к колонкам светских сплетен, Нелли признавала ценность рекламы в таких изданиях, как «Экспресс» и «Скетч», или в разделе «Светские хроники» в «Ивнинг стэндард». Читатели этих газет обожают истории о знаменитостях, и, если те же знаменитости мелькают в «Аметисте» или другом клубе Нелли, тем лучше. Клубы прожорливы и требуют постоянной подпитки. Хлеб с маслом в этом бизнесе приносят не Таллулы Бэнкхед[808]808
  Таллула Бэнкхед (1902–1968) – знаменитая американская актриса театра и кино, подруга Зельды Фицджеральд; в 1920-е гг. выступала в лондонских театрах.


[Закрыть] мира сего, а парочки, что приезжают в город из Пиннера по «Столичной» линии метро на вечер в поисках веселья.

После возвращения Рамзи из Швейцарии обязанность окучивать светских хроникеров возложили на него, хоть он и протестовал. Сейчас он очень медленно мазал тост маслом, будто оттягивая момент, когда придется откусить. Сегодня утром Рамзи тоже чувствовал себя не лучшим образом (перебрал дури накануне), но не желал навлекать на себя гнев Эдит, объявив об этом. Эдит любила поругаться. Он вздохнул так, что она угрожающе вскинула бровь.

– Ты тоже болен? – резко спросила она, готовая к баталии.

– Вовсе нет, – ответил он, откусил огромный кусок тоста, чтобы доказать свое здравие, и чуть не подавился. Порой Рамзи казалось, что вся его жизнь – одна долгая борьба за подлинность. (Он был склонен к мелодраме.) Видимо, он невольно произнес это вслух, потому что Ширли ошарашила его репликой:

– О, милый, дорогой Рамзи, конечно же, ты подлинный! (Насколько она добрее всех остальных Кокеров!) Ты страдаешь, потому что ты творческая натура. Художник обязан страдать, только так он доберется до сути вещей.

В Альпах ему нечего было делать, кроме как лежать на веранде. Он пялился на швейцарский снег, девственно-белый и слепяще-яркий, как чистый лист бумаги, и наконец начал думать, что сходит с ума. Никто не навещал его, хотя это на самом деле не удивляло. Мать запросто могла бы приехать на «Восточном экспрессе» до Цюриха, но утверждала, что слишком занята. С каждым новым ребенком интерес Нелли угасал, так что последыши – Рамзи и Китти – были совершенно заброшены.

Рамзи умолял Нелли прислать ему что-нибудь почитать, но откликнулся Нивен: он слал книги ящиками, все подряд, от «Мабиногиона»[809]809
  «Мабиногион» – сборник валлийских легенд. Составлен в XII–XIII вв.


[Закрыть] до Вирджинии Вулф. Когда несколько месяцев назад Рамзи ступил на английский берег, его мозг был так загажен словами, что горел неодолимой потребностью извергнуть их. Роман, решил Рамзи, я напишу роман! (Великий, естественно.) Увы, сам процесс воплощения чего бы то ни было на бумаге (девственно-белой и слепяще-яркой, совсем как швейцарский снег) оказался не таким простым, как виделось со стороны.

Ширли и Бетти подарили брату на недавнее двадцатиоднолетие маленькую портативную пишущую машинку «Ремингтон». («Машинка для путешественника» – неправда, Рамзи вовсе не путешествовал, если не считать Швейцарию, а он ее не считал.) О чем писать?

– Разве не говорят «пиши о том, что знаешь»? – сказала Бетти. – Но ты ведь ничего не знаешь, правда?

– Ну спасибо.

Если он станет писать о том, что знает, выйдет тощий романчик про пациента швейцарского санатория в тисках безнадежности и экзистенциального ужаса. Кому, черт возьми, захочется такое читать? Он сам точно не стал бы.

– Это очень просто, – посоветовала Ширли. – Записывай предложение за предложением, и вуаля – роман готов.

Было бы проще, будь у него заглавие. Удачное заглавие – а дальше само пойдет. Может ли человек быть писателем, если он пока ничего не написал? Художником, если не создал ни одной картины?

– Конечно может, – сказала Ширли. – У тебя душа художника, тебе необязательно что-то делать. – Эдит презрительно фыркнула, но Ширли невозмутимо продолжала: – Слушай, Рам, как тебе идейка? Мы с тобой могли бы сбежать вместе – на Ривьеру или в Париж – и жить в какой-нибудь мансарде, как положено, и я буду писать картины маслом по холсту, а ты – строчить великий roman du jour[810]810
  Роман дня (фр.); популярный роман.


[Закрыть], ну, знаешь, вроде «Зеленой шляпки».

Опять эта чертова книжонка, подумал Рамзи. Ему осточертело о ней слышать. Написать провокационный, но, в сущности, скучноватый современный роман может любой дурак.

– Ты бы точно смог! – без тени иронии сказала Ширли.

Рамзи не знал, что Ширли пишет картины.

– Не пишу, – беспечно ответила она, – но уверена, что смогла бы.

* * *

Со своего места у окна Китти хорошо видела мужчину, который стоял в частном садике, отделяющем Ганновер-террас от улицы. Мужчина пристально смотрел на их дом, будто чего-то ждал. Смуглый, выглядит как иностранец. Он курил сигарету с нахальным видом человека, которому плевать, видят его или нет. На нем были двухцветные штиблеты, про которые Китти знала, что их называют «туфлями соответчика», хотя понятия не имела почему, а спрашивать было бесполезно: никто не отвечал.

Присутствие Китти не смущало незнакомца – казалось, напротив, забавляло. Она, как истинная Кокер, вопросительно вскинула бровь, и мужчина коснулся шляпы легким приветственным жестом и неспешно удалился. Китти задумчиво жевала кусок поджаренного хлеба. Она ничего никому не сказала. Незнакомец был слишком интересен, и она не хотела его ни с кем делить.

* * *

Вошел Нивен с почтой, которую все поленились забрать с коврика у двери, и раскидал конверты по столу в сторону адресатов. Налил себе чашку кофе и пил стоя, не сняв пальто, – роскошный твидовый ольстер от Хантсмана. С бобровым воротником, в пышный длинный ворс которого Китти вдруг нестерпимо захотелось запустить пальцы; она протянула руку, но Нивен отмахнулся от нее, как от мухи. Воротник напомнил ей Моппета, их кота с Грейт-Перси-стрит. Его в прошлом году задавила телега мусорщика, и Китти думала о том, что из шкуры можно было бы набить чучело или изготовить воротник, и жалела, что этого не сделали. Можно было бы даже мумифицировать его, как египетскую кошку, что украшает бар в клубе «Сфинкс». Ей не разрешали посещать «Сфинкс» – самый разнузданный из кокеровских клубов, – но это ее не останавливало.

– Мама дезертировала, – сообщила Нивену Ширли, безжалостно обезглавливая второе вареное яйцо. – Самовольная отлучка.

– Значит, ее поставят к стенке, – сказал он. – Такая положена кара.

– Бедная мама, – рассмеялась Бетти.

– Что там? – спросила Китти, обвиваясь вокруг шеи Рамзи, как удав, пока тот вскрывал адресованный ему конверт.

– Отстань, ты меня душишь.

Она прочла вслух:

– «Приглашаем на веселье. Достопочтенная Памела Бероун просит Вас пожаловать на „Детский праздник“».

– Это еще что за хрень? – спросила Ширли. – Надо с собой ребенка приводить? Кошмар какой-то.

– Она из этих, золотой молодежи, – мрачно сказал Рамзи, отцепляя от себя Китти. – Положила на меня глаз, – добавил он. – Бог знает почему.

– Я знаю Памелу, – сказала Бетти. – Она ни капельки не золотая.

Все Кокеры презирали так называемую золотую молодежь.

– Она даже не такая уж и молодая, – заметила Ширли.

– Вообще никакая, значит, – сказала Бетти.

Они захихикали, довольные собой. Как обычно.

– Ты пойдешь? – спросила Китти.

– Может быть. Вдруг случится что-нибудь интересное.

– О чем можно будет написать, – подбодрила Ширли.

– Мама захочет, чтобы ты засветился, – сказала Бетти. – Лишний раз помахал флагом «Аметиста».

– У нас есть флаг? – спросила Китти.

– Наверняка там будет твой дружок Вивиан Куинн, – сказала Бетти.

– Он мне не дружок, – возразил Рамзи. – Его колонка – идиотизм. Он сам идиот.

– Вивиан Куинн? – оживилась Китти. – А я и не знала, что он твой друг.

– Он мне не друг, – повторил Рамзи. – Почему все так думают? Мы просто знакомы, вот и все. Он мне даже не нравится.

– Ты же постоянно с ним видишься, – заметила Бетти.

– Я и с тобой постоянно вижусь, но это не значит, что ты мой друг.

– Говорят, он пишет roman à clef, – невозмутимо продолжала Бетти, не обидевшись на колкость. – Интересно, Рамзи, тебя он тоже туда вставит?

Она засмеялась и тут же спросила:

– Эдит, тебе нехорошо? У тебя такой вид, будто тебя сейчас вывернет.

Эдит и впрямь позеленела, но мужественно оставалась за столом.

– С какой стати? – ответил Рамзи. – Если Куинн меня туда вставит, я его закажу.

– Кому же ты его закажешь? – спросила Китти.

– Нивену, конечно, – сказала Ширли.

– Я за тебя не буду руки пачкать, – ответил Нивен. – Я уже наубивался.

– Правда? Ты убивал людей? – спросила Китти. Брат представился ей в новом, интригующем свете.

– А ты думала, что делают на войне? Идиотка.

Бетти переключилась с салата на персик, методично очищая его серебряным складным ножичком, на котором были выгравированы ее инициалы, – подарок от поклонника. Нелли неоднозначно отнеслась к такому подарку: конечно, полезнее цветов, но зачем дарить женщине нож? Это почти приглашение к поножовщине, рассудила она. У Чехова было ружье, у Бетти – нож. В ее сюжете осторожность, похоже, необходима.

– Я тебя вчера видела, – обвиняюще сказала Бетти Нивену.

Нивен так и не сел, не снял пальто. Он всегда либо приходил, либо уходил, и домашние терялись, когда он застревал между двумя состояниями, вот как сейчас.

– Возле Сент-Джеймс-стрит, – не унималась Бетти. – Ты остановил машину у этих новых штук, «светофоров», и с тобой в машине была женщина.

– Кто она? – спросила Ширли.

– Никто, – ответил Нивен.

– Ну должна же она быть кем-то. Ты ее катал?

Бетти заржала (совершенно неподобающе для девушки из хорошей семьи):

– Ах, это теперь так называется?

– Правда катал, Нивен? – с похвальной невинностью спросила Китти.

Он проигнорировал вопрос.

– Ты опять уходишь? – поинтересовалась Бетти. Этот вопрос он тоже проигнорировал. – Подбросишь нас? Мы с Ширли едем в «Селфридж».

– Можно мне тоже с вами? – спросила Китти.

– Нет.

У Нивена была, по общему мнению, лучшая машина – «испано-сюиза», такая роскошная, что прохожие останавливались на улице, благоговейно любуясь ее красотой. («Божественно», – тянула Китти, и руки ее порхали в неизъяснимом жесте. Она вечно подражала какой-нибудь кинозвезде или знаменитости. Склонна была творить себе кумиров.)

– Нивен, ну так что, подбросишь нас? – повторила Бетти.

Уже оголенный персик у нее на тарелке представлял собой идеальный спелый шар – он мог бы выступить дублером одного из золотых яблок, что сбили с шага Аталанту.

Вместо ответа Нивен взял персик и смачно откусил. Возмущенная Бетти подскочила ошпаренной кошкой, вопя, что он поганый ублюдок, и желая ему сдохнуть. Эдит сказала:

– Тут ребенок! – («Где?» – спросила Китти.) И добавила: – Бетти, положи нож.

Нивен щелкнул пальцами, подзывая Сторожа, и оба быстро убрались, пока никто не втерся пассажиром в «испано-сюизу».

Остальные рассеялись так же плавно и инстинктивно, как стая ворон, которая вмиг разлетается кто куда. Эдит отправилась «полежать» к себе, но добралась только до уборной на первом этаже, и там ее во всеуслышание стошнило.

– Что бы это ни было, надеюсь, оно не заразно, – сказала Бетти.

– Она вчера хлестала джин, – заметила Ширли.

– Не стоило бы ей пить, она градус не держит.

Бетти с Ширли втиснулись в крохотный «санбим» Бетти, а Рамзи, воодушевленный верой Ширли в него, ушел к себе – обдумывать роман. Писателям надо много думать; в сущности, едва ли не больше думать, чем писать.

Покинутая всеми Китти вернулась на подоконник и прикончила такой же покинутый персик. Китти надеялась, что загадочный мужчина вернется на свой пост, но сад пустовал. Тогда Китти наполнила для себя ванну и вывернула туда целую банку ароматических солей «Русалка», спертую у Бетти. После купания Китти, чувствуя себя изрядно сморщенной, попросила кухарку сделать ей chocolat chaud[811]811
  Горячий шоколад (фр.).


[Закрыть] («Шо?» – переспросила недовольная кухарка), а потом стащила из кладовки несколько толстых ломтей ветчины и ела, пока ее чуть не стошнило, почти как Эдит.

* * *

Вернувшись наконец домой на Ганновер-террас после загадочной сцены в парке, Нелли застала Китти врасплох, внезапно возникнув у стеклянных дверей в гостиную. Двери были заперты, и Китти впустила мать, хоть у нее в голове и мелькнула мысль – не впускать.

– Тебе разве не пора спать? – спросила Нелли.

– Я только встала, – резонно ответила Китти.