Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Кейт Аткинсон

Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 225 (всего у книги 241 страниц)

Глава 35

Воспитательница осеклась, и Никки пискнула так громко, как только могла.

– О господи! Господи! – раздался шепот снаружи. Снаружи начали яростно сдирать скотч, отчего телефонная будка зашаталась.

В проеме двери показалось лицо молодой румяной женщины, искаженное страхом перед тем, что ей предстояло увидеть.

– О господи! – повторила женщина, встретившись с ней взглядом. Она испуганно прижала ладонь к лицу и подавила крик, пребывая в глубоком шоке.

– А кто это? – мальчик просунул голову под ее руку, но воспитательница тут же выставила его обратно, несмотря на его протестующие вопли.

Скотч был намотан на шею Никки так туго, что под него нельзя было просунуть даже ноготь. Воспитательница лихорадочно искала кончик ленты, и ее рыжие волосы рассыпались по лицу. – Господи! Да кто же мог сотворить такое? – без конца повторяла она.

Когда женщине наконец удалось содрать ленту, кровь мощной волной ударила Никки в голову. Она судорожно ловила ртом воздух, не понимая, сидит она или лежит – тело от макушки до пят онемело.

Когда скотч, стягивавший ее руки между ног, тоже отлепили, она без сил повалилась вперед, прямо на женщину.

– О господи! – Воспитательница вытащила ее из будки, уложила на траву рядом с песочницей, торопливо расстегнула молнию на своей куртке, сдернула ее и осторожно подложила под голову и плечи Никки.

– Беги за помощью, Кес! – скомандовала она, строго глядя на мальчика, который все еще всхлипывал, обиженный ее грубостью.

– Нет.

– Беги живей, кому говорят!

– Мама с папой не велят мне одному переходить через дорогу, а Диана уже побежала за остальными, – упрямо ответил он.

Она откинула волосы с лица и обеспокоенно посмотрела на Никки: – Ты как? В порядке?

Никки попыталась кивнуть.

– Сможешь полежать тут минутку, пока я сбегаю за помощью? Наш детский сад всего в двух минутах отсюда. Я позвоню в полицию и скорую, а потом сразу вернусь, принесу одеяло и попить. Хорошо?

На этот раз голова Никки подчинилась чуть лучше, и она шевельнула ею.

Женщина стянула теплую куртку с громко протестующего мальчика и укрыла ею Никки. После чего бросилась бежать, таща ребенка за собой.

Сначала чувствительность вернулась к ногам – их она хотя бы немного контролировала. Следом пришла острая боль в шее. Никки слабо застонала и попыталась поднять руки, чтобы придерживать голову. Когда это не удалось, она перекатилась на бок, свернувшись калачиком, и снова попыталась пошевелить руками.

Она сжалась в комок, перевернулась и с огромным трудом встала на колени, отрываясь от сырой земли. По позвоночнику волнами расходилась стреляющая боль. Со стоном выпрямившись, она уперлась носками в землю и поднялась на ноги, шатаясь, как пьяница после бурной ночи.

Она тихонько напевала, чтобы отвлечься от жалкого состояния своего тела. – Раз, два, три – проверка связи, – прошептала она, хрипя, как рок-певец. Смех отозвался дикой болью, но теперь ее ничто не могло остановить – ни в мыслях, ни на словах. Она выжила, пусть и выглядела сейчас кошмарно: с синяками на запястьях и на шее, с промокшими брюками, грязная с ног до головы, со спутанными сальными волосами, измученная и замерзшая. Никки знала, что почва в Амстердаме – самая сырая в мире, из-за чего дома здесь строили на сваях, вбитых на пятнадцать метров в толщу ила до песчаного пласта, но окраина Харлеммерхаута, казалось, ничуть не уступала этим рекордам сырости. На ее одежде темнели влажные пятна. Она сейчас наверняка напоминала одну из тех бездомных бродяжек, что изредка появляются на привокзальной площади и тут же исчезают. Но она была жива.

Никки растерла ноги и прищурилась, глядя на проплывавшие на восток ватные облака. «Я жива!» – ликовала она, жадно впитывая каждым вернувшимся чувством шелест ветвей и запах травы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.

Донесшиеся издалека детские крики заставили ее осторожно повернуть голову.

Она заметила фургон раньше, чем увидела Рахмана. Машина стояла на дороге в самом конце игровой площадки с заведенным двигателем. Когда мужчина показался из-за задней двери фургона, она сразу его узнала. Это был тот самый человек, которого она видела в кабинете Марка де Виреса.

Он мгновенно оценил ситуацию, понял, кто перед ним, и замер, оглядывая окрестности.

От этого зрелища кровь у нее в жилах снова превратилась в лед, а шансы на спасение рухнули. Ею овладела паника.

Все домохозяйки, с самого утра выбивавшие ковры и проветривавшие одеяла перед домами, давно разошлись, и вернутся они нескоро. В пригороде все шло по строгому расписанию: сейчас было время для покупок, пока детсадовцы полдничали, а школьники ждали звонка с уроков. До тех пор они оставались один на один – Рахман и она. Совершенно одни, пока воспитательница изо всех сил пыталась утащить за собой упрямого мальчишку, чтобы поднять тревогу.

Рахман приближался, точно хищник на охоте – пугающе бесшумно и с гипнотическим хладнокровием, переводя взгляд с нее на окрестные улицы.

Она зажмурилась и попыталась сделать шаг. Было больно, но у нее получилось.

«Perempuan saya yang mahal dan manis! Моя дорогая, моя милая девочка! – взмолилась она про себя. – Давай же, беги! Лети легко, как бабочка!» Она оторвала ногу от земли, качнулась вперед, переставила вторую ногу и удержала равновесие. Превозмогая боль, она делала шаг за шагом, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Только тогда преследователь сзади перешел на бег.

– Помогите! – хрипло закричала она, перебегая дорогу и устремляясь по тротуару туда, куда воспитательница потащила Кеса. Окна домов казались мертвыми глазами – черными и безжизненными. – Помогите! – кричала она, надрывая связки.

На первом же перекрестке она свернула к главной улице, где, видит бог, должно было быть больше людей. Шаги за спиной звучали все ближе. Она бежала и кричала.

В тот самый миг, когда она уже услышала его дыхание, из бокового переулка высыпала толпа людей, преградив ему путь. Это были воспитатели из детского сада с целой оравой визжащих малышей.

Никки не посмела остановиться. Она бежала изо всех сил к концу улицы, где лениво тек поток машин, в то время как крики женщин и детей позади становились все громче.

Она опомнилась, уже сидя в автобусе, ехавшем в центр Харлема, толком не понимая, куда именно направляется и что будет делать дальше.

Водитель и пассажиры косились на нее с брезгливостью – как на сумасшедшую, которая может в любой момент вскочить и закричать, или как на опустившуюся бродяжку, к которой противно прикоснуться. Они смотрели на нее и тут же отворачивались, едва она пыталась поймать их взгляд. Никки забилась в угол, грязная, в мокрых штанах. Никого не волновало, заплатила ли она за проезд; все только и думали о том, когда она наконец выйдет.

На первом же повороте ее так сильно затошнило и повело в сторону, что пришлось вцепиться в поручень сиденья. – Наркоманка, – прошептала одна из пожилых женщин у нее за спиной.

Она пыталась сосредоточиться и молила бога, чтобы воспитатели смогли задержать Рахмана. Никки испуганно всматривалась в обгонявшие автобус машины, вжимаясь в сиденье и не смея вытянуть гудящие ноги.

В голове у нее было совершенно пусто. Автобус наконец доехал до вокзальной площади Харлема. Отсюда она знала дорогу к дому Петера де Бура.

Выходя из автобуса, она кожей чувствовала сверлящий взгляд водителя.

Глубокая, иррациональная злость накатила на нее, лишь когда впереди показался шпиль собора. Ей поручили дело, сути которого она так и не поняла, потому что Петер ничего ей не объяснил.

– Какого черта вообще происходит? – ругнулась она вслух так громко, что случайный прохожий испуганно обошел ее по дуге.

Дом Петера де Бура возвышался в конце площади, за бронзовой статуей. Напрягая зрение, Никки без труда заметила смуглого мужчину, притаившегося за монументом и наблюдавшего за домом. Струйка сигаретного дыма поднималась вдоль постамента. У нее не возникло сомнений: та же одежда, те же усы, то же притворное безразличие, что у Рахмана и его сообщника, пытавшегося ее убить. Этот человек явно затевал недоброе.

Переулок за собором показался ей безопасным. Она проскользнула мимо караулившего у статуи мужчины и зашла в кафе, находившееся вплотную к дому Петера. Один из официантов, окинув брезгливым взглядом ее наряд, уже направился к ней, чтобы выставить вон, но, сообразив, что она идет в туалет, потерял к ней интерес. Видимо, эта зона не входила в сферу его обязанностей.

Она выбралась наружу через окно уборной. Оно хоть и было оборудовано сигнализацией, но, судя по паутине на раме, почти всегда оставалось приоткрытым. Никки оказалась в узком, не шире двух метров, заднем дворе и уставилась на стену, за которой, как она предполагала, находился сад Петера де Бура. Преграда высотой более двух с половиной метров была завалена картонными коробками, ящиками с пустыми бутылками и выстроившимися в ряд зелеными мусорными баками. То что нужно. Не раздумывая, она взобралась на один из баков, с трудом, превозмогая боль в затекших суставах, подтянулась и легла на кирпичную кладку, разглядывая открывшийся вид.

Сад был великолепен и казался больше, чем она ожидала: старый, ухоженный, с плодовыми деревьями, кустами и зеленым газоном, раскинувшимся до самых стен, обвитых плющом.

Никки перемахнула через стену, не обращая внимания на боль, прокралась мимо клумб и постучала в застекленную дверь, стараясь перевести дух.

Петер застыл как вкопанный, словно увидел привидение. Она попыталась пригладить волосы, но тщетно. Никогда еще ей не было так стыдно за свой грязный вид. Петер отступил на шаг, его взгляд блуждал где-то между ее плечом и шеей, пока он наконец не заметил кровоподтеки и не посмотрел ей в глаза. Он был растерян и явно страдал, напряженно о чем-то думая и не находя слов.

Она горько усмехнулась. Чего она, собственно, ждала? Что он взмахнет волшебной палочкой? Щелкнет пальцами, и все исправится как по волшебству?

Но чуда не произошло.

Тогда она спросила, можно ли воспользоваться ванной. Оказавшись в этом царстве сияющего мрамора, она взглянула в зеркало и чуть не разрыдалась. Она очень бережно омыла лицо и шею, зачесала волосы за уши и тяжело вздохнула.

«Кошмар», – подумала она, открывая дверцу шкафчика над раковиной.

Шкафчик был заставлен женскими принадлежностями: тампоны, духи, кремы для рук, заколки и лосьоны. Здесь царил идеальный порядок – не то что дома, где на старых пластиковых полках высилась гора барахла Беа и ее косметических экспериментов.

На нее снова накатила злость. Никки схватила самый дорогой на вид флакон духов и щедро вылила их на свою блузку и испачканные брюки.

Потом он налил ей чаю. Не поблагодарив, она жадно выпила его, не сводя глаз с Петера. Он говорил искренне и с беспокойством, и его слова были правдой: он ведь предупреждал ее о де Виресе и его банде, но, видимо, не слишком убедительно. Петер де Бур был удивительным человеком, красивым, и он действительно перевернул ее жизнь – но далеко не в лучшую сторону. Это было горьким фактом, от которого хотелось плакать.

Она сама налила себе еще чашку и выпила ее, пока он рассказывал о том, как стремительно развиваются события: сегодня же все ведущие сотрудники «Кристи», за исключением Магды Баккер, были уволены.

– Тебя побило твоим же оружием, Петер. Плохой из тебя вышел садовник, вот дерево и засохло, – сказала она, ставя чашку на стол. Она попыталась улыбнуться, но он лишь кивнул и уставился в пустоту. Затем снова спросил, что произошло.

Она не спеша поведала обо всем: о телефонной будке, о человеке по имени Аайед и о том, каково это – чувствовать приближение смерти, когда падает давление и жизнь покидает тело. О том, как бежала с судорогой во всем теле.

Лицо Петера де Бура стало мертвенно-бледным.

– И это еще не все, – дрожащим голосом добавила она. Отойдя за портьеру, она указала в другой конец площади. – Смотри, иракцы следят за тобой. Вон тот, у статуи. Видишь, усы торчат из-за постамента?

Петер стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и дыхание на своей шее.

Еще пару дней назад она бы растаяла от счастья.

– Это не иракец, скорее какой-нибудь деревенщина из Нью-Мексико, которого наняло ЦРУ, – возразил он. – Похож на того типа, что караулил меня с утра.

Она повернулась к нему, не веря своим ушам. – ЦРУ? – Она покачала головой. – Я признательна тебе за помощь, Петер. Тот чек обеспечит мне безбедную жизнь, правда. Но сейчас меня не покидает мерзкое чувство, что мне заплатили за то, что невозможно оценить никакими деньгами. – Она твердо посмотрела ему в глаза. – При чем здесь вообще ЦРУ?

– Ни при чем. Я просто расспрашивал о Констанде де Вере в американском посольстве, вот они и пустили по моему следу своих ищеек. – Он слабо улыбнулся. – Никки, ты получила те деньги, потому что тебя уволили после сделки, принесшей огромную прибыль «Кристи Н.В.». Это твоя законная доля. А что касается парня на улице – он и его напарники просто охраняют меня на случай, если заявится Рахман или кто-то из его людей.

– Почему бы нам просто не пойти в полицию и обо всем не рассказать? – Она умоляюще посмотрела на него и хотела было коснуться его руки. Но он молча поднялся и ушел наверх.

Человек, которого Петер привел с собой спустя несколько минут, был Никки незнаком. Он был гораздо ниже Петера, с бледным, сероватым лицом, на котором сквозь редкие растрепанные пряди просвечивали белые пятна облысевшей кожи.

– Это Рин тен Хаген, мой кузен. – Петер осекся и поправился: – Мой двоюродный и единокровный брат. Думаю, ему лучше самому рассказать тебе всю историю. Возможно, тогда ты все поймешь.

Будь Никки на месте Петера, она бы попросила Рина тен Хагена не быть столь откровенным.

Рин выложил ей все без утайки. Петер не перебивал брата, а лишь безучастно смотрел в пол, слушая тихий рассказ о том, как тот убил собственных родителей, сожительствовал с тетей, а теперь обвинялся в том, что довел жену до самоубийства. На фоне этих признаний семейство Никки могло показаться монастырским орденом.

Все стало предельно ясно. В Индонезию она поедет не с Петером.

Краска сошла с ее лица, пока Рин равнодушно ведал о том, как Петер отрекся от него и почему сам он теперь выглядит столь жалко.

Все это лишь усугубляло внезапно охватившее Никки отчаяние.

Резкий женский голос раздался с верхнего этажа, заставив обоих мужчин поднять головы.

– Кажется, это меня, – тихо проговорил Рин тен Хаген.

Никки не кивнула ему на прощание. Она сидела оцепенело, размышляя о том, не суждено ли ей стать следующей, кто лишится волос.

Некоторое время они молчали, пока Петер наконец не выдавил: – Мне очень жаль, Никки. Тебе не следовало во все это ввязываться.

«Жаль»?! Она покачала головой. – Да, ты прав. Мне и самой следовало это понять. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Мне вообще не стоило устраиваться в «Кристи». Как ты только можешь оправдывать то, чем мы там занимаемся? Мы ведь ломаем людям жизни. Мы ничем не лучше Марка де Виреса. Во всяком случае, ты.

Он ничего не ответил, лишь смотрел в окно, мыслями находясь очень далеко – под невидимым куполом, куда не было доступа ни Марку де Виресу, ни Рину, ни кому-либо еще.

Она сама прервала молчание: – Иракцы знают мой адрес?

– Твой адрес? – Петер нахмурился. – Не знаю. Конечно, он есть в личных карточках сотрудников, но в офисе никто не в курсе, что ты сейчас работаешь на меня.

– Знает Маттейс Бергфельд.

Он смущенно кивнул: – Маттейс на моей стороне, так что здесь проблем быть не должно... по крайней мере, я на это надеюсь. – Он на мгновение уставился в одну точку с таким выражением лица, что у Никки все сжалось внутри.

– Видишь ли, – продолжил он, – боюсь, с ним случилось что-то нехорошее. Он пропал, как раз сегодня. Я нашел его мобильный на причале возле «Кристи». – Он покачал головой. – Но я уверен, что твоего адреса у них нет. Разве что ты сама дала его Марку де Виресу. Разве он не просил документы, когда нанимал тебя приглядывать за племянником?

– Нет. Я назвала свое имя, но в телефонном справочнике по нему никого не найти, во всяком случае, в Валлетйес.

– Тот тип, Аайед, который напал на тебя, забрал что-нибудь?

– Да, кошелек, но там не было моего адреса.

– Права? Студенческий билет? Какая-нибудь членская карточка? Страховой полис?

Она покачала головой. – Нет, ничего подобного. Только чеки на одежду и остаток денег, которые я сняла. Тысяча шестьсот гульденов, больше ничего. – Она поджала губы. – Хотя и этого может хватить. – Ты снимала деньги? – Да. – Сберегательная книжка? – Да, она дома. – Петер обеспокоенно посмотрел на нее, оторвал клочок бумаги, набросал несколько цифр и протянул ей. – Вот, – сказал он. – По этому номеру звони мне в будущем. Тот прежний номер принадлежит телефону де Виреса. Он поменял сим-карты местами, если понимаешь, о чем я.

Она медленно кивнула. Это пугающе хорошо объясняло многие вещи. Она сунула бумажку в задний карман брюк, даже не взглянув на нее.

– Можешь пожить здесь, если боишься, Никки. Я дам тебе ключи. – Его взгляд был непривычно покорным. – Или сними отель.

Она промолчала, и он попытался криво улыбнуться. – Наверное, мне стоит просто оставлять дверь в сад открытой. Ты ведь, похоже, сама находишь дорогу. – В подтверждение своих слов он подошел к двери и отпер замок.

Она снова покачала головой. – Если они не узнали мой адрес от тебя, я просто пойду домой. Больше не хочу иметь со всем этим ничего общего, я выхожу из игры. – Она потянула за ручку двери. – На твоем месте я бы тоже в следующий раз выходила из дома этим путем. Я вставлю что-нибудь в раму окна в уборной ресторана, на всякий случай.

Идол по имени Петер де Бур был низвергнут с пьедестала. Повсюду он нес лишь несчастья: ее близким, своей семье, Маттейсу Бергфельду и большинству сотрудников «Кристи».

Осознание этого было мучительным и давило на грудь. Что теперь оставалось? – спрашивала она себя. То, что Милле вернется домой и заживет нормальной жизнью? То, что после долгих лет оцепенения в ее жизни появится другой мужчина, который вызовет в ней те же чувства, что и Петер де Бур?

Или все было гораздо проще и страшнее: Марк де Вирес и его люди выследят ее и сведут счеты?

Она не была дома всего два дня, но казалось, что прошли годы. Сгущавшиеся сумерки на ее улице принесли с собой тревогу, но дышалось теплом. Она посмотрела вверх на окна квартиры семьи Диди – оттуда грохотало регги, колыша занавески на распахнутых окнах.

На ступеньке крыльца лежал окурок. Обычный маленький окурок, каких миллионы повсюду, но от него словно повеяло ужасным рассказом Рина тен Хагена. Воспоминания нахлынули с новой силой. «Что, если они уже побывали у меня? – подумала она. – Или все еще там?»

Как и следовало ожидать, на стук в дверь квартиры Диди никто не откликнулся, поэтому она просто вошла без приглашения, и ее тут же едва не сбило с ног гремящим посланием миру от Боба Марли. Басы колотили по стенам маленькой квартиры, словно тяжелые молоты.

Лишь придурок Далип, сидевший у самого входа, обратил на нее внимание. Он был одним из четырех гостей, которых Диди усадил вокруг ободранного журнального столика, уставленного жестянками из-под колы, обрывками фольги, растерзанными сигаретами и недокуренными чилимами[1022]1022
  Чилим – небольшая коническая трубка, которую используют для курения табака, гашиша или других смесей.


[Закрыть]. Диди явно красовался перед парой верных подручных Франка, что наверняка взбесило бы Франка, прознай он об этом.

Внезапно наступившая тишина еще долго звенела в ушах после того, как Никки щелкнула выключателем и вырубила музыку. Рука Диди мгновенно дернулась к бритве, спрятанной в кожаной шапочке, словно его поймали на чем-то постыдном. В каком-то смысле так оно и было. – Какого черта, шалава! – Он уставился на ее грязное тряпье расширенными зрачками; выкуренные днем трубки всегда действуют расслабляюще.

– Проваливай! – рявкнул он, дабы подтвердить статус вожака перед сидевшими вокруг шестерками, которые косились на вошедшую. – Или решила раздвинуть ножки перед папочкой? Устроим дневной перепихон? – Все загоготали. Никки молча кивнула.

И она кивнула.

Диди так и раскрыл рот. Никки протянула ему руку, он послушно взял ее и пошел следом, как баран, а его дружки провожали ее задницу похотливыми и завистливыми взглядами, понимая, что Диди здесь главный пес.

Хорошо, что они не видели лица Диди, когда они с Никки вышли на лестницу.

– Эти уроды в комнате присланы Франком, чтобы прикончить тебя, Диди. Они просто ждут, пока ты совсем отключишься, чтобы вышвырнуть тебя в окно под басы Боба Марли. И не надейся, что музыка смягчит удар о землю.

– Что за бред, откуда ты это взяла? – Он вгляделся в ее лицо, его зрачки сузились. Он покачал головой. – Очередное вранье, небось просто не хочешь трахаться, а придумываешь повод затащить меня в свою чертову конуру.

– О чем я и говорю. Ты в последнее время прямо научился анализировать чужие намерения.

– Что-чего? – Он прищурился, но это не помогло. Он был слишком пьян и ничего не соображал.

– Это в последний раз, обещаю, и я когда-нибудь тебя отблагодарю. Ты заслуживаешь лучшего, чем торчать в этом гадюшнике и якшаться с этими подонками. Они все равно предадут тебя при первой возможности, Диди. Разве они уже не сбежали от Франка?

Он ухмыльнулся: – Заткнись уже, Никки, а? – Он повернулся спиной и взялся за ручку двери.

– Диди, помоги мне, слышишь? Поднимись со мной, проверим мою квартиру. Боюсь, там кто-то побывал. Кто-то хочет меня убить.

– Да отстань ты, Никки! Если там опять Хенк или твой папаша, почему бы тебе просто не оставить их там и не съехать самой, а?

– Это не они. Совсем не они. Пошли, твои придурки все равно никуда не денутся. Они только посмеются над тобой, если ты вернешься слишком быстро.

Он нехотя согласился, понимая ее правоту.

Дверь была не заперта – очень дурной знак.

Диди толкнул дверь. Прихожая оказалась пуста. На кухне бубнил радиоприемник, чей звук тонул в глухих ударах басов, доносившихся снизу из квартиры Диди. Никки придержала его за руку и внимательно огляделась, толком не зная, что ищет. Ничто не казалось подозрительным: ни натянутых лесок от растяжек, ни шагов, ни посторонних звуков в соседних комнатах. Никакого щелканья снимаемых с предохранителя пистолетов.

В гостиной все оставалось по-прежнему, разве что комнатные цветы завяли. Спальня, комната Милле, остальные помещения – все как обычно.

Диди шикнул на нее и первым прошел на кухню. Табурет там был отодвинут от угла, а на подоконнике стояла наполовину пустая бутылка «Гролш», ловя солнечные лучи и отбрасывая коричневые блики на потолок.

Перед таким искушением человек, только что разжегший жажду парой трубок травы, устоять не мог. Диди определил холодильник, достал еще одну бутылку «Гролш» и потянул за бугельную пробку. – Что-то хлопка не было, – проворчал он, ставя бутылку на стол перед собой и хлопая по карману в поисках сигарет.

– Спорим, это кто-то из твоих сестер тут хозяйничал. Милле или Беа. Точно сделали себе дубликат ключа. Или Хенк. Он, если захочет, за десять минут любой ключ сделает, даже без оригинала. – Он хмыкнул. – Да этому молодчику небось и ключ-то никакой не нужен.

– Милле? – Она выключила приемник и посмотрела на телефон. – Милле нет в Амстердаме, она живет в приемной семье.

Диди брезгливо выудил из пачки раскрошившийся окурок и швырнул его на пол. Никки уставилась на него. Окурок был точь-в-точь как тот, что лежал на крыльце.

– Так это ты тут окурками бросаешься? – Вслед за облегчением пришло раздражение. – Ну ты и придурок, Диди! Нашел куда бросать. В Сингапуре за такое на пятьсот баксов штрафуют, а малолеток до шестнадцати, если трижды поймают с сигаретой в зубах, отправляют в колонию. Тебе бы там самое место, сразу бы отучили мусорить! – Она нагнулась, чтобы поднять окурок, но застыла на полпути. Дверь кладовой была приоткрыта – ровно настолько, чтобы можно было разглядеть носок обуви.

Никки оцепенела.

– Да ладно тебе, Никки! Из-за какой-то ерунды такой крик поднимать. – Диди взял со стола бутылку и поднес ее ко рту. – Ладно, больше не буду бросать. По крайней мере, здесь.

– Тс-с! – Она предостерегающе выставила руку назад, заставив Диди замереть. Никки осторожно толкнула дверь кладовой, боясь того, что сейчас увидит.

Там была Милле. Она забилась под швейный столик, склонив голову набок. На ее лице размазалась косметика, испуганные глаза смотрели мимо Никки, а тело дрожало мелкой дрожью. Никки инстинктивно обернулась и увидела, что Диди, который еще не заметил девочку, уже подносит горлышко к губам.

Она даже подумать не успела: сработал рефлекс, и она резко выбила бутылку из его руки. Осколки стекла разлетелись по всей кухне и прихожей.

– Ты что, совсем чокнулась? – Только тут он заметил худенькую фигурку в кладовой, но все уже было кончено.

Голова Милле бессильно склонилась на плечо, и она уставилась остекленевшим взглядом в вечность.

Никки все поняла в то же мгновение.

Милле умерла. Проклятие дукуна продолжало забирать жизни.

Никки находилась в состоянии глубокого шока и не расслышала ни имени, ни звания допрашивавшего ее детектива. Тот внимательно разглядывал ее испачканные брюки, пока она застегивала верхнюю пуговицу блузки, чтобы скрыть следы от скотча на шее.

– То есть вы утверждаете, будто в бутылку «Гролш» подсыпали яд, фру Ландсаат?

– Да. Думаю, Милле сделала глоток из той, что стоит на подоконнике. Она пыталась предупредить Диди, я видела это по ее глазам.

– Диди?

– Да, сосед снизу. Он спустился к себе, когда я вам позвонила.

– Мы побеседуем с ним позже.

Никки кивнула. Будь на то воля Диди, эта встреча состоялась бы нескоро. Сейчас он наверняка лихорадочно прибирал наркоту со стола и выставлял дружков из квартиры.

– Наверняка яд подсыпали во все бутылки в холодильнике. И не только туда, – добавила она.

– Послушайте, фру Ландсаат, вы что-то знаете? Может, вам стоит мне рассказать? Почему вы так уверены, что в бутылках яд? Кому это нужно?

Никки пожала плечами. Что она могла сказать? Пересказать признания Рина тен Хагена? Истории о покушении в телефонной будке, о таллии, об иракцах и о Петере де Буре, убившем своих родителей?

– Мне просто показалось, что она хотела остановить Диди, когда он потянулся к бутылке.

– Мы, конечно, проведем экспертизу содержимого бутылок, фру Ландсаат, но есть ведь и другие, куда более вероятные версии.

– Да? – Никки надеялась, что он прав.

– Ваша сестра ведь употребляла наркотики, верно?

– Милле? – Внутри у нее все перевернулось. – Нет, вряд ли.

– Мы связались с ее приемной семьей в Мейдрехте. Они, конечно, потрясены. Просили передать, что вчера и сегодня пытались до вас дозвониться.

Никки кивнула.

– Они сказали, что ваша сестра очень хотела вернуться домой. Она несколько раз звонила сюда, но тоже не смогла до вас дозвониться.

От этих слов сжималось сердце, но у Никки была веская причина не подходить к телефону. Тайна ее молчания осталась в старой красной будке у Харлеммерхаута.

– То есть вы не считаете ее наркоманкой?

– Нет.

– Однако обстоятельства весьма красноречиво указывают на передозировку.

– Возможно, но это был не тот случай.

– Вы когда-нибудь видели это? – Он показал два сложенных обрывка вощеной бумаги. Именно так Франк всегда фасовал кокаин. В их районе эти свертки знали все.

– Нет. Я никогда не видела, чтобы она принимала подобное.

– А это? – Он продемонстрировал стеклянный пузырек с завинчивающейся крышкой, доверху забитый капсулами.

Никки кивнула – эти тоже были всем известны. – Это попперс. Его свободно продают на Вармусстрат. Они там на витринах стоят. И эти, и «И-Бустер», и куча других. Рядом с «Кава-Кава», «Флауэр Пауэр», «Криптонитом», «Крейзи Джекс» и прочей дребеденью по тридцать два пятьдесят.

– Вы на редкость хорошо осведомлены, фру Ландсаат.

– У меня просто хорошая память.

Он поднял одну капсулу: – Попперс, он же амилнитрит. Две минуты кайфа, если вдыхать пары. Говорят, приятное ощущение: в голове шумит, а сердце колотится, как у новорожденного. Но штука чертовски ядовитая, если принять ее внутрь. Выпить, к примеру. Вы знали об этом? – Он кивнул эксперту-криминалисту, который вышел из комнаты и передал ему какую-то вещь.

– Нет, не знала. – Никки тяжело опустилась на табурет. Солнце скрылось за стеклами окон. Она чувствовала смертельную усталость – и физическую, и душевную. – Эксперты нашли в квартире вскрытые капсулы?

– Пока нет, но, возможно, найдут. А вот это они обнаружили. Тоже знаете, что такое?

Никки посмотрела на маленькие таблетки. – Нет, – честно ответила она.

– Это совсем другая история. У этих мерзавцев много названий: рогипнол, рапи, а мои американские коллеги зовут их таблетками для изнасилования на свидании. Весьма точное название, не находите?

Никки не знала, что ответить.

– Они в десять раз сильнее валиума. Под их воздействием часто насилуют женщин. В Нью-Йорке их уже много лет можно купить всего по пять долларов за штуку. Теперь они появились и у нас в Нидерландах. Слышали о них раньше?

– Слышала, но никогда не видела. И у Милле тоже.

– Достаточно незаметно бросить одну такую таблетку в стакан с колой. И всё, пара секунд – и человек отключается. Хотя не всегда: иногда жертва просто чувствует слабость и головокружение, но чаще всего преступник может увести ее прямо на глазах у друзей, и те ничего не заподозрят. Решат, что подружка перебрала лишнего, обычное дело.

Он высыпал пригоршню таблеток на шаткий кухонный стол.

– На следующий день чувствуешь слабость. Зрачки расширены, мысли путаются. Действие проходит не сразу, и жертва вообще ничего не помнит. Разве что надетое наизнанку белье подскажет, что произошло.

– Я никогда не видела, чтобы Милле что-то принимала.

– Она ведь занималась проституцией?

– Да. Но совсем недолго.

– Ей мог дать это какой-нибудь клиент, решивший поразвлечься бесплатно. Она приводила клиентов домой?

– Нет.

– Что ж, экспертиза покажет, было ли это сегодня. У нее был сутенер?

– Да, его зовут Франк. Его вы можете засадить пожизненно.

– Возможно, это дело рук конкурентов, решивших переманить ее. Как фамилия этого Франка, вы знаете?

– Нет, но он суринамец. Я знаю, где он живет. Один раз ходила туда, чтобы забрать Милле домой.

– Вот как? И вам удалось без проблем увести ее?

– Нет, она была без сознания. Нам пришлось нести ее на себе. Это было в субботу, как раз перед тем, как я отвезла ее на ферму в Мейдрехт.

Детектив поднял палец: – Вот видите, без сознания! Ваша сестра была совсем юной, так что он, скорее всего, пичкал ее рогипнолом, чтобы не возиться, и лишил невинности, пока она спала. И это наверняка повторялось, мы такое уже встречали. Девочка получает дозу таблеток и отключается, клиенты делают с ней все, что хотят, а потом ей дают попперс, чтобы вернуть к жизни – примерно так же, как нашатырь приводит в чувство боксера в нокауте. Никки обхватила голову руками. Сил слушать это больше не было.