Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 137 (всего у книги 241 страниц)
Но Эдит не нуждалась в особых приглашениях.
* * *
– Жуткое место, – сказал Фробишер, проходя под маской Тутанхамона.
Когда они начали спускаться по склону, послышался ужасно странный шум. Громкий скрежещущий, царапающий звук, словно ворочался тяжкий жернов. Или словно кто-то с трудом заводил карусель на ярмарке.
К тому времени, как Фробишер и Гвендолен вошли в клуб, шум прекратился, осталась только странная аура, словно только что произошло нечто значительное. В клубе было много народу, все – женщины, и Фробишер узнал нескольких из банды «Сóрок воровок». Казалось, они играют в «Море волнуется – раз». Тут же оказались и старшие дочери Кокер, и Фробишер поразился, снова увидев Эдит. У нее руки были в крови. И не метафорически, хотя, возможно, и так тоже. Ему пришла на ум леди Макбет.
Гвендолен бросилась помогать.
– Вам нехорошо? – спросила она у Эдит. – Дайте я посмотрю на ваши руки. Вы ранены?
Эдит блаженно улыбнулась:
– О нет, не беспокойтесь, это не моя кровь.
Не сошла ли она с ума, подумал Фробишер. (Может быть, все люди в какой-то степени безумны?)
– Где Мэддокс? – резко спросил он, не столько у Эдит, такой хрупкой, что на нее нельзя было сердиться, сколько у женщин, собравшихся вокруг. «Шабаш» – вот слово, которое лучше всего подходило. – Я видел, как он сюда вошел, так что не лгите мне. Что с ним случилось?
– Господин старший инспектор Фробишер, – сказала Нелли, возникнув из ниоткуда. – Очередная погоня за химерами? К сожалению, инспектор Мэддокс ушел. В задней части клуба есть дверь. Уверяю вас, это не фокус.
Женщины согласно загудели: словно улей зажужжал вокруг пчелиной матки.
Начал прибывать персонал – по лестнице залязгали шаги двух хостесс.
– Прошу меня извинить, нам нужно заняться делом, – сказала Нелли. – Скоро явятся наши вечерние гости.
* * *
– Похоже, нас снова одурачили, – сказал Фробишер, когда они вышли из «Сфинкса». Он глубоко вздохнул. Даже самый ядовитый лондонский воздух казался сладким по сравнению с миазмами «Сфинкса». – Что вы думаете?
– Честно говоря, я больше не знаю, что думать. О чем бы то ни было.
Они начали прощаться. Теперь при каждой встрече с Гвендолен он гадал, увидит ли ее снова.
– Не глупите, – сказала она. – Конечно, мы увидимся снова. Мы ведь друзья, правда? И еще у нас есть работа. Нужно найти Флоренс, а Мэддокса и сержанта Оукса привлечь к ответственности.
Она встала на цыпочки и, едва коснувшись, поцеловала его в щеку. Крыло мотылька.
* * *
Тело Мэддокса обнаружилось на следующий день, и не где-нибудь, а на пороге полицейского участка на Боу-стрит. Должно быть, его подбросили туда ночью, и никто не заметил.
Уэбб записал в протоколе вскрытия, что инспектор Артур Мэддокс был заколот маленьким острым ножом. Он как наяву услышал голос Фробишера: «Хоть и маленький, а хватило» – хотя, конечно, никакого Фробишера рядом не было. Его вообще больше нигде не было. И не будет. Уэбб недолюбливал Фробишера, но огорчился, когда узнал.
Материнское молоко
Нивен припарковался в переулке за домом на Ганновер-террас. В гараже было место только для одной машины. Сквозь пыльное, затянутое паутиной окно он видел, что «бентли» дома. Нивен поднял взгляд на окно Хоукера над гаражом, проверяя, нет ли каких признаков его присутствия. Они обычно здоровались при встрече. Изредка Нивен поднимался в квартиру Хоукера и выпивал с ним пива. Их разговоры неизбежно возвращались к войне. Хоукер в войну тоже шоферил, возил генерала. «Так что к линии фронта никогда и близко не бывал», – ехидно говорил он.
Сейчас его не было видно. Не было и кухарки, и маленькой судомойки.
Нивен вошел в дом и услышал приглушенные голоса из столовой наверху. Через открытую дверь он видел Нелли: она сидела за столом и спокойно открывала свои карты. Увидела Нивена и едва заметно качнула головой. Он насторожился и, входя в комнату, уже был начеку.
– Мистер Кокер, – сказал Аццопарди.
Он держал пистолет, слегка опираясь рукояткой о стол и наставив ствол на Нелли. «Люгер». «Парабеллум». В переводе с латыни – «готов к войне». Нивен навидался этих штук на своем веку. Ржавый железный ящичек тоже стоял на столе.
– Мыши и кольцо, – сказала Нелли, обращаясь к Аццопарди. В сложившихся обстоятельствах она держалась невозмутимо. – Нечестные обещания.
– Как это верно, – сказал Аццопарди.
Нивен кивнул на железный ящичек и спросил:
– Что-то не так?
* * *
Оказалось, Аццопарди отнес драгоценный ящичек к ювелиру в Хаттон-Гарден, собираясь наконец обналичить свою неправедную добычу. Он знал этого ювелира еще до войны: тот имел дело и с более ценными товарами, никогда не спрашивал об их происхождении и всегда хранил тайну.
Содержимое железного ящичка, печально сообщил ювелир, было не более чем бижутерией – копии из стекла и стразов.
– Подделки.
– Очень хорошие подделки, – пробормотала Нелли.
Нивен уставился на мать с изумлением. Он подозревал, что ее внутренний огонь потухает, но сейчас она знатно отожгла. У нее хватило наглости втюхать поддельный товар, не думая о последствиях.
– Воровка, – сказал Аццопарди.
– Вор у вора украл, – парировала Нелли. – По-моему, справедливо.
Где же оригиналы?
– У меня их нет, – твердо сказала Нелли. – Я продала их и вложила деньги. Акции и облигации. Потребовались бы недели, чтобы вернуть их, даже если бы я хотела, а я не хочу.
Нивен недоумевал: почему она заменила драгоценности подделками?
– Хороший вопрос, – сказал Аццопарди.
– Конечно, в качестве страховки вот на этот самый случай, – сказала она. Нелли всегда хорошо играла вдолгую. – Я увидела в картах, что будет, – добавила она, и эта чепуха стала последней каплей для Аццопарди: он поднял «люгер», взвел курок и прицелился Нелли в голову.
– Всё в порядке, миссис Кокер? – громко спросил Хоукер, смело возникнув в дверях с намерением нарушить эту живую картину.
Прицел Аццопарди дернулся к Хоукеру. Выстрел был оглушителен, звук заметался внутри черепа Нивена, отражаясь от стенок. На краткий миг Нивен вновь оказался на поле боя. Часть орнаментальной лепнины осыпалась с потолка, и гипсовая пыль снегом осела на Хоукера, теперь неподвижно лежащего на ковре.
Нивен стремительно бросился на Аццопарди и сбил его тушу на пол, «люгер» отлетел. На ощупь Аццопарди был как пузырь с жиром. Нивен несколько раз ударил его головой об пол, это казалось простейшим способом вывести противника из строя. Однако стоило Нивену встать на ноги, и Аццопарди тоже вскочил, надвигаясь, как неуклюжий медведь, желающий раздавить противника в объятиях. Нивен принял боксерскую стойку, готовый к бою, но тут прогремел еще один оглушительный выстрел, и медведь рухнул.
Нелли держала «люгер». Он выглядел нелепо огромным у нее в руках. Гипсовая пыль продолжала сыпаться сверху. О боже, когда же это мать научилась обращаться с оружием? (Оказалось, охотилась на оленей в шотландских нагорьях со своим отцом.) Нивен опустился на колени рядом с Аццопарди и проверил пульс, хотя глаза у того остекленели, а по белой манишке расползалось большое красное пятно.
Хоукер, призрачный от гипсовой пыли, с трудом сел, удивленный тем, что жив и только задет выстрелом.
– Господи Исусе, – прочувствованно произнес он.
– В порядке? – спросила Нелли.
Он понял, что иной благодарности от нее не получит.
* * *
Вызвали Ландора, и он привел людей, которых легко подкупили, чтобы убрать тушу Аццопарди. Они вывезли его в строительном фургоне на Кэнви-айленд, а там спустили в реку на отливном течении, далеко за пределами досягаемости Дыры Мертвеца.
И в ту минуту дрозд запел[900]900
Из стихотворения Эдварда Томаса «Эдлстроп» (1917).
[Закрыть]
Фробишер был так одурманен поцелуем, которым Гвендолен одарила его у «Сфинкса», что, пересекая Лонг-экр, не заметил несущийся на него грузовик. Тот ехал из Сполдинга, направляясь в Ковент-Гарден, и, когда затормозил, часть груза вывалилась – кочаны капусты покатились по дороге, как головы из-под гильотины.
* * *
Гвендолен не раз приходилось дежурить у смертного одра, но это бдение было, наверное, самым тяжелым из всех.
– Он долго не протянет, – прошептала медсестра, когда Гвендолен подняла мраморную руку и коснулась мраморного лба. Массивная черепно-мозговая травма.
– Почему ты не смотрел, куда идешь? – сердито сказала она сквозь катящиеся слезы.
Но упреками Фробишера было уже не достать.
Он пришел в восторг, обнаружив, что внезапно перенесся с грязной лондонской улицы на сенокосный луг в полном летнем убранстве. Он шептал про себя названия полевых цветов. Петуший гребень и красный клевер, журавельник, манжетка, лисохвост луговой. Какие прекрасные слова. Он хотел бы показать все эти цветы мисс Келлинг.
Чибис, потревоженный, вспорхнул с наземного гнезда. Закричал кроншнеп. И… о, какое наслаждение!.. – аромат сирени в переулке. Его душа воспарила. Он может сложить с себя ношу. Он дома. Наконец-то.
Долгое созревание
– Итак, сегодня я нашел агента для «Эпохи блесток», – радостно сказал Рамзи. – Он говорит, что без проблем пристроит издателю.
– Ты уже закончил? – спросил Геррит. – Я думал, ты только начал.
Он как животное, подумал Рамзи, конечности расслаблены сном, но в любой момент готовы к движению. Они лежали голые в постели, Геррит закинул одну большую татуированную руку за голову, а другой обнимал Рамзи за плечи. Пошевелился и потянулся за сигаретами, раскурил две и дал одну Рамзи. Рамзи с наслаждением вздохнул. Его жизнь наконец началась.
* * *
Фреда так и не вернулась в «Сфинкс». Она узнала того, кто спас ее из Темзы, – тот самый добряк-полицейский, что дал ей полкроны, но какой бы ни был добряк, а все равно полицейский, и, как только он вытащил ее из воды, сразу сказал, что ее ищут, а она не собиралась задерживаться и выяснять, кто именно. Но она до конца жизни жалела, что не поблагодарила его: ведь он рисковал жизнью, чтобы ее спасти. В Йорк она тоже так и не вернулась. Больше никогда не видела свою мать и Сисси, даже не послала им весточки из своей новой жизни.
Мисс Фэй Ле Монт посетила свой первый «катран» неделю спустя, уговорив Рамзи взять ее с собой и представить. Это было скромное сборище, просто люди проигрывают по маленькой и получают от этого удовольствие, и Фреда мошенничала, лишь когда ее загоняли в угол, что бывало нечасто. Они вдвоем старались ходить каждый раз в другое место, на случай если люди станут опасаться маленькой карточной мошенницы, проникающей на их вечера. Фреда была щедра к Рамзи, поначалу делилась с ним прибылью, но в конце концов начала ходить на игры сама.
Рамзи это не беспокоило, его книгу приняло лондонское издательство, и он теперь ни о чем другом не мог говорить. Мой роман то, мой роман сё. Он назывался «Эпоха блесток» и вызвал некоторый интерес среди «литературной публики», как называл Рамзи этих людей в разговоре с Фредой, потому что он написал «романоклей»[901]901
Искаженное roman à clef (см. с. 80).
[Закрыть]: это означало, что там выведены живые люди под другими именами – то есть, с точки зрения Фреды, почти как в жизни. Она прочла несколько страниц, но чтение шло тяжело, и она скоро бросила. Другие тоже бросали, интерес к роману длился недолго, и тираж разошелся не весь. Рамзи написал еще два романа, но не нашел для них издателя. «Эпоха блесток» исчезла из продажи через пару лет, возмущенно рассказал Рамзи Фреде. То был последний раз, когда она его видела – во время «Странной войны», она тогда держала маленький бар в Мэйфере, который купила на доходы из «катранов». Довольно шикарное заведение, и оказалось, что принаряженная Ванда неплохо смотрится за стойкой бара и клиенты ее любят. Когда началась настоящая война, Ванда, несмотря на возраст, вернулась к своему прежнему ремеслу, слишком прибыльному, чтобы им пренебрегать. Мальчикам в форме нужна материнская забота, говорила она. «Ну, можно это и так назвать», – сказал бы Дункан.
Фреда прожила долгую жизнь вдали от сцены и закончила свои дни владелицей паба в Саффолке, который купила после войны. К тому времени она была замужем, родила дочь и настояла на том, чтобы назвать ее Флоренс в честь потерянной подруги, – старомодное имя, которое новая Флоренс ненавидела всю жизнь. Когда пришли бурные шестидесятые, Флоренс стала манекенщицей и перекрестила себя в Дженни.
Под конец войны, когда Фреда еще жила в Лондоне, ей бросилось в глаза имя «Рамзи Кокер» на газетной странице. Это был отчет о дознании, за которым следовал краткий некролог. Мистера Рамзи Кокера нашли на тротуаре Ханс-Крезент под окнами его квартиры в третьем этаже, и, хотя возникло подозрение, не покончил ли он с собой, коронер, заслушав свидетельства о его хроническом алкоголизме и наркотической зависимости, вынес вердикт о том, что причина смерти не установлена. «Эпоху блесток» не упомянули, сообщив только, что Рамзи был «сыном Нелли Кокер, скандально известной владелицы ночных клубов».
* * *
После смерти Фробишера Лотти определили в большую загородную лечебницу. Дорогое место, приют для состоятельных людей – с обширными угодьями, хорошей едой и множеством занятий, благотворных для скорбных умом. Плату за Лотти на протяжении ее удивительно долгой жизни вносила благотворительница, некая мисс Келлинг, которая никогда ее не навещала.
* * *
Нелли потеряла почти все свои деньги в биржевом крахе 1929 года и умерла несколько лет спустя. По словам дочерей, дежуривших у смертного одра, ее последние слова были: «О, глядите, вот и Мод» – никто не понял, о чем это она. Нелли прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как Бетти и Ширли вышли замуж за мелких аристократов. На каждую из свадеб она баловала себя новой шубой. К счастью, до разводов дочерей она не дожила.
Эдит продолжала управлять остатками клубов Нелли, все менее прибыльными с течением времени. «Аметист» вместе с самой Эдит был уничтожен прямым попаданием во время лондонского блица. Китти закончила свои дни завсегдатаем бара в клубе «Колони Рум», где постепенно спилась до смерти.
* * *
Уильям Кобб вышел в отставку в 1951 году в звании суперинтенданта лондонской полиции. Это лишний раз доказывает, как высоко может подняться туповатый человек, если просто будет каждый день ходить на службу.
* * *
Волна таинственных убийств в Лондоне столь же таинственно пресеклась. Убийство Вивиана Куинна сочли прощальным поклоном «безумного маньяка» (по выражению «Дейли мейл»), который бродил по улицам Лондона, выбирая жертв наугад. Одна из бесчисленных теорий, выдвинутых в последующие годы, заключалась в том, что убийства на самом деле не были случайными, а служили отвлекающим маневром, скрывая, что намеченной целью все время был Куинн. Мотив убийства Куинна не предлагался, хотя несколько слухов возникло и утихло. Один гласил, что Куинн вел журналистское расследование о лондонских преступниках и они решили, что он знает слишком много. Другой намекал, что Куинн состоял в «гомосексуальной связи» с одним из наиболее распущенных членов королевской семьи. В конце концов смерть Куинна поблекла и съежилась до проходной мелкой сноски в исторических книгах, написанных об этом периоде.
Договоренность
– У вас собака? – Нивен покосился на маленького терьера, который стоял в прихожей у ног Гвендолен и выжидающе смотрел на него.
– Да.
– Вы меня впустите?
– Полагаю, придется.
Они чинно сели на противоположных концах розового бархатного дивана. Она не помнила поцелуя, но это не мешало ей воображать его сейчас.
– Ее как-нибудь зовут? – спросил Нивен, суетясь вокруг собаки. Собственный пес Нивена чуждался сантиментов.
– Пьеро, – сказала она.
– Пьеро?
– Это собака Фробишера.
– А.
– Вообще-то, его жены, наверное, но она не захотела ее взять.
– Я не знал, что у него была жена.
– Да… понимаете, он держал ее в большом секрете, – сказала Гвендолен. – Она довольно печальный случай.
– Бедный Фробишер. Кажется, вы были близки с ним.
– Я была на его похоронах сегодня утром. Сопровождала его жену.
– А.
– Пышное мероприятие – парадная форма, салют саблями, все такое. Он бы такого не потерпел. Вы что-то хотели? Боюсь, я сильно утомлена.
– Да. Я пришел спросить, не уедете ли вы со мной.
– Уехать? Куда? – Она полагала, что он имеет в виду поездку в Брайтон или Истборн. Ее последняя однодневная вылазка закончилась не очень хорошо.
– Куда захотите, – сказал он. – Франция, Италия, даже Америка. Мы могли бы купить ранчо. Ездить верхом.
– Верхом? – Она рассмеялась. – Я вас едва знаю! Я думала вернуться в Йорк. Очарование Лондона для меня несколько поблекло.
– Не уезжайте. Я не хочу жить без вас.
– Боже, какая внезапная драма! Мы едва обменялись и словом, а теперь вы хотите ездить со мной верхом на ранчо в Америке. Вы изъясняетесь как персонаж дамского романа.
– Я же не сказал, что не могу жить без вас, – надо думать, могу, и прекрасно, я же как-то справлялся тридцать с лишним лет, в конце концов. Я сказал, что не хочу без вас жить.
– Вы так представляете себе предложение руки и сердца? Будете меня осаждать?
– Это не предложение. Во всяком случае, не брачное, – сказал он.
– Ну, слава богу. А любовь в ваше предложение входит?
– Любовь? – При звуках этого слова оба замолчали от неожиданности.
Гвендолен удивила сама себя еще больше, сказав:
– Можно мне это обдумать?
– Нет, – сказал Нивен. – Если ты начнешь раздумывать, то не поедешь со мной.
Он резко встал и протянул ей руку. Здесь мы их и оставим, навечно зависших между приходом и уходом.
Полицейский-Хохотунчик
– Там кого-то вешают? – спросил мальчик соседа по толпе у тюрьмы Пентонвиль. Да-да, тот самый мальчишка-газетчик, встреченный нами у тюрьмы Холлоуэй много глав назад. Он всегда жаждал казни, и его желание должно было исполниться в это мерзкое мокрое утро в начале декабря.
Толпа гуляющих особенно веселилась, поскольку преступник, которому собирались «удлинить шею», раньше был стражем закона. Жаль, считала толпа, что теперь казнят за стенами тюрьмы, а не на глазах у всех, но люди все равно всячески старались сделать из этого событие. Один продавал жареные каштаны с тележки, другой торговал листовками с описанием преступления – шесть пенсов за штуку. В событии ощущался старомодный дух, оно вполне могло происходить на Тауэрском холме или в Тайберне триста лет назад.
Возражений против казни было очень мало. Осужденный получит по заслугам – таково было общее мнение. На самом деле виселица слишком хороша для него, заявляли несколько человек, самые кровожадные из собравшихся, и им вторило одобрительное жужжание толпы. Они предпочли бы, чтобы преступника подвесили, выпотрошили и четвертовали.
Внутри Пентонвиля осужденный все еще громко протестовал, заявляя о своей невиновности. Он оттолкнул священника, который пришел дать ему утешение в последние минуты, и надзиратель сказал:
– Эй, Оукс, полегче.
* * *
Чтобы обеспечить обвинительный приговор, провернули сложную операцию. Мать Филлис и еще одна из «Сорока́ воровок» украдкой влезли в убогий домишко Оукса днем, пока он был на службе, а его жена гостила у сестры. Окровавленный ножичек, которым прикончили Мэддокса, теперь вытертый от отпечатков пальцев, подсунули сержанту в карман пальто, висящего на крючке в узкой прихожей. В Скотленд-Ярд анонимно сообщили о местонахождении ножа, и обнаружилось несколько прилично одетых свидетелей, все – женщины; они единодушно показали, что видели, как Оукс и Мэддокс яростно ссорились на набережной в ночь убийства Мэддокса.
– Ссора перешла в драку, надо сказать, – заявила одна свидетельница респектабельной внешности.
– Похоже было, что они схватились насмерть, – заявила другая.
Когда дело дошло до суда, на скамьях для публики обнаружилось еще большее количество элегантно одетых женщин, приехавших из Ист-Энда. Некоторым служителям правосудия они показались знакомыми, но присяжных впечатлила их манера держаться и абсолютно честные лица.
После суда адвокат Оукса, удручающе слабо выступивший в его защиту, оплатил шикарную свадьбу для дочери, а затем повез жену в путешествие по Европе в открытом автомобиле «вулзли» (в котором однажды неожиданно приехал домой среди бела дня, к удивлению жены). Даже королевский адвокат со стороны обвинения был замечен в магазинах с супругой за покупкой новой норковой шубки. Он был завсегдатаем «Хрустальной чаши» и компенсировал жене многочисленные вечера, которые проводил, развлекаясь без нее, от щедрот Нелли Кокер.
Решающей уликой был складной серебряный ножичек. Инициалы «БК», выгравированные на рукоятке, остались загадкой и были сочтены не относящимися к делу. Оуксу не повезло: его процесс вел Эйвори, судья-вешатель. Торжественный захватывающий момент, когда судья водружает поверх напудренного парика черный платочек и оглашает приговор, не был испорчен ни кашлем, ни шепотом со скамей для публики. Лишь когда Эйвори нараспев произнес традиционное: «И да помилует Господь вашу душу», толпа разразилась приветственными криками, а сам Оукс впал в холерическую ярость, ревя о своей невиновности на весь зал. Все присутствующие согласились, что это лишний раз подтверждает его виновность.
Они также согласились, что театр и мюзик-холл рядом не лежали с хорошим судебным процессом.
* * *
В четверть девятого надзиратель вышел из тюрьмы и прибил к деревянной доске у ворот уведомление. Там говорилось без прикрас, что над Леонардом Персивалем Оуксом был приведен в исполнение смертный приговор за убийство Артура Эдвина Мэддокса. Настроение толпы перешло от праздничного к торжественному. Смерть человека, любого человека, требует остановиться и задуматься на несколько мгновений. Затем радостная толпа снова шумно ожила и быстро разошлась заниматься своими делами.
– Знатное шоу, – сказал мальчишка-газетчик соседу по толпе.
К вечеру о кончине Оукса забыли.
Мальчишку-газетчика звали Норман. В следующей войне он сражался в 4-й бронетанковой бригаде и был убит при вторжении на Сицилию в 1944 году.
