Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 231 (всего у книги 241 страниц)
Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Собака поднялась и не спеша зашагала вперед, увлекая за собой хозяина, словно ничего не произошло. Они направились прямо к ним.
– Вы хотели о чем-то спросить? – поинтересовался мужчина с заплаканными глазами.
Они показали ему снимок разрушенной многоэтажки. – Это ведь случилось прямо здесь?
Мужчина потрепал собаку по морде: – Да, как раз там, где сейчас строят мемориал. И мы рады, что его возводят. – Он грустно улыбнулся. – Хотя скоро придется убирать много опавших листьев, но надо же чем-то заниматься. Вы журналисты?
– Да, – ответил Петер, в то время как Никки одновременно произнесла: – Нет.
Она извиняюще улыбнулась: – Мы не журналисты, но нам поручили восстановить картину тех событий. Вы были здесь в тот день?
Он взял протянутую фотографию и указал пальцем на разбитое окно на шестом этаже, прямо у разлома: – Да, я сидел там перед телевизором вместе с женой. – Затем он сдвинул палец левее, в пустоту: – А здесь, в своих кроватках, спали две наши дочки. – Его палец опустился к подножию руин: – А там, внизу, в арендованной комнате сидел сын со своим другом.
Никки крепко сжала руку Петера.
– Я прихожу на этот газон каждый день. Очень трудно выбросить это из головы. – Глаза его снова повлажнели. Он указал рукой на один из соседних домов: – Теперь мы с женой живем вон там, и это дается нам нелегко.
Ровным голосом он рассказал, что большинству выживших предоставили квартиры в этом же районе, но почти все они теперь больны. У кого-то одно, у кого-то другое. Никто не оправился до конца, и многие уже давно оформили инвалидность.
– Люди здесь сломлены, но мы ведь не можем просто уехать, верно? – Он покачал головой.
Никки первая перешла к делу: – Вы видели в тот день людей в белых костюмах? Людей в больших шлемах из прозрачного пластика, вроде этих? – Она достала другой снимок, на котором был изображен человек в защитном комбинезоне «Дрегер» и перчатках.
– Нет, – покачал он головой. – В первый день их не было, они появились только назавтра. Видимо, лишь тогда поняли, какая дрянь была на борту. Нет, в день катастрофы таких костюмов я не видел. Зато сразу после падения заметил людей в обычных белых рабочих комбинезонах и касках. Они собирали какие-то ящики, довольно крупные, но куда они их девали – понятия не имею. – Он слегка потянул за поводок, осаживая нетерпеливого пса. – Знаю только, что едва прилетел первый вертолет, некоторые из них поспешили уйти вон в том направлении. – Он указал на противоположную сторону полупустого обводного канала. – Тогда этого бетонного желоба не было, так что они свободно пробежали напрямую. Это все, что я заметил. Да и происходило все слишком быстро, а у меня, сами понимаете, были другие заботы.
Она мягко коснулась его плеча: – Значит, вы не знаете, собирал ли вещи на месте крушения кто-то еще?
– Кто-то еще?
– Гражданские. Обычные люди, – вмешался Петер. – Были среди них те, кто просто подбирал ящики?
Мужчина опустил взгляд: – Не знаю. Слышал об этом, но сам ничего такого не видел.
Он снова посмотрел на памятник. – Хорошо, что его строят. Мы с женой пишем небольшое стихотворение, чтобы повесить его под березой в пластиковом файле. Точнее, пишу в основном я, ей это дается тяжело. А дети вон там выкладывают мозаику на плитках, видели? – Он указал на двоих людей де Виреса, которые делали вид, что изучают надписи, но пристально наблюдали за ними. – Да, мемориал нужен. Взять хотя бы тех двоих вон там. Наверняка они из Пакистана, здесь тогда много пакистанцев жило. Еще турки, суринамцы, африканцы, их и сейчас хватает. Но важно иметь место, куда можно прийти и почтить память близких.
Мужчина коснулся козырька кепки на прощание. К недовольству следивших за ними людей де Виреса, Петер и Никки разделились и направились к разным домам: Никки пошла к восточному корпусу, а Петер – к южному.
Он прошел через арку с надписью «Гоойорд», заглянул в подвальные помещения на первом уровне и оказался у небольшой футбольной площадки с обратной стороны здания.
На лестнице, куда он поднялся, было написано число «1429».
Двери ему открывали в основном домохозяйки и безработные. Почти все они вели себя дружелюбно и охотно делились воспоминаниями, хотя многие потеряли в той катастрофе знакомых. Однако никто ничего не знал о гражданских лицах, собиравших обломки самолета сразу после падения. В те страшные минуты людям было не до ящиков, и в их памяти запечатлелись совсем иные картины – то, что навсегда врезалось в сознание и не поддавалось забвению.
Спустя пару часов они встретились с Никки на площади, что заметно успокоило их преследователей, уже начавших нервничать.
Никки тоже не удалось разузнать ничего важного. Расстроенная и молчаливая, она прижалась к нему, и Петер чувствовал то же самое.
Они предприняли еще одну попытку, обходя квартиры в следующем здании. Люди постепенно возвращались с работы, но поиски продвигались
медленно и не приносили никаких результатов.
– Мы не успеем к послезавтра, – вздохнула Никки при новой встрече. – Тебе ведь еще нужно закончить отчет по «Кью-Петрол».
– Насчет отчета не переживай, Никки. Он готов еще с вторника.
Она удивленно посмотрела на него.
– Знаю, о чем ты подумала. Почему я его не отдал? – Он покачал головой. – Наверное, стоило отдать. Я просто не предполагал, что они нагрузят меня новым делом, пока я не сдал старое.
– А если мы не найдем эти ящики?
– Тогда у нас останется хотя бы отчет.
– Но что они потребуют потом? Неужели ты веришь, что нас когда-нибудь оставят в покое?
Он обнял ее за талию и постарался успокоить: – А потом мы вместе уедем в Индонезию. Мне казалось, мы об этом договорились.
Она прижала ладони к его лицу и заглянула в глаза: – Давай обойдем еще один корпус и закончим на сегодня, а завтра продолжим. Только давай теперь вместе, хорошо?
Так они и сделали, но идея оказалась неудачной. Стоило жильцам открыть дверь, как по их взглядам становилось все ясно. Никки зря показывала свои распечатки: их принимали за навязчивых проповедников, торгующих спасением души. Лишь один из жильцов выслушал их и пригласил в душную, сырую квартиру, куда солнце не заглядывало годами. Хозяин проявил к ним странный и чрезмерный интерес, но их расспросы его совершенно не волновали, так что они поспешили уйти.
На девятом этаже Никки окинула взглядом бетонные массивы, словно лишь сейчас осознав масштаб их затеи, но быстро приободрилась: – Осталось совсем немного квартир, Петер. Скоро закончим. – Она перегнулась через перила галереи и помахала преследователям, сидевшим внизу на парапете и непрерывно курившим, следя за каждым их шагом.
– Они вообще когда-нибудь отдыхают? – спросила она и постучала в дверь, где к табличке с именем было приколото еще пять бумажек с фамилиями.
На пороге появилась толпа смуглых детей. Старший мальчик сразу объяснил, что родителей нет дома, но они могут поговорить с дядей, который спит в гостиной под работающий телевизор.
Дети попытались разбудить его, усевшись к нему на живот и прыгая, но мужчина в клетчатой рубашке спал мертвым сном.
– Он просыпается, только когда идет на работу, – заявил старший, пока остальные дети с криками выбегали в коридор навстречу открывающейся входной двери.
В квартиру вошел мужчина помоложе, держа в руках пакеты с покупками, на которого тут же набросилась детвора. Он с подозрением оглядел гостей: – Да? – спросил он, нахмурившись.
Они извинились и объяснили цель визита, но мужчина ничем не мог помочь: в день катастрофы он работал и ничего не видел.
Спустя пару минут они снова стояли на галерее, а преследователи внизу сверлили их глазами, пытаясь предугадать их дальнейшие шаги.
– Что теперь? – слабо улыбнулась она. – В чикагском «Лейк-Пойнт-Тауэр» восемьсот семьдесят девять квартир. В сколькие двери, как думаешь, мы сегодня позвонили?
Он быстро сосчитал квартиры в ряду и попытался умножить на количество этажей.
– Семнадцать тысяч? – предположил он.
Она широко улыбнулась и нежно шлепнула его по щеке.
– Не знаю, Никки. Может, стоит срезать через этот дом и проверить пару многоэтажек с другой стороны. Наверное, не так важно, выходят ли окна на место падения, ведь все местные жители в тот день были там, внизу. Согласна?
Она вздохнула и кивнула.
Когда они уже проходили мимо дежуривших преследователей, их окликнули сзади.
Это был тот самый спавший дядя с девятого этажа. Он заправлял фланелевую рубашку в вельветовые брюки и внимательно смотрел на них грустными глазами.
– Я кое-что знаю, – негромко произнес он. Погладив усы, он доверительно взял Петера под локоть: – Эти двое с вами? – Он кивнул в сторону преследователей.
Петер покачал головой, и они последовали за мужчиной к небольшому мостику через канал, в котором отражались громады многоэтажек.
– Свояк разбудил меня, когда вы ушли. – Откашлялся он. – Мы курды, привыкли много работать, поэтому после смены я обычно сплю пару часов.
– Вы давно здесь живете? – спросила Никки.
– Не очень. Раньше мой дом был там. – Он указал в сторону мемориала.
Он тоже потерял жилье.
– Вы хотели узнать, видел ли я тех, кто собирал обломки. Обычных людей, не спасателей.
– Да.
– Мой племянник, его тесть и двое друзей подбирали какие-то ящики сразу после крушения. Я видел их из окна.
Никки крепко сжала руку Петера. Тот почувствовал, как сердце забилось чаще.
Наконец-то.
– Значит, вы оставались дома во время спасательной операции? – спросил он.
Мужчина засучил рукав и показал предплечье. Петеру уже доводилось видеть криво сросшиеся кости. Лесорубы на реке Махакам часто ломали руки и ноги, когда валили деревья или попадали под бревна на сплаве. Их отправляли домой с наспех наложенными шинами, предоставляя времени завершить лечение. Многие так и оставались калеками.
Мужчина демонстрировал руку со следами сложного перелома чуть выше запястья.
– За три дня до катастрофы я упал со строительных лесов. Открытый перелом. В больнице Святого Луки мне наложили гипс, но у меня тогда не было документов, так что просить большего не приходилось. Я сбежал оттуда до того, как они закончили процедуры и вызвали полицию. Впрочем, они успели оказать первую помощь, верно? – Он попытался усмехнуться. – Так что во время крушения я сидел дома. Услышал грохот и с тех пор не отходил от окна. До обрушившихся стен было всего метров десять! Страшно вспомнить.
– Куда ваш племянник и его друзья дели собранные вещи?
Он опустил рукав и указал на подвальный этаж того самого здания, с которого Петер начал обход.
– Вы можете назвать их имена?
– Могу, только толку от этого мало. Все они мертвы.
– Мертвы?
– Да. Не знаю, что лежало в тех ящиках, но ничего хорошего, раз они все умерли и были похоронены в течение нескольких месяцев. Возможно, дело в той грязи, в которой они рылись среди обломков, вытаскивая ящики, не знаю.
– Но зачем они собирали ящики, если не знали, что внутри? – Никки пнула мелкий камень с моста, разорвав отражение в воде.
Он нахмурился: – Думаю, они догадывались. Все они были военными и сразу поняли, что там может быть. Это я ничего в таком не смыслю, а они мне не рассказывали. – Он снова откашлялся: – Да я и не спрашивал. Решил, что там автоматы или что-то в этом роде, они, верно, тоже так думали.
– Вы можете показать нам тот подвал, куда они принесли ящики?
Он зашагал вперед прежде, чем Петер закончил фразу и преследователи у парапета успели среагировать. – Вот здесь, – сказал он, когда они спустились в длинный бетонный коридор, и указал на решетчатую дверь. – Если хотите зайти внутрь, вам нужно спросить разрешения у вдовы моего племянника, но ее сейчас нет дома. – Он указал на картонную табличку на решетке: – Вот номер ее квартиры.
Он пожал им руки и собрался уходить в сторону светлого выхода из коридора.
– Подождите секунду. – Никки придержала его за рукав. – Почему об этом никто не рассказывал раньше?
Он остановился и посмотрел на нее: – Сюда многие приходили вынюхивать – и израильтяне, и иракцы, и прочие типы. Но я тогда уже уехал на родину. Зачем мне было оставаться? Работать с такой рукой я не мог, так зачем жить вдали от семьи? Я вернулся только в прошлом году, когда рука более-менее зажила, и вы первые, кто спросил меня об этом за все время.
– А хозяева этого подвала?
– Они держатся особняком. – Он кивнул им на прощание и ушел. Петер и Никки вполголоса начали спорить, стоит ли взламывать дверь.
Петер хмурился, чувствуя, как уходит драгоценное время. Она нежно провела ладонью по его лбу: – Мужской характер кроется здесь, а не в упрямом подбородке, знал? – Она притянула его к себе и поцеловала в лоб. – Если ты выломаешь дверь, мы ведь не сможем потом прийти к этой женщине с расспросами, верно?
– Какую дверь? – поинтересовалась подошедшая сзади женщина в пестром платье, катившая велосипед.
Петер объяснил, но женщина смотрела только на Никки.
– Там ничего нет, – сказала она. – Ящики простояли в подвале всего пару недель, но потом дети, игравшие здесь, начали болеть, и мой муж с друзьями перенесли их в другое место.
– Куда? – спросила Никки.
Женщина лишь пожала плечами: – Не знаю. Мужчины никогда не делятся с нами такими вещами. Спросите у других местных курдов.
В этот момент по коридору на горном велосипеде промчался мальчишка лет тринадцати-четырнадцати и затормозил в паре сантиметров от коленей Петера. Бросив короткое приветствие, он отпер дверь подвала для матери и закатил внутрь оба велосипеда. Помещение было наполовину пустым: в нем лежали старые картонные коробки и скомканные одеяла.
Никки указала на открытый деревянный ящик, прикрытый одеялом. В нем стояли испачканные банки из-под краски, а на торце сохранилась наклейка с какими-то символами – не то иврит, не то арабская вязь.
Она угадала мысли Петера: – Это иврит. Здесь написано «Тель-Авив». – Она улыбнулась. – Да, это все, что я могу разобрать, но этого ведь достаточно.
Тель-Авив! Петер перевел взгляд на женщину, которая, несмотря на трагические последствия всей этой истории, демонстрировала полное равнодушие.
– Значит, вы не знаете, где остальные вещи? – спросил он.
Она нехотя повернулась к сыну: – Джалал, отец когда-нибудь говорил, куда они перенесли те ящики?
Мальчишка отцепил старую сумку с багажника: – А что это за два придурка торчат на улице? Ваши знакомые? Оба вылитые Саддам Хусейн. – Он сплюнул на бетон. – Если это уроды из ДПК, пусть только сунутся. – Он вытащил из кармана складной нож-бабочку, парой ловких движений раскрыл лезвие и снова сплюнул.
Петер покачал головой, вытащил купюру в сто гульденов и помахал перед его носом: – Что скажешь? Знаешь, где они?
Мальчик уставился на деньги: – Я ведь могу наплести вам любую чушь, правда?
Петер кивнул и достал вторую купюру: – Можешь, но через пять секунд я уберу деньги обратно в карман. Раз, два, три...
Мальчишка досадливо поморщился: – Ладно, я не знаю точно, – сказал он.
Никки прикусила губу.
– Но помню, они постоянно спорили о своем клубе. Хотя с тех пор с этим заведением много чего стряслось, сами понимаете.
Петер догадался, что речь шла о разборках между курдскими группировками.
Мальчик усмехнулся: – В любом случае, подонки из ДПК туда больше не суются.
Петер кивнул: – Думаешь, мне стоит сходить в клуб твоего отца, чтобы все разузнать?
Тот пожал плечами: – Отец с дедом еще собирались отвезти ящики к одному другу деда на остров Маркен. У него там какой-то сарай. Они постоянно ездили туда посмотреть, что у него хранится. – Он рассмеялся. – И все время болтали о его птицах, каких-то попугаях. – Он снова сплюнул, за что мать отвесила ему легкий подзатыльник.
Мальчик сердито взглянул на мать, и она отступила: – Не знаю я, отдали они ящики кому-то в клубе или отвезли на Маркен. Когда они начали болеть, им стало не до разговоров.
Петер позвонил домой. Госпожа Йонк сначала ворчала, отчего динамик телефона дребезжал, но за хорошее вознаграждение согласилась остаться с Мари на пару дней. Она уже знала цену своим услугам.
После этого они поехали на квартиру к Никки. Преследователи неотступно следовали за ними и теперь стояли под окнами, оживленно докладывая о происходящем по сотовому телефону.
Петер мысленно выругался, посылая их к черту. Было досадно, что они заметили ту курдскую женщину с сыном, когда те выходили из подвала. Очень досадно. Он покачал головой. Но чего, собственно, бояться? Что эти типы узнают их имена? Он отогнал эту мысль. Джалал точно будет молчать. Этим усачам ни за что не сломить упрямую подозрительность паренька.
– Понимаю, что тебе это не по душе, Никки, но завтра нам придется разделиться, если мы хотим успеть, – сказал он.
Она стояла у окна гостиной, наблюдая за улицей: – Ненавижу этих усачей внизу. Не хочу, чтобы за мной следили. Позвони де Виресу, пусть он их уберет.
Петер невесело усмехнулся.
Она задернула шторы: – Да знаю я, знаю. Но при первой возможности я от них оторвусь.
Петер разложил карту города и долго водил пальцем по жилым кварталам, пока наконец не нашел улицу, куда, по словам Джалала, переехал курдский клуб – где-то между парком принца Бернарда и кладбищем Ньиве-Остер.
– Если я поеду в эту курдскую кофейню, ты сможешь отправиться на Маркен, Никки? На такси от вокзала доберешься за полчаса.
– А что делать, если мы найдем эти ящики?
– В каком смысле?
– Они ведь опасны. Люди, которые с ними соприкасались, умерли.
– Мы не станем к ним приближаться.
Она нерешительно кивнула: – Я не была на Маркене со школы, но помню, что остров довольно большой. Будет непросто. Я ведь не могу обыскать его целиком. Единственная зацепка – у того человека вроде бы жили какие-то птицы. – Она сделала акцент на слове «вроде бы».
Да, ориентиров было немного. Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос, пахнущих корицей и фрезией, словно на цветочном рынке Сингел в теплый день. – Завтра мы все найдем, Никки, и кошмар закончится.
– Ты уверен?
Он замешкался с ответом: – Если завтра мы ничего не решим, обещаю: мы просто сбежим и предоставим во всем разбираться полиции и мистеру Рэндольфу Фишеру.
– А как же Рин и Маттейс?
Он снова промолчал. Кто знает, живы ли они вообще? – Не знаю. Я думаю только о том, что эти люди едва не убили тебя, Никки.
Она повернулась в его объятиях, обняла за шею и поцеловала, глядя на него теплыми карими глазами.
Вдруг она взмахнула руками, словно крыльями: – Дукун этого не планировал, Петер, – рассмеялась она. – Посмотри, я жива, а что принесет завтрашний день – никто не знает.
Глава 44
Укутанный в простыню, он все еще был полон воспоминаний о ночи с Никки. Тепло разливалось по всему его телу, а душа все еще пребывала в том мире грез, который он только что покинул.
Сначала он заметил на полу ее удивительно соблазнительные гладкие трусики и потянулся за ними, и только тут обнаружил стоявшую перед ним молодую женщину, которая пристально на него смотрела.
Ее юбка была ультракороткой и едва прикрывала пару средней длины ядовито-зеленых гетр, которые в приличном обществе уже сто лет как вышли из моды. Лицо ее было густо накрашено, но это не могло скрыть угрюмости, усталости и следов тяжелой жизни, которую она вела.
– Привет! – сказала она и чуть было не протянула ему руку. – Я Беа, сестра Никки. Ничего, если я прилягу ненадолго – ну, у себя в комнате?
Она попыталась улыбнуться, но припухлость на одной стороне лица мешала ей. – Никки только что отдала мне ключ внизу, на улице.
Никки внизу на улице? Петер понятия не имел, о чем она говорит, но его растерянный вид, по-видимому, сошел за согласие, потому что Беа без лишних слов стянула блузку через голову, обнажив округлый живот и грудь, и выскользнула из комнаты, оставляя за собой на полу ворох одежды.
Еей и правда нужно было отоспаться.
Он посмотрел на настенные часы и заметил, что они стоят. Потянулся за наручными часами, но вместо них взял записку, которую Никки оставила на прикроватной тумбочке.
«Любимый! – гласила записка.
Не спалось. Полночи смотрела на тебя. Уехала в Маркен. Шпионы Рахмана не заметят меня в темноте. Без их сопровождения работается лучше, сам понимаешь. Встретимся у тебя сегодня во второй половине дня? В 17:00? Созвонимся. Люблю тебя.
Твоя Никки»
«Черт возьми», – подумал он с бьющимся сердцем и набрал ее мобильный, но связи не было. С мобильными телефонами всегда так: сначала их нужно включить, чтобы они работали.
Он не стал прощаться с Беа, а быстро оделся и вышел на улицу. Подручные Рахмана, как он и думал, все так же караулили под сенью единственного на улице дерева. Это были не те двое, что сопровождали их вчера в Бейлмермер, так что смена караула, должно быть, произошла ночью.
Хотелось верить, что Никки удалось проскользнуть незамеченной.
«Что ж, теперь мне выпадет удовольствие привести их прямо в стан врага», – без особого восторга подумал он.
Главное, чтобы они держались в тени, когда он будет устанавливать контакт с курдами в кофейне. Иначе задача окажется не из легких.
То, что раньше было дружеским клубом, где курды любых политических взглядов и происхождения собирались поиграть в настольные игры или карты, теперь, под влиянием событий последних недель, превратилось в непримиримый дискуссионный клуб с ежедневными острыми конфликтами и постоянной угрозой насилия, готовой вспыхнуть в любой момент.
Попытка выдворить иракских курдов, связанных с ДПК и кланом Барзани, лишь усугубила ситуацию, поэтому часть прежних завсегдатаев – в основном сторонники ПСК – предпочла найти себе другое место для встреч. Именно это мальчик Джалал и рассказал им, объясняя, как возник новый курдский клуб.
Скромное место. Полуподвальное помещение, где новая двухметровая свежеокрашенная вывеска соперничала со старой, которую никто так и не удосужился снять. «Склад компьютерных запчастей» – гласила старая надпись.
Клуб назвали «Ньюроз». Петер понятия не имел, что это значило[1026]1026
Ньюроз (курд. Newroz, также известен как Навруз) – курдский Новый год, который празднуется в день весеннего равноденствия (21 марта). Для курдского народа этот праздник имеет глубокое символическое значение, являясь главным национальным символом сопротивления, борьбы и свободы. Согласно курдской легенде, в этот день кузнец Кава победил жестокого тирана Заххака и освободил народ, зажёгши на вершинах гор костры в знак победы. В память об этом событии у курдов до сих пор жива традиция обязательно разводить костры во время празднования Ньюроза.
[Закрыть].
Это был просторный, довольно темный вытянутый зал. Стены его украшали музыкальные инструменты и портреты суровых мужчин в рамах, а также один портрет молодой женщины, под которым было написано: «Лейла Зана, премия Сахарова Европейского парламента 1996 года»[1027]1027
Лейла Зана (род. 1961) – курдская правозащитница и политик. В 1991 году стала первой курдской женщиной, избранной в парламент Турции. Во время присяги она произнесла фразу на курдском языке (что тогда было под строжайшим запретом), из-за чего позже была лишена неприкосновенности и приговорена к 10 годам тюрьмы. Европейский парламент присудил ей премию имени Сахарова «За свободу мысли» в 1995 году (получить её лично она смогла только после освобождения в 2004-м).(Примечание: в датском тексте указан 1996 год, возможно, это неточность автора оригинала, премия была присуждена в 1995-м).
[Закрыть].
У противоположной стены вокруг поцарапанного бильярдного стола сгрудилась компания молодых людей. Они посмотрели на него недружелюбно, почти враждебно, и один из них, меливший кий, шагнул навстречу Петеру, словно тот нарушил границу запретной территории. Что, в сущности, так и было.
– Кого-то ищешь? – Глаза у парня были почти оливкового цвета и казались необычно старыми.
– Да, я ищу Омара, – сказал Петер.
– Здесь как минимум трое Омаров.
– Мне это имя назвал один мальчик из Бейлмермера, но фамилии он не знал. Мальчика зовут Джалал.
– Джалал, вот как. – Он усмехнулся, и вся компания вслед за ним. Имя, судя по всему, было ходовым. – Попробуй спросить вон там, у тех столов, там сплошь сторонники ПСК. – Он указал на группу неказистых, покрытых коричневой морилкой столов, за каждым из которых сидело по пять-шесть мужчин с густыми «бисмарковскими» усами. Одни пили чай и резались в карты, другие смеялись и болтали, набираясь сил перед очередной партией на бильярде.
Петер повторил свой вопрос у первого же стола.
– Омар! – крикнул один из мужчин в самый дальний угол, не отрывая взгляда от своих карт. – Знаешь мальчишку по имени Джалал из Бейлмермера?
Пожилой мужчина с седой щетиной и пышными усами, полностью скрывавшими рот, положил карты на стол и подался вперед, упершись ладонями в короткие бедра: – Джалал Солиман?
Петер сделал пару шагов ближе. – Солиман? Не знаю. Но это тот, чьи отец и дедушка погибли вскоре после крушения самолета Эль-Аль.
Со всех сторон на него устремились взгляды. Мужчина, карауливший дверь в подсобку, словно высматривающая мышь сова, сделал музыку потише.
– Да, это он, Джалал Солиман, – кивнул старик. – И что?
Петер огляделся вокруг. Взгляды устремленных на него глубоких темных глаз сделались еще более проницательными.
– Мы можем поговорить? Я могу прийти попозже, если сейчас мешаю.
Старик поднялся во весь свой рост – от силы метра полтора – и заправил рубашку цвета хаки под кожаный ремень. Бросив пару слов соседу, который сразу же занял его место в игре, он жестом позвал Петера за собой.
– Ну и кто ты такой? – спросил он. Подсобка была заставлена картонными коробками, и Петеру в качестве стула досталась одна из них, наиболее прочная.
Этот шаг он обдумывал много раз. Тот самый момент, когда ему придется расспрашивать незнакомцев с темным прошлым о неизвестных, но смертельно опасных веществах, которые, очевидно, были украдены в агрессивных целях и уже унесли жизни четверых человек, не говоря уже о жертвах самой авиакатастрофы. И при этом он не мог выдать, от чьего имени расспрашивает и что готов предложить взамен за информацию, которая позволила бы найти эти ящики.
Поэтому он решил зайти с совершенно другой стороны.
– Я друг свободного Курдистана. Меня зовут Петер де Бур. – Он протянул руку.
Старик посмотрел на руку с неодобрением. – Я о тебе не слышал. Ты журналист?
– Да. – Петер приподнял брови одновременно со стариком. «В этом вся твоя мужественность», – говаривала его возлюбленная. Самое время было пустить ее в ход.
– Я не разговариваю с журналистами. – Старик собрался было встать, но Петер положил руку ему на колено.
– Сегодня я пришел не как журналист.
– Тогда будь добр, обращайся в официальные инстанции и оставь нас в покое.
– Вам известно, куда делись ящики, которые отец и дед Джалала вместе с приятелями припрятали после крушения?
Морщинки вокруг глаз старика собрались в складки. Его смуглое лицо потемнело еще больше.
– Нет. – Он сбросил руку Петера и поднялся.
– Можете быть спокойны, мне не платят ни израильтяне, ни кто-либо другой! Я просто хочу помочь переправить этот груз достойным людям, которые сумеют распорядиться им с пользой. Разве ваш народ сейчас не прижат к стене? Неужели им не пригодится то, что лежит в этих ящиках?
– Мой народ? – Он указал рукой на дверь в зал. – Вон те люди – мой народ, и это пестрая компания. Тут все собрались. И те, за чьи головы назначена награда, и турецкие иммигранты из Джиханбейли и Коньи, которые живут здесь больше двадцати лет и изъясняются по-голландски лучше, чем на курманджи. И беженцы из тех пяти тысяч деревень, которые турки и солдаты Саддама Хусейна сровняли с землей, и выходцы с севера, попавшие под раздачу после войны в Персидском заливе. Их ты узнаешь по говору. Ты понимаешь сорани?
Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Мой народ велик и богат. Нам все под силу. Даже сторонники ДПК – мой народ. Когда этому мелкому недоноску Масуду Барзани наконец отрубят его уродливую башку, мы снова объединимся. Нас двадцать миллионов курдов – самый многочисленный в мире народ, лишенный государства. Курдов больше, чем иракцев, соображаешь? Наша родина больше твоей страны раз в десять, у нас есть нефть, плодородные долины, у нас есть все! – Он понизил голос. – Я не знаю, что отец и дядя Джалала планировали делать с тем, что собрали. Они думали, там обычное оружие, но их, похоже, ждало разочарование. До меня доходили слухи о том, что было в ящиках, но слухи – это ничто. Ты вообще понимаешь, о чем ведешь речь?
В глазах старика читалось презрение, но вместе с тем и любопытство.
– Я говорю о мести, – спокойно и тихо произнес Петер. – О мести за всех погибших в Халабдже, за тех, кто лишился всего и был изгнан из родных мест. И я уверен, что ящики, которые припрятали те люди, помогут вам совершить это возмездие.
– Халабджа! – Он кивнул. Ни один курд, в ком жива память, не мог произнести это имя, не опустив глаза. Тысячи погибших, жертвы цианидных бомб Саддама.
– Верно, – сказал он, глядя Петеру прямо в глаза. – Нам есть за что мстить, но я ничем не могу тебе помочь. Я не знаю, где эти ящики.
– Но вы знаете, что было в ящиках? Они вам что-нибудь рассказывали?
– Рассказывали мне! – фыркнул он. – Их было четверо. Отец Джалала, Джамшид Солиман, и его тесть Шиван, турецкий курд. Дочь Шивана, мать Джалала, родилась здесь, в Голландии – не пара для настоящего курда, совсем не пара. Да и замуж вдова больше выходить не хочет, хотя мужчин кругом предостаточно. – Он опустил взгляд в пол. – Эта семейка вечно крутила какие-то темные дела и втянула моих старших сыновей, Эхмеда и Салима. Именно они помогали собирать ящики, смекаешь? – Он печально покачал головой. – Мы с сыновьями не слишком ладили, но я более-менее знаю, что было в тех ящиках, это да. – Он разгладил пальцами усы. На этом тему он счел закрытой.
Петер успел приподняться лишь наполовину, когда дверь в зал распахнулась и давешний парень с совиным взглядом уставился на него круглыми глазами.
Губы его были сжаты в узкую полоску, намерения не предвещали ничего хорошего.
Он четко и внятно произнес по-голландски, обращаясь к старику:
– Там у музыкального центра стоят двое иракцев и следят за нами. Мой сын узнал их, он уже видел их раньше возле иракского посольства. Они пришли вместе с ним.
Петер рванулся вперед. – Это неправда! – крикнул он, но в тот же миг его отшвырнули назад на коробку, которая тут же сплющилась под его весом.
В подсобку набились другие мужчины и крепко зажали Петера, обыскивая его. К удивлению Петера, они не нашли мобильный телефон, обнаружив лишь бумажник, который быстро перетряхнули и засунули туда, откуда взяли.
Они заперли дверь и оставили его одного, а снаружи тем временем послышались громкие голоса.
Это не предвещало ничего хорошего.
«Любимая Никки! Когда же это закончится?» – подумал он, опустился на колени и стал рыться в кусках упаковочного материала, разбросанных по бетонному полу. Там, за сплющенной коробкой, на которой он только что сидел, лежал мобильник, выпавший из внутреннего кармана в потасовке. Петер схватил бумажник и выудил визитку Рэндольфа Фишера из пачки кредитных карт.
– Да? – ответил через секунду женский голос.
– Мне нужен Рэндольф Фишер, срочно.
Споры за дверью разгорались нешуточные. Судя по всему, спорящие разделились на два лагеря: одни выступали за него, другие были настроены решительно против.
Последних, судя по всему, было гораздо больше.
– С кем я говорю? – спросила женщина.
– Петер де Бур. Рэндольф Фишер меня знает.
– Минутку.
Гудки сменились музыкой ожидания, и сердце Петера забилось в лад с отвратительной версией Венгерской рапсодии Листа № 15. Шли мучительные секунды, пока длилось это надругательство над вершиной классической музыки.
– Да? – раздался уже другой женский голос.
– Могу я поговорить с Рэндольфом Фишером?
– Его сейчас нет. Что ему передать?
– Я нахожусь в курдском клубе под названием «Ньюроз» и попал в переделку, из которой мне, боюсь, самому не выбраться. Мне нужна ваша помощь. Немедленно!
