Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Кейт Аткинсон
Соавторы: Юсси Адлер-Ольсен,Андреас Грубер,Кевин Джеттер (Джетер),Кэрол Гудмэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 117 (всего у книги 241 страниц)
Voilá!
В доме на Ганновер-террас царил покой. Притихла даже Китти, хотя это обычно не предвещало ничего хорошего. Идеальные условия для создания великого труда, и Рамзи с упоением колотил по клавишам «ремингтона» и гонял каретку, подпитываясь лишь чаем «Липтон» и баночкой кокаиновых пастилок от боли в горле, которую стрельнул у хостессы в «Сфинксе». Он больше не думал – он писал! Его озарило, словно ударом молнии, – он должен создать детективный роман, загадочное убийство, ведь они сейчас так популярны. Он только что дочитал новую книгу Кристи «Убийство Роджера Экройда» и, конечно, оценил по достоинству хитроумно закрученный сюжет, но хотел чего-то более реального, более жесткого.
Чтобы завертелось действие, нужен труп, подумал он. Например, кого-нибудь вытолкнули из окна. Он замечал, что дефенестрация популярна в современных детективных романах. Таинственный труп на тротуаре. Но чей? И почему?
И еще для детективного романа понадобится сыщик, который займет свое место в пантеоне прославленных детективов, – Дюпен у Эдгара По, Шерлок Холмс, даже Пуаро у Кристи. Рамзи не нужен элегантный, умный и благовоспитанный персонаж – нет, нужен детектив Скотленд-Ярда, кто-то, видавший виды и хорошо знакомый с теневой стороной жизни.
«Пиши о том, что знаешь». Бетти сказала, что он ничего не знает, но ошиблась, он знает кое-что – вакханалию, которая творится в Лондоне после наступления темноты, правда ведь? Уличные проститутки, наркотики, банды, безумные вечеринки, маскарады, ночные клубы, азартные игры, даже ужасная золотая молодежь – от грязи до блеска и все, что между. Его детектив в силу своей профессии будет беспрепятственно перемещаться между двумя мирами. И в очередном гениальном озарении Рамзи наконец нашел заглавие – «Эпоха блесток». Весь замысел предприятия раскинулся перед ним, как сверкающий тканый гобелен!
За дело. Прежде всего его детективу нужна какая-то изюминка, он должен быть чем-то не похож на других. Возможно, какая-то броская черта или причуда, которые, кажется, есть у каждого них, – скрипка, усы и тому подобное. Валлиец! Рамзи не мог припомнить ни одного валлийского детектива, да и вообще ни одного валлийца, если уж на то пошло, кроме Ллойд-Джорджа, да и тот ведь не родился в богом забытой глуши Уэльса, верно?
И как Бог создал Адама, так Рамзи создал Джонса.
Старший инспектор Джордж Джонс, или Джонс-легавый, как его называли дома, в долинах, откуда он был родом (из коих происходил?), стоял на перроне вокзала Паддингтон, ожидая поезда 5:05 из Тонтона. Он сверился с карманными часами… Форменными табельными карманными часами. (Входят ли в полицейскую форму карманные часы? Имеет ли значение, если нет? Звучит вроде нормально.) Он сверился со своими форменными табельными карманными часами… своими верными форменными табельными карманными часами**. (Так лучше.) Поезд 5:05, прибывающий по расписанию (NB – выяснить, есть ли поезд 5:05 из Тонтона), медленно приближался к платформе, пуская клубы пара. Джонс улыбнулся про себя.
Почему? Почему он улыбается? И кстати, с чего бы главаря преступного мира занесло в Тонтон? Рамзи выбрал Тонтон наугад. Может, что-нибудь вроде Бристоля или даже Манчестера больше подходит на роль рассадника беззакония? Бирмингем точно, банды из этого города приезжали на дерби и чувствовали себя в «Аметисте» как дома. Рамзи подумал, что сможет решить позже. Интересно, есть ли в доме на Ганновер-террас справочник Брэдшоу? Вряд ли. Никто из Кокеров не ездит по железной дороге.
Джонс улыбнулся про себя, предвкушая встречу с Реджи Данном. Словно по сигналу, двери поезда открылись, и пассажиры начали выходить на платформу. Вагон первого класса, отметил Джонс. Данн, нечестивый главарь преступного мира Сохо, прогуливался по платформе с легкомысленным видом, словно у него не было ни единой заботы в жизни… вальяжно прохаживался по платформе, не подозревая, что заклятый враг поджидает его. «Привет, Реджи, – сказал Джонс. – На скачках был?» (Звучит как-то плоско. Безобразничал? Натворил дел?)
«Что, Реджи, опять за старое взялся?» (Лучше.) «Не желаешь ли прогуляться и обсудить…» Обсудить что? Творить оказалось на удивление утомительно. Рамзи зевнул и раскурил сигарету.
«Привет, Реджи, – сказал Джонс. – Опять за старое взялся? Может, прогуляемся, и ты расскажешь мне, что сделал с бриллиантами леди Лорчен?»
Отлично! Рамзи прикурил новую сигарету от старой. Он слышал, как внизу в прихожей бьют большие напольные часы. Уже поздно, скоро нужно отправляться в «Сфинкс», но, по правде говоря, заведение и без него работает, само по себе.
Напирай, не сдавай. Следующая глава.
Он раскурил очередную сигарету.
Джонс держался в тени, его…
Тишину вдруг разорвал оглушительный визг, раздавшийся из глубин дома. Рамзи понадеялся на что-то леденящее кровь, но обнаружил лишь юную судомойку: она с жаром лупила сковородкой огромную крысу.
– Вот так, – торжествующе сказала она, запыхавшись и раскрасневшись, когда поверженная и окровавленная жертва наконец распласталась на каменном полу закутка, где мыли посуду.
Они были одни – кухарка ушла домой, – и Рамзи налил себе и судомойке по стаканчику бренди, чтобы отпраздновать ее триумф. Бренди был всего лишь кулинарный, но все равно Нелли, вероятно, закатила бы истерику, если бы увидела, как сын с судомойкой запанибрата пьют ее спиртное за выскобленным сосновым кухонным столом.
– Чего она не знает, о том не страдает, – сказала судомойка, потягивая бренди.
Какая благоразумная, подумал Рамзи. И смелая к тому же. Почему он раньше не замечал ее? Он даже не знал, что у них есть судомойка. Она представилась как Филлис, и в ходе их неподобающей беседы выяснилось, что она – белая овца (или, возможно, агнец) в семье воров из Ист-Энда, поэтому Рамзи провел полчаса с пользой, собирая сведения для своего романа. Он расспрашивал девочку о взломах, карманных кражах и налетах.
– Что ж, спасибо, что рассказала мне о своем племени, – сказал он, когда они допили (второй) бренди.
– Своем племени? – Брови судомойки взлетели вверх, и это напомнило ему Эдит. – Будто мы совсем другая порода! – Она вдруг разгневалась. – Мы все люди, мы все равны! – (Коммунистка, что ли?) – И «мое племя», как вы выразились, может, и воры, но хотя бы этого не скрывают. Это ваше – с гнильцой!
Нанеся удар, она гордо удалилась. А Рамзи-то думал, они так хорошо поладили. Ну что ж, возможно, из нее выйдет интересный персонаж для романа.
Наметив их добычею себе[833]833
Джон Мильтон. Потерянный рай. Перев. Н. Холодковского.
[Закрыть]
– Сбежать? В Лондон? Правда, Фреда? – взволнованно гнусавила подруга. Ей по правде надо удалить аденоиды. – Прямо как Дик Уиттингтон![834]834
Ричард Уиттингтон (1354/1358–1423) – торговец, лорд-мэр Лондона, ставший прототипом героя народных сказок, пьесы и пантомимы: бедный мальчик Дик Уиттингтон со своей кошкой отправляется в Лондон, чтобы заработать состояние.
[Закрыть]
– Ну, не совсем как он, но да, в Лондон, – сказала Фреда. – Сядем на поезд и уедем. Очень просто, если вдуматься.
Они только что вышли из кинематографа на Кони-стрит и теперь ели жареную картошку, горячую и жирную, прямо из бумажного кулька, бродя по площади Святой Елены, и тут Фреда впервые предложила эту дерзкую авантюру.
– Но что мы будем делать в Лондоне? – недоумевала Флоренс.
– Как что, танцевать, конечно же, – сказала Фреда. – И петь, наверное, тоже. На сцене. Станем звездами!
Флоренс неуклюже сплясала джигу на паперти церкви, давшей название площади. Фреда вспомнила Комичную Кошку, которую подруга играла в «Дике Уиттингтоне».
– О Фреда! – сказала Флоренс, мелодраматично прижимая руку к груди. – Как чудесно! Ты правда думаешь, что я могу стать звездой?
Комичная Кошка собиралась отправиться в Лондон с Диком Уиттингтоном.
– Конечно, – бодро ответила Хорошенькая Кошечка. Было ясно, что у Флоренс нет шансов, но Фреда не сомневалась, что у нее хватит оптимизма на двоих.
– Фреда, как ты думаешь, там улицы правда вымощены золотом? – спросила Флоренс, пока они дрожали на продуваемой ветром платформе вокзала в Йорке в ожидании поезда на Лондон.
Проклятая пантомима, подумала Фреда. Это оттуда Флоренс набралась фантазий о славе и богатстве. Успех требует упорного труда и железной дисциплины – не говоря уже о таланте, – а Фреда знала, что, если честно, Флоренс ни на что такое не способна.
– Нет, это просто сказка, – ответила Фреда, но ответ потонул в шуме прибывающего поезда.
Однако у них, в отличие от нищего Дика Уиттингтона, кое-что было за душой. Фреда рассудила, что имеет право наказать мистера Птицесвиста за порочные поползновения, и, когда увидела его куртку, висящую без присмотра на спинке стула в кухне, запустила руку во внутренний карман. Она была настороже, в глубине души ожидая, что какая-нибудь злобная тварь – крыса или хорек – откусит ей руку. Однако она осталась невредимой и сумела выудить улов – кошелек, толстый от субботней выручки в лавке.
Сам мистер Птицесвист был тем временем занят с Глэдис в гостиной (Глэдис настаивала, чтобы это помещение называли «залой»). Недавно он купил матери Фреды граммофон и стопку популярных пластинок, которые сейчас и проигрывал на всю громкость. Из так называемой залы доносились и другие звуки, но Фреда сомневалась, что они свидетельствовали о танцах; уж точно не со стороны мерзкого осьминога. Фреда видела, как они с матерью сцепились, их губы слиплись, будто они пытались высосать воздух из легких друг друга. Какая гадость!
Под прикрытием пения Билли Мюррея «Хлопай в ладоши! Вот идет Чарли!» Фреда выудила несколько банкнот из бумажника мистера Птицесвиста, прежде чем аккуратно вернуть бумажник на место. В общей сложности добыча составила четыре фунта десять шиллингов – небольшое состояние.
Деньги мистера Птицесвиста благополучно перекочевали в кошелечек Фреды, а кошелечек – в сумочку, неновую, доставшуюся от Ванды. Фреда планировала отбыть на поезде в Лондон еще до того, как Глэдис и мистер Птицесвист вылезут из несвежей постели. Фреда предвкушала, как разъярится осьминог, обнаружив, что его обокрали. На каминной полке она оставила прощальную записку, карандашом на своей лучшей розовой бумаге для писем.
Дорогая мама! Я сбежала в Лондон искать удачи. Я буду танцевать на сцене. В следующий раз напишу тебе, когда уже достигну славы! Не волнуйся за меня. Твоя любящая дочь Фреда.
Флоренс тоже внесла вклад в общую кассу – почти два фунта мелочью из голубой стеклянной копилки, разбитой по такому случаю.
Когда они расположились на скамейках вагона третьего класса и паровоз уже рвался в путь, Флоренс удивила Фреду: широко раскрыв глаза и онемев от торжества, она лукаво вытащила из кармана пальто нитку жемчуга и продемонстрировала Фреде, сидящей напротив. Фреда узнала ожерелье сразу: она не единожды видела его на пухлой шее миссис Ингрэм. Дункан однажды рассказывал ей о ловцах жемчуга на Цейлоне: о том, как они могут задерживать дыхание дольше, чем кто-либо другой, чтобы нырять в глубины за тайными сокровищами устриц. Фреда задалась вопросом, сколько раз им пришлось нырять, чтобы у миссис Ингрэм было красивое ожерелье.
Вслед за жемчугом, словно кролик из шляпы Вандиного фокусника, явились бирюзовая запонка (бирюза была камнем миссис Ингрэм по гороскопу) и синяя птичка – брошка из эмали и золота, которую, как знала Фреда, мистер Ингрэм подарил миссис Ингрэм на ее пятидесятилетие. По случаю этого юбилея устроили небольшое чаепитие, на котором присутствовала и Фреда, как и на многих других скромных семейных торжествах Ингрэмов. Глаза миссис Ингрэм наполнились слезами, когда она развернула маленькую синюю брошку.
– О, какой ты заботливый, Алистер, – сказала она. – Я так тронута. Спасибо, дорогой. – А мистер Ингрэм ответил:
– Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела.
«Что же вытерпела миссис Ингрэм?» – гадала Фреда. Самого мистера Ингрэма, решила она. Он был ужасно сухой старый чурбан. Они поцеловались – скромно, как и следует целоваться взрослым, по мнению Фреды.
– Убери, – прошипела Фреда, и ее голос потонул в шипении пара, выпускаемого паровозом перед отправлением.
В вагоне они были не одни. Пожилой мужчина у окна устремил все внимание на страницу некрологов «Таймс», но сварливая с виду женщина уже косилась на девочек неодобрительно: они были преступницами уже хотя бы в силу своего возраста и пола.
Довольно неохотно Флоренс снова спрятала сокровища. Будет плохо, когда Ингрэмы обнаружат, что их драгоценная Флоренс сбежала, и еще хуже, когда выяснится, что вместе с ней исчезли и драгоценности миссис Ингрэм. Фреда подозревала, что и в том и в другом обвинят ее. В конце концов, решила она, ее обвинят во всем.
Не успели они вылезти из поезда на вокзале Кингз-Кросс, как Фреда ощутила бремя наивности Флоренс. Пока они еще стояли на перроне, забирая свои чемоданы, к ним подошла женщина и спросила, не ищут ли они жилье, и Флоренс, как ластящийся брошенный пес, готовый подружиться с кем угодно, сказала: «Да, ищем, как мило с вашей стороны», прежде чем Фреда оттащила ее за рукав пальто. «Не разговаривай ни с кем, кто так к тебе подходит. Вообще ни с кем не разговаривай».
– Почему нет? Она просто хотела помочь, – запротестовала Флоренс.
Агнец, напрашивающийся на заклание! Неужели она никогда не слышала о торговле белыми рабынями? О желтой угрозе? Об арабских шейхах, держащих европейских женщин в плену в шатрах среди пустыни?
– Глупая, такое бывает только в кино, – сказала Флоренс. (И это от человека, легковерней которого Фреда не знала!) – И нам ведь правда надо найти где переночевать сегодня.
Время подходило к пяти.
– Уже почти время чая, – добавила Флоренс с тревогой человека, привыкшего к регулярному питанию.
«О господи», – подумала Фреда. Флоренс не привыкла сама о себе заботиться, а Фреде казалось, что она всю свою небольшую жизнь только этим и занимается. – Не будь такой ворчуньей, Фреда. Мы ведь приехали отдыхать, в конце концов.
Какой уж тут отдых! Это была большая ошибка – позвать простодушную Флоренс вместе с собой в Лондон.
Они вышли со станции на многолюдные, ошеломляющие улицы. Фреде скрутило живот от внезапного страха, хоть она и не могла в этом признаться, но Флоренс, несмотря на тяжесть чемодана, ничуть не смутилась и радостно засеменила по тротуару.
* * *
Они нашли жилье в пансионе на Генриетта-стрит. Столь же неприветливом, сколь угрюмой оказалась его хозяйка. На двери не было ни названия, ни номера, только железный дверной молоток, украшенный лицом демона; один его вид зародил у Фреды дурное предчувствие, а когда она приподняла молоток, то едва заметно вздрогнула от страха, словно электрический ток пробежал по телу.
Вдруг дверь распахнулась, выпустив запах тушащегося дешевого мяса, а за ним появилась женщина в грязном, засаленном переднике, бросившая вместо приветствия обескураживающее «Чего надо?».
Ее звали, как выяснилось, миссис Дарлинг[835]835
Darling (англ.) – милая, дорогая.
[Закрыть] – бывало ли на свете имя, менее подходящее к характеру его носительницы? – и она быстро оглядела улицу, прежде чем сказать: «Заходите», будто не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как они входят. Фреда замешкалась на пороге, и лишь потому, что она погрузилась в теплые воспоминания о том, как играла Динь-Динь в любительской рождественской постановке «Питера Пэна», миссис Дарлинг успела схватить ее за предплечье и втащить в темный коридор. Флоренс, уже внутри, оглянулась через плечо и сказала: «Давай не тормози» (как ни смешно, обычно именно Фреда использовала эти слова применительно к Флоренс). Фреда вздохнула и последовала за подругой.
Миссис Дарлинг предложила им чай в унылой гостиной. Чашки были грязные, и Фреда лишь притворилась, что отпивает слабый настой из листьев, явно заваренных уже не первый раз.
Затем возникла некоторая путаница относительно цели их визита. Миссис Дарлинг, оглядев Фреду, предложила «решить» ее «проблему», и они не сразу смогли объяснить своей новой квартирной хозяйке, что их «проблема» заключается в отсутствии крова. Она мрачно, скрипуче рассмеялась и сказала: «Что ж, вам повезло. Комната на чердаке только что освободилась».
* * *
Фреда всегда вставала намного раньше – ей, как правило, приходилось трясти Флоренс, чтобы разбудить. Подругу удавалось выманить из постели только перспективой завтрака. Они каждый день завтракали вне дома – Ковент-Гарден изобиловал дешевыми кафешками для рабочих с рынка. В пансионе они готовить не могли; миссис Дарлинг подавала ужин каждый вечер, но еда была настолько ужасна, что даже Флоренс с ее героическим аппетитом порой бледнела. Флоренс хотела ежедневно ужинать в ресторане, и Фреда, хранительница их общей казны, устала от постоянных споров.
– Давай вставай, – говорила она подруге, стягивая с нее одеяло. – На том свете отоспимся.
Так обычно говорила Ванда Дункану.
После завтрака они направлялись в Вест-Энд и бродили туда-сюда по Риджент-стрит, Оксфорд-стрит и прилегающим переулкам, чтобы скоротать время. Иногда (довольно часто, по правде говоря) Флоренс цеплялась глазами за что-нибудь в витрине магазина, ныряла внутрь и выходила с очередной ненужной безделушкой – набором карандашей, пупсом, пуховкой для пудры. Видимо, Флоренс никогда ни в чем не нуждалась и потому не имела понятия о бережливости. А еще она была как сорока – ее манило все блестящее, даже самая дешевая побрякушка. Насыпь дорожку из блесток, и Флоренс не раздумывая последует по ней.
Перед витриной магазина игрушек «Хэмли» ее просто приходилось держать силой. Ей все время хотелось зайти посмотреть на кукол, хотя она явно уже переросла подобные забавы.
– В куклы можно играть в любом возрасте, – упрямо заявляла она.
От этих кукол с мертвыми глазами Фреду бросало в дрожь. Флоренс еще ребенок, с горечью думала Фреда, она верит в ангелов, фей и в доброту человечества – во все то, в чем Фреда уже давно разочаровалась.
* * *
По настоянию Фреды они сразу по прибытии в Лондон записались в танцевальную школу с высокопарным названием «Академия танца Вэнбру». Важно поддерживать форму, говорила Фреда подруге, к тому же лондонские танцевальные школы могут порекомендовать тебя в театры, если ты чего-то стоишь. Школой заправляла некая мисс Ада Шербурн, худая как доска и прямая как палка; она одевалась только в черное и белое и держала в руках тросточку вроде хлыста, которой неустанно дирижировала, муштруя кордебалет. Иногда она стегала девушек по ногам сзади, если они сбивались с ритма.
– Божечки-кошечки, – говорила Флоренс.
Они с Фредой покупали свежие выпуски «Сцены», внимательно просматривали в поисках открытых прослушиваний и приходили пораньше к служебным входам театров Вест-Энда, чтобы присоединиться к извивающейся очереди соискательниц с танцевальными туфлями в руках. Попав внутрь, они вливались в другую змеящуюся вереницу оптимистичных претенденток и наконец выходили на пустые гулкие подмостки под аккомпанемент одинокого унылого пианиста. В первый раз, в «Паласе», Фреда, до глубины души потрясенная тем, что стоит на настоящей сцене Вест-Энда, едва смогла просипеть свое имя, когда ее спросили.
Бедняжке Флоренс, конечно, ничего не светило. Она не принадлежит к числу любимиц Терпсихоры, говорила мисс Шербурн. И правда, у Флоренс не было ни музыкального слуха, ни чувства ритма, а ноги словно обуты в свинцовые башмаки водолаза. Фреда хотя бы обычно успевала отбить несколько нервных тактов, прежде чем кто-то невидимый из первого ряда кричал: «Спасибо, следующая!»
– К сожалению, в столице совсем иные стандарты, чем в провинции, – говорила мисс Шербурн Фреде. – Может, вы и звезда своей провинциальной школы, но здесь вы, к сожалению, просто одна из многих. Но я уверена, что в конце концов найду вам что-нибудь. А на самый крайний случай, – добавляла она довольно мрачно, – в ночных клубах всегда нужны девушки, умеющие танцевать.
Нелли Кокер и ей подобным такие всегда нужны, сказала мисс Шербурн.
Фреде неприятно было об этом думать, но Флоренс изменилась с тех пор, как они приехали в Лондон. Конечно, она почти сразу перестала рваться на сцену, но это как раз не удивляло. Вместо этого ей хотелось ходить в кафе, кино и слоняться по универмагам Вест-Энда. Она хотела «смотреть достопримечательности» и купила дорогой набор открыток с отрывными листами, который так и назывался «Достопримечательности Лондона». Набор раскладывался гармошкой, показывая фотографии Букингемского дворца, здания парламента, Тауэра и так далее, и после посещения очередного пункта Флоренс неизменно отправляла родителям соответствующую открытку, на которой каждый раз писала одно и то же. «Дорогие мамочка и папочка, я замечательно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!» – чувство, несколько подпорченное небрежно-веселым восклицательным знаком и отсутствием обратного адреса. В доме Ингрэмов был телефон, но Флоренс ни разу не попыталась связаться с родителями. Фреда поняла, что подруга впервые в жизни обрела свободу. Фреда, у которой не было ничего, кроме свободы, считала, что это понятие сильно переоценено.
Шла неделя за неделей, Фреда продолжала изнурительный марафон по открытым прослушиваниям в театрах, предоставив Флоренс бегать по туристическим местам одной. Возможно, это было ошибкой, потому что обычно безоблачный нрав подруги в последнее время часто омрачался новообретенной раздражительностью. Если Флоренс не уходила осматривать достопримечательности Лондона (она должна была их все перевидать уже по нескольку раз), то, как правило, валялась, нехарактерно мрачная, на неудобном матрасе, набитом конским волосом, лениво выковыривала по одному леденцу из пакетика и читала мрачные триллеры в суперобложках, которые покупала с лотка на Бэрик-стрит.
Конечно, ее тоже захватила история о Тутанхамоне и его проклятии.
Фреда не слыхала о Тутанхамоне – она никогда в жизни не читала газет, они годились, чтобы нарезать кусками и подвесить на веревочку в сортире или чтобы заворачивать жареную рыбу с картошкой, но на этом их польза, по мнению Фреды, заканчивалась. Она не понимала, почему такой большой, современный город, как Лондон, – наверняка самый важный город на свете – должен волноваться из-за какого-то типа, умершего в Египте тысячи лет назад.
– Он бродит по улицам, ища жертв, – говорила Флоренс, – потому что мы его раскопали и потревожили его вечный покой.
– Никакие не «мы», – раздраженно говорила Фреда. – Я его не раскапывала. Я даже не знаю, где этот Египет.
В Йорке нельзя было ни газовую трубу проложить, ни новую сточную канаву прокопать, чтобы не наткнуться на римский скелет. Если бы покойникам не нравилось, что их «вечный покой» нарушают, то улицы родного города девушек наверняка кишели бы неупокоенными духами. («Так и есть», – говорила Флоренс.) У соседа Фреды по Рощам в угольном подвале хранился римский скелет, и люди платили по два пенса, чтобы прийти и поглазеть на него. Фреда предпочитала потратиться на пакетик грушевых леденцов.
А еще видения! За день до отъезда в Лондон девочки забрались по винтовой лестнице на крышу собора. Фреда хотела попрощаться с Йорком, собираясь покинуть его навсегда. Флоренс пыхтела, кряхтела и жаловалась на головокружение на каждом витке, в то время как Фреда – мастерица пируэтов, не будем забывать, – скакала по ступенчатой спирали и всячески подбадривала подругу. День был ясный, и, когда они добрались до вершины, перед ними раскинулась долина Йорка.
– Отсюда как будто виден весь мир, – сказала Флоренс.
– Ну, не совсем весь, – сказала Фреда. – На самом деле крошечная часть.
– Как ты думаешь, если отсюда прыгнуть, то полетишь?
– Нет! – Какой же простофилей иногда бывает Флоренс! Фреда строго сказала: – Не полетишь. Упадешь.
– Я думаю, ангелы нас подхватят. Мне кажется, я их вижу, они ждут вон там, – сказала Флоренс, неопределенно показывая вдаль, на холмы. (Иногда Фреда и впрямь беспокоилась за подругу.) – А вон там Харрогит, – уверенно добавила Флоренс.
Видимо, в ее школе на уроках географии много времени проводили, рисуя и раскрашивая карты Йоркшира. Флоренс с матерью часто ездили в Харрогит на поезде, миссис Ингрэм предпочитала тамошние магазины. По словам Флоренс, в Харрогите «полно ангелов». Вот дурочка. Фреда однажды тоже поехала, и, несмотря на послеобеденный чай в кафе «У Бетти», бесконечное шатание по магазинам смертельно ей наскучило, ангелы там или не ангелы.
Однажды девочки пошли с миссис Ингрэм во фруктовую лавку Хэннонов на Стоунгейт – миссис Ингрэм прослышала, что там есть «моченые грецкие орехи», и горела желанием удивить ими мужа. Фреда не могла представить, зачем кому-то захочется есть грецкие орехи, моченые или какие угодно. Они горчат и застревают в зубах. Изо всех орехов Фреде нравился только засахаренный миндаль от «Терри», в нежных пастельных тонах, который миссис Ингрэм держала в серебряной вазочке в буфете. «Филигрань», – загадочно сказала миссис Ингрэм, когда Фреда восхитилась узорчатым ажурным бордюром, окаймляющим вазочку. На слух Фреды это звучало как что-то связанное с игрой или, может быть, как хорошенькое имя для девочки.
В лавке Хэннонов Флоренс вдруг оживилась, заявив, что видит лик Девы Марии на большой дыне. «Канталупа», – сказал продавец в коричневом халате, будто это могло объяснить видение. Фреда никогда раньше не видела дынь, хоть без Мадонны, хоть с Мадонной, выдавленной на лягушачье-желтой поверхности. Теперь, конечно, живя так близко к рынку Ковент-Гарден, она считала себя знатоком фруктов и овощей со всего мира.
* * *
Фреда все больше терзалась угрызениями совести из-за беспокойства, которое причиняла Ингрэмам, а вот сама Флоренс казалась на удивление невосприимчивой к чувству вины. «Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела». Сейчас миссис Ингрэм терпит гораздо больше, думала Фреда.
Однако Флоренс регулярно посещала мессу в церкви под названием «Корпус Кристи», католическом храме на Мейден-лейн, и Фреда гадала, исповедалась ли там подруга и получила ли отпущение грехов (Флоренс и научила ее этим терминам). Как, должно быть, удобно регулярно начинать с чистого листа.
«Корпус Кристи» означает «Тело Христово», объяснила Флоренс озадаченной Фреде, когда та спросила. Над алтарем церкви висело большое распятие. По сути, это казнь, разве нет? Фреда решила, что с тем же успехом могли бы там виселицу поставить. Жуть. И все же храм Тела Христова был великолепен, словно особенно роскошный театр. Фреда заглянула внутрь (осторожно, а то вдруг ее охмурят) и поняла, что ей хочется иметь бога, какого угодно, если он дает право на такое великолепие. В детстве Фреду иногда водили в воскресную школу – два слова, которые, по ее мнению, не должны стоять рядом, – но школа разочаровала ее скудостью интерьера.
Совсем маленькой Фреда играла в «Гаммельнском крысолове», постановке труппы Сетлмент-Плейерс, хромого мальчика, отставшего от всех других детей. Это была роль без слов, поэтому Фреде, помимо хромоты, велели быть еще и глухонемой. Она играла на публику и получала много сочувствия, на поклонах ей даже устроили отдельную маленькую овацию. Вместо того чтобы поменять в тексте мальчика на девочку, Фреду спросили, не подстрижет ли она волосы. У нее тогда были чудесные длинные косы, но, конечно, она отрезала их. Ради роли она была готова на всё. А теперь в роли Крысолова выступила она сама: завлекла Флоренс и увела ее неведомо куда.
На душе у Фреды скребли кошки. Если бы не она, подруге ни за что не пришло бы в голову сбежать из дома. У Фреды было предчувствие, что эта история плохо кончится. Так или иначе.
