Текст книги ""Фантастика 2025-191". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Алевтина Варава

Кто-то застучал по батареям, и Пашка прикусил язык.

– И на тебя управа найдётся, щенок неблагодарный! – показал батя кулачину. – И не зря я остался, чтобы на то посмотреть! За всё ответишь! За каждое слово своё поганое!

– Ну и торчи тут, если нравится! Смотри, как маме без тебя хорошо! Смотри, как она стала нормальным человеком! – просвистел Пашка и понёсся к двери, смяв задники кроссов, чтобы побыстрее оказаться на улице.

Отец не пошёл следом, только кричал, не замолкая, какую-то муть про то, что мать лежит мёртвая.

Пашка сначала вообще толком ничего вокруг не видел. Очнулся только через полквартала. Сердце потихоньку входило в нормальный ритм.

Злость отступала, и накатывало что-то вроде мрачного удовлетворения. В башке крутились сотни фраз, которые ещё можно было бы сказать. И, вероятно, удастся: если этот скот не свалит.

Даже умереть нормально не мог! Бродит без дела, как тупая пизда Лиля, и продолжает винить всех и вся! Слёзы по нему надо было лить! Надо же!

Пашка купил в киоске сигарет, распечатал пачку и вошёл в прилогу. Разбил кучу «хе» и драконов.

«Вы достигли 113-го уровня!»

– Даже умереть не может по-человечески, – вслух просвистел он свою последнюю мысль, свирепо выдыхая дым. И новый дракон, мелькнувший вместе с очередной «хе», стал в строке десятым.

«Вы достигли 114-го уровня!»

Надо успокоиться. Надо придумать, как быть, если вечером батя опять окажется дома. Но сначала отвлечься. Прийти в себя.

Пашка, не фокусируясь, шарил глазами вокруг.

Показалось, что из «Пятёрки» вдали выходит Толик с пакетом. Младший Соколов пригляделся: в натуре. Он же вроде должен на водохранилище тусить с Яной, Островской и Безумным Максом.

Пашка выбросил бычок и поспешно зашагал навстречу. Переключиться очень и очень хотелось. А может, и нажраться вообще с Толиком. Чтобы мыслемешалку отрубило к херам. Вообще не идти домой сегодня. Подумать про всё завтра. Перекантоваться у друга ночь будет очень кстати сегодня!

– Толян! Ты чё в городе⁈ – окликнул он. – Вы ж вчера хотели уё, нет разве?

Одноклассник Пашку приметил, сменил траекторию и скоро остановился напротив, плюхнув пакет на асфальт и доставая из джинсов мятую пачку с сигами.

– Да жесть ваще, – ответил Толик, мрачно прикуривая. – Вернулись утром кое-как. Максимовой Иры отчим на машине разбился, насмерть. Она вообще не в себе. Трындец полный.

– Чего⁈

– Жесткач полный, – мрачно уведомил Толик. – В него какой-то придурок впердячился со стороны водителя. Лежит с сотрясением и переломом руки, а Отара размазало в лепёху, на месте умер, ещё до приезда «скорой». Ирина мать в истерике, сама Ира в ступоре каком-то, Вахтанга не думал, что таким вообще увижу когда-нибудь, сидит и плачет много часов, как ребёнок маленький.

– Какой ещё Вахтанг? – моргнул Пашка.

– Ну Ваха Тамаридзе, ты чё! Он же тебя крышевал в мае! Отец его, покойный теперь, с Ириной мамой жил. В полпервого вчера была авария, ночью. А у нас ещё там связь херовая, Иру даже не сразу вызвонила мать.

Пашка облизнул пересохшие губы. Это что, она⁈ Она устроила⁈

Нет. Не похоже ведь.

Если это не она, с трупом, скорее всего, игрой ничего нельзя было сделать. Скорее всего, труп бы определялся как труп, даже если бы она к нему пробралась.

Наверное, она в шоке.

Бедный Ваха! Уж кто не заслужил такой жопы.

Да и Островская не заслужила…

И что это? Обратка от прилоги? Или тупорылое стечение обстоятельств?

– Давай нажрёмся, а? – выдержав паузу, мученически выдавил Пашка и разом понял, как хочет этот замысел воплотить, и лучше прямо сейчас, не сходя с этого места.

– Да я бы с радостью, но не могу. Вот, – Толик кивнул на пакет у ног и раздавил рядом с ним докуренный до фильтра бычок, – поесть взял немного, чтобы все там не померли, готового. Мы с Ясей и Максимом помогаем Ире и тёте Жанне. Я в ахере. Нажрался бы только так, но нельзя пока. Яся понять пытается, как вообще похороны организовывают, Ирина мама в неадеквате… А скоро ещё родители этого Отара прилетят, они в Грузии живут. Боюсь представить, что начнётся… Она же… ничё не исправит, да? – вдруг пристально глянув на Пашку, уточнил Толик. – Ну, своим приложением? Ира? Я всё время об этом думаю. Даже, блять, жду, что этот Отар вдруг в дверь позвонит. А я открою, поздороваюсь, потому что хер знает, как он выглядит, проведу ко всем – и начнётся ор и паника…

– Игруха не воскрешает, – сглотнув, ответил Пашка. – Если Островская этого и не знала, то узнает сейчас.

– Даже не уверен, хорошо это или плохо, – протянул Толик. – Ладно. Я побёг, пока там Яся с Максом не свихнулись.

Пашка недовольно проводил взглядом Толика. Побёг он, блин. И что от него там толку? Теперь никак не выйдет у Толяна переночевать, а где тогда? Люська его кинула и свинтила на морько, радоваться жизни. У всех дел полно.

Пашка вынул телефон, смахнул медведя и набрал номер паучьей Жени, но абонент оказался не в сети.

И она туда же⁈ А Пашка, может, созрел помочь с прелюбодеянием. Чтобы Пионова там не думала, что он прям расстроился.

Может, поехать на адрес? Там и пересидеть? В конце концов, даже если она не дома, квартиру можно открыть прилогой. Если отец решит заякориться по месту прижизненного обитания, то надо вообще искать, где теперь отираться Пашке…

А он ведь может, просто чтобы подосрать. Он по жизни такой был! Если у кого что случалось приятного, всегда что-то вворачивал или делал, чтобы всё попортить, всегда!

Дали «хе».

«Вы достигли 115-го уровня!»

Ну ни хера се неуважение! Это, вообще-то, правда!

Вечно так было, с малых лет! Мать мороженого принесёт – батя будет подначивать есть быстрее, чтобы наверняка ангина началась. Пашка в поход пойдёт – батя возьмётся снаряжение проверять, чтобы потом сличить, чё сын протёр и порвал, и в итоге весь поход будешь дёргаться и из-за каждого уголька, вылетевшего из костра, покрываться потом. Пашка, по доброте душевной, мусор вынесет – батя расскажет, что надо было ведро мыть ещё или в комнате разгрести срач. Пашка получит четвёрку в табель, батя про все тройбаны за жизнь напомнит. Толяну плойку подарят, чтобы можно было хоть у него зависать с толком, – батя вдруг начнёт следить, когда Пашка домой приходит.

Вечно недоволен был, всем! Вон и утром ходил, нёс херню свою, хотя уверен был, что его не слышат, а нёс всё равно, просто так! А что начнёт, зная, что Пашка слышит и бесится⁈

Младший Соколов мрачно проверил, можно ли в инфо Другой мамы зайти удалённо, через админский раздел. Получилось. Он вернул ей энергию и попробовал, пока мать в спешке хватала вещи, чтобы не опоздать на работу, осмотреть квартиру на предмет сваливания призрака, но потом заключил, что так ведь видно только то, что владелец глаз воспринимать способен. И это не показатель.

В памяти всплыл образ ненавистного отца, посмевшего Пашку ещё и обвинять в чём-то. Кулаки сжались, в пуше показался дракон.

А младший Соколов вызвал такси на Женькин адрес. Только не сразу, а после визита в ближайшую стоматологию, где заимел, кроме денег, три «йуд» и три «хет» со сто шестнадцатым уровнем в придачу, хотя искренне считал, что такой способ заработка к воровству не относится.

Женя не открывала, и, выкурив на лестнице две сигареты, Пашка всё-таки провернул замки на двери приложением.

В квартире оказалось пусто. С его ухода после бессонной ночи за отчётом особо ничего не переменилось, только на столе кухни теперь были не ноутбук, листики с заметками и бесконечные чашки чая, а круглое зеркальце и куча малопонятных косметических приблуд.

Пашка постаял в задумчивости, а потом сложил их все в тряпичную сумочку на молнии, лежавшую тут же, и заварил себе кофе.

Написал Женьке в воцап о том, что вломился и хозяйничает, но сообщение осталось с одной галкой. Видимо, на работе в магазе она телефон отрубала.

Пашка попробовал определить, какая из двух комнат принадлежит Женьке, а какая – её соседке по квартире, но это оказалось проблематичным. Никаких подсказок, вроде огромного паука в стеклянном боксе, не имелось. Ноут Женьки остался на кухне, а мишка Том с могильной землёй беса-купца не наблюдался ни там, ни там.

Внутри у Пашки то ворочались склизкие черви, то скребли кошки, то вспыхивал вулканом гнев.

Оказалось, что, придавленный чувством вины, Соколов-младший совсем позабыл о том, как на самом деле относился к бате и каким тот бывал почти всегда!

И он ещё будет удивляться, что без него всем хорошо⁈ Он⁈ Старый мудила, эгоист, неудачник, блядун, алкаш и похуист⁈ Он будет Пашку обвинять в убийстве после того, как малолетнему сыну всадил бухой в живот отвёртку⁈

Дали дракона и «хе».

Да ни за что Пашка его по своей воле не вернёт, блин, даже перепрошитого! Всё равно всегда будет помнить, какой тот был! Всегда! Не надо Пашке таких предложений!

Туда ему и дорога!!!

Зубы скрипнули.

За каким-то фигом в башку с другого бока забрались мысли о гадалке и невменяемых суммах, которые та запросила невесть за что. За то, чтобы вытащить младшего Соколова из «болота».

Мутная странная бабка вызывала не доверие, а тревогу.

Вокруг Островской начали умирать близкие люди. С Пашкой такого не может произойти? Не выйдет, что он обозлится на Серёгу, пожелает тому сгинуть, а брат попадёт под КАМАЗ?

А если притихшие ангелы там признают весь замут с «Дополненной реальностью» левым, и Пашка вообще вдруг станет обычным, он сможет-то нормально жить? Хочет он нормально жить?

По крайней мере, отца на глазах не будет.

Не вернут же они прошлое?

Или могут?

А если всё станет как в день, когда скачалась игруха?

Волосы на руках встали дыбом, острыми пупырками поднялась гусиная кожа.

Нет, так не надо! Так ему точно не всралось!

Прежнюю мамку-невменько и батю-придурка в довесок к полному пиздецу в школе и в жизни! Сейчас, конечно, тоже пиздец. Но хотя бы есть какие-то ресурсы.

Прилетело ещё две «хе» за неуважение к предкам.

Но за что их, не подлампиченных, уважать⁈

Новый пуш с «хе».

Нет, пора завязывать тут с анализом. Пашке позарез надо выговориться и отвлечься.

Когда Женя возвращается?

Он решительно встал, сгонял в магаз у её дома за паком колы и двумя бутылками вискаря, потом написал в довесок к воцапному сообщению записку, выбрал из двух комнат одну наугад, только дверь не закрывал (а то вдруг это не та комната, и Женя его вообще не заметит, как придёт?), лёг и загрузил графу с энергией в своём инфо, мечтая, как, проснувшись, будет всю ночь бухать вискарь с колой и трындеть с Женькой, а может, и поможет той потом не стать ангелом посредством прелюбодеяния… Терь это даже не измена истеричке-Пионовой.

И пусть призрачный батя, сколько хочет, маячит дома и несёт свою муру о том, как все не правы вокруг. Теперь-то, когда его неслышно, это вообще очень тупо…

Да его в такой форме никто и раньше не слышал никогда, придурка.

Мать кивала, а делала всё по-своему.

Пашка боялся и ненавидел.

Серёга, вон, оказалось, тоже презирал.

Даже блядина у него на кабаниху лопатомордую похожа…

Разбив три «хе» подряд на звёзды, Пашка решительно сместил ползунок энергии на ноль и отрубился.

Снилось, что он пропал без вести пять лет назад. Наклацал что-то не то в своём чудо-телефоне и перепрыгнул одним днём из 2018 года в 2023-й. А для всех, кого знал, вроде бы исчез просто. А потом появился со своими укорами.

– Ну и чё ты мне предъявляешь, Пашок? – поднял брови сотканный сном Толик. – Ты так-то с третьего класса со мной дружил, только когда тебе надо было. А когда не надо – забивал. Ты как приложение своё скачал, почти и перестал со мной тусить. Что меня удивить должно было? Что ты из Пензы свинтил и забыл про всех? От тебя не удивило, знаешь ли. Давай, припомни-ка. Когда я с ранцем этим и видосом попал, ты отморозился от меня. Когда я в седьмом классе корью заболел, ты отморозился от меня. Когда физичка мне семестр не закрывала и я пол-лета к ней шастал, ты, мало того, что отморозился, ты ещё и, блять, претензии имел, что мы из-за этого поход просрали. Когда меня гопнули Абдуловские в девятом классе, ты так-то даже порадовался, потому что завидовал моим гаджетам. И чё, полез разбираться? Нет, сказал, что они сильнее, и тебя тоже постоянно нагибают так-то. Ты, Пашок, всегда о своей жопе думаешь в первую очередь, а я для тебя был удобный. Или неправда? А потом стал никакой, потому что у меня игры нет. Ты себе новых друзей завёл и с ними развлекался. Потом свинтил. И чё? Вообще неудивительно.

– Ну а что мне о тебе вспоминать было? – поднимала брови Люся. – Я тебе прямо сказала: мне нужен близкий человек и доверие. Ты внял и испарился. Или мне надо было истерить и присесть на антидепрессанты? Или что? Ты, Паш, что вообще именно ради меня делал, пока мы встречались? Ты хотя бы помнишь, что мне интересно, что я люблю? Ты мне цветы дарил, чтобы я тебе в рот заглядывала и круто про тебя всем рассказывала. В кафешки водил не чтобы я порадовалась, а чтобы поняла, какой ты офигенный. Или нет? И вообще, ты вокруг меня прыгал, только пока боялся, что я исчезну, пока не верил, что мне нравишься. А тебе хотя бы немного было интересно, что для меня важно, чего я хочу, чего я боюсь, о чём мечтаю? Что-то, для себя неудобное и неприятное, ты бы для меня сделал? Хотя бы раз? Да, я забыла. И слава богу!

– Офигеть, братуха, – сложил руки на груди Серёга. – Я дембельнулся только, отец семью бросил. Я грузчиком в ночь работал, а ты спал до обеда и постоянно где-то шлялся или на кровати лежал в телефоне. Ты такой всегда был. Только требовать и умел с родаков. Вечно они у тебя были неправильные, и я хуёвый. В школе хлюпиком ходил: то у тебя бабло отнимут, то жрачку, то рожу начистят. Я тебя пытался как-то в тонусе держать, но хера с два это помогало! Ты мне перманентно завидовал! Хотя мы в равных условиях стартовали. Так это со мной что-то не так или с тобой, а? Потом у меня Юля появилась, а ты свалил. А потом ещё всплыло, что у тебя бабок было немерено, пока мать в жару по двенадцать часов на ногах стояла, а я ночами мешки цементные таскал. Ну прикольно, конечно. И ты ещё удивляешься, что тебя за пять лет тут все забыли? Ну так я тебе скажу: тебя раньше забыли. Тебя как не было толком в семье никогда, так и не стало. Увалень с кровати в углу только и пропал, а так никаких перемен. Даже и радость, что кормить тебя стало не нужно и шмотьё покупать.

– Ну а что я могла сделать? – спокойно и даже как-то сухо говорила во сне Другая мама. – Я заявление написала, как водится. Ты был подросток, совсем не искать не могли, хотя и рассказали, что дети часто сбегают из дома в таком возрасте. А ты что? Стал наркоторговцем, людей губил. Я испугалась когда-то, что ты сам употреблять начал, переживала, – а оно вон как. Такие деньги стали через твою карту проходить. Понятно уж было, что к чему. А потом уехал, даже записки не оставил. Хотя, если рассудить здраво, не очень оно удивительно. Ты, Пашка, хотя бы за что-то когда-то к нам с отцом благодарность испытывал? Что-то, что мы для тебя делали, оценил? У тебя же мысли не возникало никогда помочь кому-то из нас. Ты не видел, что я целыми днями на работе, а когда не на работе – то готовлю, убираю, глажу, штопаю вещи, которые ты не бережёшь? Да, мы небогато жили. Да, твой отец пил, гулял и не особо занимался сыновьями и женой. Но ты, меж тем, не сидел голодный, не ходил в обносках и грязных вещах, тебя не особенно нагружали чем, Паша. Ты видел, что я с работы приползла, и что? Есть тебе подавай, или не так? А потом посуду за тобой мой. Тебе надо одежду, обувь, телефон. Я вон с гнилым зубом проходила год, чтобы тебе вовремя всё купить, что надо, и Серёжу в армию собрать. Брат твой видел, что нам тяжело, подрабатывать начал ещё школьником. А у тебя даже мысли не мелькнуло. Ты только и понял, что Серёже из-за работы перестали деньги на расходы давать, и решил, что так не хочешь. Тебя попроси сумки из супермаркета донести, так у тебя лицо становилось такое, что лучше самой надорваться, чем смотреть. Лидия Викторовна у себя на огороде три сезона раком стоит, чтобы как-то семью сына поддержать продуктами хотя бы, чтобы расходов меньше было. А тебя попроси помочь ей даже и в каникулы, что начиналось? Ты там у неё только и знал, как сбежать куда на весь день, чтобы она переживала. А помогать – упаси господи. Тебя к ней и не загнать стало уж сколько лет, бедного и уставшего. Мы, может, и не самые хорошие были воспитатели, но ты, Паша, вырос эгоистом и лентяем с очень большими претензиями и полным отсутствием желания что-то делать. И ещё ты никого, абсолютно никого из нас не любил. А на других за это обижался… Ты, Паша, так выстроил свои взаимоотношения с людьми вокруг и так приучил всех, что пропадаешь, если тебе пропасть удобно, ни о ком, кроме себя, не думая, – что честно тебе скажу: да, мы не особенно удивились. И за хлопотами повседневными быстро отвлеклись, когда ты из нашей жизни исчез. Оно, знаешь ли, когда дел невпроворот, не очень-то много времени тосковать остаётся. Или ты верил, что только у тебя бывают какие-то заботы?..

– А с отцом твоим, Паша, во многом я сама виновата, – продолжала мамка в безумном сне. – Была во мне дурная черта сравнивать. Я с родителями сильно разругалась из-за него, потому что поверила в него когда-то, а он моих надежд не оправдал. И я очень много и долго ему про то рассказывала, никакого не упускала повода. Запилила, наверное, от своей любви. Хотела лучшего. Хотела, чтобы соответствовал. С тобой за тоже принялась, и с Серёжей. Серёжка один только и выгреб частично. Ты не того винишь, Паша. А может, и не того даже и исправил. Вы с отцом очень друг на друга похожи. И если ты его так ненавидишь и презираешь, то по-честному надо ненавидеть и презирать и себя. А если себя прощаешь, то, может, попробуй его пожалеть и понять?..

Пашка вскочил на смятой то ли Женькиной, то ли её соседкиной постели рывком, весь в испарине. В комнате было темно и душно. В квартире – тихо. Башка казалась тяжёлой и словно бы слишком узкой для содержимого: оно давило изнутри. И дышал Пашка так, словно не отсыпался, а бежал стометровку.

Как эта муть родилась вообще в его голове⁈

Младший Соколов зябко поёжился и стащил футболку: та была насквозь мокрой. Вытер тканью лицо и лоб.

Очень хотелось пить.

Выключатель нашёлся не сразу: и в комнате, и в коридоре. Пришлось метаться в полупанике по тёмной чужой квартире с фонариком в чёртовом телефоне, в ужасе шаря по стенам.

Женька ещё не пришла. Была половина одиннадцатого ночи.

Торчать одному казалось невыносимым, даже когда он наконец повключал везде свет. Думать о сне не хотелось. Думать о том, как могли бы воспринять немногие близкие его исчезновение… А это ещё бабы Лиды и баб Гали с дедом не привиделось. Они, наверное, и не заметили бы даже, что Пашка куда-то проебался…

Он обхватил себя за плечи. Казалось, что в квартире без кондёра этой жаркой летней ночью стало холодно.

Пашка набрал Женю в последний раз, с прежним результатом. А потом черкнул ещё одну бумажную записку о своём вторжении (вдруг она номер сменила?), оставил на столе, просушил прилогой футболку и свалил. Просто не мог, не хотел быть один.

Лучше домой. Лучше там столкнуться опять с батей и рассвирепеть. А потом свинтить оттуда. Злым, как сотня драконов.

Оказалось, в ярости Пашке было комфортнее.

Он затряс головой, гоня обрывки сна.

Сел в таксо к водителю, на переднее сиденье. И всю дорогу трындел не умолкая.

В целом таким Макаром нужного эффекта добиться удалось: у дома кишки скрутило, но уже не мутью. Пашка глянул на окна: свет горел и на кухне, и в зале, хотя было начало двенадцатого. Перспективка опять столкнуться с батей, которого никто не видит, всколыхнула злобу. Жертва он? Ага, ща! Как же!

Пашка стиснул кулаки.

Если взорвётся и что-то скажет призраку при Другой маме иле Серёге, можно будет подчистить. И нефиг ныкаться от этого старого урода. Много чести! Хера с два он будет думать, что нагнул Пашку даже после смерти! Хера с два! Жертва, бля!

Младший Соколов воинственно втянул носом воздух и двинул к подъезду.

Открыла Другая мама, но за её спиной никто не маячил.

– Паша! Заходи! А у нас тут сюрприз!

Он, едва чуть выдохнувший, сразу напрягся.

– Голодный? Разувайся. Вот, – дверь кухни открылась и показался брат; а за его спиной за накрытым столом сидела вчерашняя Юля Малышева, – знакомьтесь. Юленька какое-то время поживёт у нас… – закончила Другая мама.

Пашка только что рот не приоткрыл.

Единственное, чему можно было порадоваться: призрака и на кухне не наблюдалось.

Поживёт⁈ Фифа, которая хотела повесить брату на шею чужого ребёнка⁈ Он её позвал жить? С ними? Не снять себе хату и ходить в киношки, а жить с Соколовыми⁈

Только он же не знает ни что ребёнок был чужой, ни что он вообще был… Так-то даже и она теперь не знает…

– Устроила мне Юлька встряску вчера! – хохотнул чуть подвыпивший и очень воодушевлённый Серёга. – Чуть дров не наломал с перепугу!

– Хорошо, что билетов нормальных не было, – весело вторила Юлька. – Взяла на послезавтра, и мы даже смогли их с Серёжей сдать!

– Я ща, – остановил поток слов Пашка и двинул в ванную, типа мыть руки. А на деле – заглянуть в зал по пути, бросить взгляд в комнату предков, уже просто мамину, толкнуть их с братом дверь.

Бати не было. Зато именно в комнате предков стоял вчерашний чемодан на колёсиках, а на кровати лежала чья-то ну очень кружевная и маленькая для Другой мамы ночнушка.

– Я пока что в зале буду спать, а ребятам комнату уступила, – прояснила ситуацию Другая мама. – Юленька на месяц останется точно.

– Попробую тут поступить! – чуть ли не крикнула Юля. – У меня по ЕГЭ высшие баллы почти все. Думала в Иркутске, а Серёжа отговаривал. Звал приезжать. Если получится, общежитие выделят.

– Ну, общежитие! – возмутился Серёга. – Не дури. Квартиру попозже снимем. Только надо мне чуть в себя прийти и освоиться на работе, а может, что получше найти. Было бы хорошо.

– Да неудобно… – как-то картинно и, кажется, сильно не в первый раз объявила Юля.

– Время есть решить, не торопитесь, молодёжь. Паш, курочку нагреть? Садись.

– Садись, братуха! Давай выпьем! Познакомлю вас толком, а то вы как-то неправильно увиделись… Юль, это вот благодаря младшему у меня мозги наместо встали!

– Да ну, – прищурилась она как-то недоверчиво. И на Пашку глянула подозрительно.

Чё-то там не стёрлось до конца, что ли?

Но вроде довольно скоро Юля опять расслабилась, да и Пашка воспрянул. Коньяк с колой как-то примирял его с действительностью. Может, прошлая мать и забыла бы его, но Другая мама его любит. И даже Серёга вроде не такой мудозвон.

Тупорылые сны – это просто кошмары!

К двум ночи даже и новая сомнительная квартирантка не казалась такой уж мразной. Пашка не то чтобы напился. Он не чувствовал себя бухим. Но и жизнь перестала быть беспросветной.

А потом Серёга и Юля ушли в комнату предков.

Да уж, брат, конечно, даёт! Интересно, а вот при матери до перепрошивки пришло бы ему в башку привести домой тёлку и уложить в родительскую постель открыто?

Другая мама взялась убирать со стола с видом несколько озабоченным.

Пашка даже стал помогать, сваливая объедки в одну из тарелок и ставя освобождённые друг на друга, за что в прилоге дали «далет», потому как уже началась суббота. А потом внезапно концовка кошмарного сна чётко всплыла в голове, словно кто-то переключил канал телека. Муть волной подступила к горлу, а благостный эффект опьянения пропал.

– Мам, – сглотнув, нежданно для самого себя, сказал Пашка, когда она взялась за собранные в башенку тарелки и понесла их в раковину, – почему отец… такой? – Пашка с усилием проглотил слово «был», которое едва не сорвалось с языка. – Зачем… почему ты вышла за него замуж?

Плечи Другой мамы дрогнули, чуть опустились к раковине, а потом распрямились, и она медленно повернулась к столу.

Внимательно посмотрела на младшего сына, а потом взялась за вафельное полотенце и прислонилась задом к раковине.

– Я много думала над этим в последнее время, Паш, – проговорила Другая мама, и взгляд, скользнув по лицу собеседника, упёрся куда-то в занавеску. – Странно: десяток лет не думала, а потом накатило, и именно когда он ушёл. Искала причины, пыталась понять. И напонимала такого, что… – Другая мама снова глянула Пашке в глаза. – Твой папа в юности, когда мы познакомились, он был совсем не такой. Андрей строил большие планы, он был полон энтузиазма. Если твоего деда, моего отца, развал Союза пугал до дрожи, то Андрей видел в этом возможности и перспективы. Когда я была подростком, у родителей вдруг разом заходила под ногами почва, всё, во что они верили и что считали правильным, рушилось. Я увидела в моих авторитетных и всегда правых маме и папе слабость, страх. Мне это не понравилось. Я решила, что они вводили меня в заблуждение всю жизнь. Я была задета. И стала бунтаркой. Многие подростки так поступают, когда нет понимания и открытости в семейных отношениях. А в моё детство была не очень-то принята другая схема общения поколений, – хихикнула как-то грустно Другая мама. – Она и сейчас только-только кое-где закрепляется. Не знаю, что со мной случилось, и как вдруг открылись мои глаза. Но могу сказать, глядя в прошлое, что Андрей был одним из моих протестов. Как и брошенный институт. Папа, дед Коля, когда-то тоже был совсем другим. Это Перестройка и девяностые сделали из него того тихого и растерянного дедулю, которого ты знаешь. Меня воспитывал очень уверенный во всём человек, партийный работник, думающий, что крепко стоит на ногах. Он твердил про образование, ценности, моральные устои… А потом начались девяностые. Всё, что внушали мне мама и папа, сделалось очень сомнительным и иллюзорным. А Андрей видел мир по-другому. Не дрожал, не ругался, а строил планы. Мечтал вместе со мной. – Другая мама снова как-то странно хихикнула. – Сейчас удивительно вспоминать это. Я решила доказать маме и папе, что они – глупцы, а мы с Андреем – мудрые и дальновидные. Только вот планы твоего папы воплощались в реальность вовсе не так, как он и я думали. И вот тогда я и решила, что он тоже нарочно меня обманывал. Как нарочно обманывали мама и папа. Хотя и они, и он – верили в свою правду всегда. Но это сложно понять ребёнком, сложно понять подростком, который ставит на карту всё и проигрывает. Конечно, я не могла признать перед родителями, что мы начинаем тонуть. Я показательно держала хвост пистолетом. И на это уходили последние силы. Я стала очень раздражительной. Разочарованные люди раздражаются от сущих мелочей, Паша. Я срывала злость и неудовлетворённость на Андрее и всё больше загоняла его. Твой папа начал выпивать. И, конечно, это не помогло ему стать более успешным.

Другая мама снова вздохнула и сделала долгую паузу, словно вспоминая прошлое. Или собираясь с духом.

– А потом он начал заводить любовниц, – наконец сказала она. – Говорю прямо, потому что ты, во-первых, уже большой, а, во-вторых, сам многое уж знаешь. Из того, что я так старательно скрывала долгие годы ото всех. Да и теперь мне сложно Андрея винить, если честно. Он искал поддержки. Искал женщин, которые бы восхищались им, ценили его. Потому что жена растратила всё своё восхищение, всю веру и поддержку до капли. Выходило, что подходят Андрею женщины… скажем так, несколько отчаявшиеся. Не самые красивые. Это особенно меня задевало. В первые года я следила за ним. Я знала почти о каждой его любовнице когда-то. И была шокирована тем, кого он выбирал. Наверное, тогда и поняла, что нет толку следить за собой сильно. Сама стала превращаться в то, что мне показалось его «идеалом». А на деле его идеал – те, кто ещё верит в него. Вне зависимости от внешних параметров и чего бы то ни было ещё. Мне же нужно было держать марку перед родителями. Как-то вытягивать семью, чтобы делать вид, что у меня всё отлично и именно так, как я хотела. Я уставала всё больше, я всё больше пилила Андрея. А он всё больше опускался, всё больше пил, и всё чаще искал утешений на стороне. Я ни разу за последнее не упрекнула его открыто и ни разу никому о том не сказала. Я отрицала это всеми силами. Чтобы он не психанул и не ушёл, разбив вдребезги мой бастион, показав целому миру, как всё есть на деле. Но это меня злило неимоверно. И я ругалась с Андреем по поводу всего другого, абсолютно всего, постоянно. Сейчас я уже с трудом понимаю, как он вообще всё это переносил двадцать лет. Не знаю, смогли ли бы мы нормально поговорить, если бы он вернулся. Учитывая то, каким я его сделала. Но мне бы хотелось попробовать. Хотя я не могу и осудить его за это исчезновение. Жаль, что мне не хватило смелости разорвать наши отношения тогда, давным-давно. Чтобы и он, и я сохранили себя. Выходить замуж за ожидания – очень скверная идея, Паша. Нужно быть готовым, что они не оправдаются вовсе. Нельзя винить в этом кого-то, кроме себя. Но сейчас так просто быть умной. Этот скандал, это потрясение, когда он всё-таки ушёл, стало для меня каким-то настоящим откровением, Паша. Я вдруг переоценила, переосмыслила всю свою жизнь. Я допустила очень много ошибок и постараюсь их исправить. Хочу верить, что у твоего папы тоже всё сложится хорошо на новом месте. Моя вина прощает ему то, как он обставил своё решение. Оно очень смелое на самом деле. Он ведь бросил всё-всё, что у него было. Надеюсь, он выстоит. Думаю, что и мы справимся втроём. – Она сделала паузу и исправилась: – Вчетвером. Серёжка умеет делать сюрпризы. Но я ни за что не повторю ошибку своих родителей. Его выбор – это его выбор. И нельзя давить своим авторитетом. Это никогда не приводит к хорошему в финале. Похоже, я загрузила тебя, сын, – добавила она вдруг. – Ложись спать. Ошибки допускают все, и это нормально. Хорошо научиться осознавать их своевременно. Надеюсь, ты сможешь быть в таком порасторопнее меня.

– Но он был таким му… он так обращался не только с тобой, но и со мной, и с братом! – не сдержался Пашка. – Мы-то что сделали ему⁈ Мы же были пиздю… маленькими! Если он когда-то был умным и перспективным, то он что же, не понимал, что с нами так нельзя?

– И я не понимала, и он не понимал, – вздохнула Другая мама. – Надеюсь, вы, дети, окажетесь поумнее и сможете нас простить. Понимать вообще не так-то просто. Понимать причины и следствия. Я вот недавно овладела интересной суперспособностью. Могу поделиться. Когда ты злишься на что-то, испытываешь раздражение, вдруг, даже самое-самое оправданное с твоей точки зрения, – остановись и спроси себя, по какой причине это тебя разозлило. Задавай сам себе вопросы один за другим. Долго. Они будут цеплять друг дружку, если отвечать честно. И самая первая формулировка ответа, мелькнувшая в голове, бывает самой-самой правильной. Так по цепочке можно очень неожиданные вещи понять для себя. Не всегда приятные. Но нужные. Твой папа пытался подтвердить свой авторитет перед тобой и Серёжей. Чтобы хотя бы вы, дети, его признавали безоговорочно. Он не терпел критики. Он отказывался видеть свою неправоту, но это становилось всё тяжелее год от года. Он самоутверждался за счёт более слабых. Это плохо. Но естественно. Естественно для загнанного человека, недовольного собой во всём. И это очень страшно. Попробуй его понять. И, может быть, пожалеть. Тебе станет легче. И попробуй сам не стать таким, как он, или таким, как я. А сейчас ложись. Я приберусь сама. Тебе нужно отдохнуть.