Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 227 страниц)

Вопрос: Если бы вы могли быть с ней сегодня – с вашей сестрой…

Ответ: Если бы я был сегодня со своей сестрой, я бы все это с ней обсудил…

На мгновение социопатическая «маска здравомыслия», казалось, сползла. Шоукросс шмыгнул носом и отвернулся.

– Итак… ваша сестра очень важна для вас. Я впервые вижу у вас на лице другие эмоции.

Краус спросил, что еще, касающееся внешности жертв, запомнил убийца.

– Некоторые были похожи на мою мать, – признался он дрожащим голосом.

Вопрос: Вы когда-нибудь чувствовали, что хотите убить свою мать?

Ответ: Иногда…

Вопрос: Когда вы это представляете, как бы вы убили ее?

Ответ: Думаю, задушил бы.

Вопрос: Из-за чего бы вы ее убили?

Ответ: Из-за того, что она сделала с моим отцом.

Вопрос: Что она сделала с вашим отцом?

Ответ: То, как стала обращаться с ним после письма из Австралии.

Вопрос: Вы сейчас сердитесь? У вас текут слезы. Вы злитесь?

Ответ: Нет.

Вопрос: Что вы чувствуете?

Ответ: Эмоцию.

Вопрос: Я понимаю. Что это за эмоция?

Ответ: Желание выложить все начистоту.

Вопрос: Как думаете, вы давно хотели убить свою мать?

Ответ: Да.

Вопрос: И вы давно сознаете это?

Ответ: Угу. Каждый раз, когда она отказывается повидаться со мной, это чувство все сильнее.

Вопрос: Почему она отказывается?

Ответ: Я не знаю.

Вопрос: Как вы думаете, она ненавидит вас из-за того, что вы сделали? А вы ненавидите ее из-за того, что она сделала с вашим отцом?

Ответ: Я ненавижу и люблю свою мать, но я не знаю. Ненависть слишком часто берет верх.

Вопрос: Думали ли вы о своей матери, когда душили некоторых из этих проституток?

Ответ: Я не знаю, о чем я думал. Я был, понимаете, как в тумане…

Вопрос: У меня такое ощущение, что эти чувства по отношению к вашей матери копились давно. Я прав?

Ответ: Да.

Вопрос: Значит, если вы будете с женщиной, которая напоминает вашу мать, эта женщина будет в опасности, так?

Ответ: Вроде того, да…

Вопрос: Как вела себя ваша мать? Как она вела себя по отношению к вам?

Ответ: Она была стервой.

Через несколько минут Шоукросс попросил чего-нибудь, «чтобы успокоить нервы».

– Хотите сказать, что разговор об этом вас несколько расстраивает?

– Да… очень. Я думал о самоубийстве… На меня это все слишком сильно давит.

– Давит то, что вы находитесь здесь?

– Вообще все. Не только то, что я здесь. Но и то, что я сделал.

– Расслабьтесь на минуту, – мягко сказал Краус, – и скажите, что у вас сейчас на уме.

Шоукросс снова опустил голову.

– Мне стыдно за все это, – тихо сказал он. – Я не могу в это поверить. С одной стороны, внутри меня есть это облако, и я не могу разобраться… Слишком эмоционально.

И снова у психиатра возникал вопрос, что же это за человек. Социопат, конечно, но с вариациями. Печаль, стыд, вина – такие эмоции чужды большинству асоциальных людей. Проявление чувств у них – это обычно игра, попытка повлиять на судью или комиссию по условно-досрочному освобождению, одурачить жертву, получить незаслуженное преимущество, обмануть, устроить манипуляцию. Но этот похожий на курицу убийца с вьющимися прядями седых волос не притворялся – это увидел бы даже новичок-первогодок в психологии. Сгорбившийся на жестком стуле человек не страдал, казалось, ни одним из специфических психических расстройств, описанных в Руководстве по диагностике и статистике DSM-3R, практическом руководстве лечащего врача. Перед Краусом сидел усталый, подавленный, растерянный старик, который хотел знать, что, черт возьми, происходит. Сопереживать убийце двоих детей и одиннадцати взрослых нелегко, но если важно понять серийных убийц, объяснить их поведение и должным образом ввести в правовую систему, то специалисты должны изучать их как людей, а не как чудовищ.

Шоукросс пробормотал что-то о «плохих вещах, которые всплывают слишком быстро».

– Всплывают здесь? – спросил Краус.

– Да.

– Можете потерпеть, пока мы закончим? Это нелегко. Должен вам сказать, что я пытаюсь сделать. Я хочу лучше вас узнать. Получить ответ на вопрос – почему? Кто вы такой? Если делать это так, как делаю я, время от времени вам будет неприятно. Вас это будет расстраивать.

Он вставил в диктофон новую кассету и продолжил.

– Я задаюсь вопросом, была ли какая-то связь между всеми умершими девушками и Карен Хилл, а также другими, теми, что были в вашей жизни раньше. Полагаю, такая связь явно есть.

Шоукросс рассказал, что в тюрьме чувствовал себя как будто прокаженным из-за убийства Хилл, а доктор вспомнил, что читал в более ранних отчетах о его отношении к убийству Джека – усталом равнодушии («Это был просто несчастный случай») – и совсем другом к смерти маленькой девочке – сожалении.

– Что ж, – сказал Краус, пытаясь связать воедино некоторые нити, – думаю, все же тут есть связь между Карен и погибшими женщинами. Они напоминают вам о вашей сестре, и они напоминают вам о вашей матери. Сегодня, когда мы говорили о вашей матери и ваших чувствах к ней, мы вызвали у вас множество эмоций. Я впервые вижу настолько их много.

Он перешел к серии вопросов о фобиях. Шоукросс ответил, что нет, он не чувствовал себя некомфортно ни в толпе, ни в лифтах, ни в самолетах. Он также никогда не чувствовал угрозы со стороны окружающих.

– Все говорят о том, что в городе есть опасные, неблагополучные районы. Я ездил там на велосипеде без каких-то проблем. Я беру за правило здороваться с людьми.

Вместе с тем он признал, что испытывает сильную потребность держать все под контролем.

– Когда я был с Роуз, и она… ну, говорила, мол, давай пойдем сюда, я отвечал, что нет, мы пойдем туда.

Краус снова заговорил о его матери, и Шоукросс сказал:

– Думаю, в этом и заключаются все мои проблемы.

Вопрос: В том смысле, что она все контролировала?

Ответ: Да.

Вопрос: Она контролировала вашего отца? Она контролировала вас?

Ответ: Она всегда говорила мне: «Не делай этого». И я все равно делал – просто назло ей.

Вопрос: Вы хотите сказать, что ваш гнев, ваша ненависть к ней из-за того, что она сделала с вашим отцом, во многом связаны с тем, что случилось у вас и вашими проблемами?

Ответ: Я думаю, что да.

Вопрос: Какой вы видите эту связь?

Ответ: Ну… мама всегда контролирует своего мужа, моего отца, детей.

Краус вспомнил кое-что еще: разговоры с воображаемыми друзьями. «Я хотел бы, чтобы у меня был друг». Несмотря на то что Шоукросс любил свою младшую сестру Джин и вступал с ней в воображаемые сексуальные отношения, он продолжал настаивать на том, что не был близок со своими братьями и сестрами.

– Хотите сказать, что вы действительно были не таким как они?

– Да, я немного отличался от своих сестер и брата. Я все время спрашивал мать: «Ты уверена, что я не подкидыш?»

– Вы не задумывались о том, что вас усыновили? Что вас подбросили?

– Я постоянно думал об этом.

Краус копнул глубже.

Вопрос: Вы когда-нибудь думали о том, что вы незаконнорожденный?

Ответ: Ну, мама забеременела, когда они еще не были женаты.

Вопрос: А вы были самым старшим?

Ответ: Да. Я родился 6 июня 45-го, а они поженились только 23 ноября 44-го.

Вопрос: Довольно близкие даты. А вы не думали, что ваш отец на самом деле не ваш отец?

Ответ: Думал. Потому что я больше походил на мать, чем на отца. Хотя если б я был похудее, то был бы похож на отца.

Вопрос: Хорошо. Итак, вы росли, взрослели и задавались вопросом, действительно ли отец – это ваш родной отец, действительно ли вы являетесь частью семьи и может ли быть так, что вас усыновили?

Ответ: Я не такой, как остальные дети.

8.

Ричард Краус не считал себя четким последователем Зигмунда Фрейда (хотя карандашный набросок венского мастера висел в его тесном маленьком кабинете вместе с портретами Карла Юнга, Адольфа Мейера и Гарри Стека Салливана) и не был упертым сторонником какой-либо определенной школы психиатрии. «Я – эклектик, – обычно говорил он своим пациентам. – Работает то, что работает. Я использую реалистический подход».

Одним из его первых успехов стала женщина в состоянии тяжелой депрессии, которая жаловалась на то, что ее муж, бывший инструктор по строевой подготовке морской пехоты США, обращается с ней как с новобранцем. Краус побеседовал с мужем и порекомендовал ему «отказаться от армейских привычек».

– Я не видел свою пациентку около года, – вспоминал Краус, – и решил, что ей не понравились мои советы в духе Энн Лэндерс. Но мне просто показалось, что это правильный подход.

Через некоторое время он столкнулся с женщиной за прилавком закусочной. «Спасибо, – сказала она. – Вы спасли мой брак. С тех пор муж стал ласков как котенок».

9. Ричард Краус

Простые случаи действительно бывают. Иногда, если вмешаться решительно и на ранней стадии, излечения не приходится ждать годами. Но бывает и так, что над делом бьешься до посинения, а результата нет. Конечно, важно знать, с чем именно ты столкнулся. Самая неприятная ситуация – это когда тебе открывается самая разнообразная информация, которая, однако, не складывается в целостный диагноз. Для полной картины не хватает пары деталей, но найти их ты не можешь, и где их искать, ты не знаешь. Вот такой головоломкой и оказалось дело Шоукросса.

Я возвращался домой после третьего интервью, 8 февраля 1990 года, – темная ночь, пятна черного льда лежат на трассе. Еду на своем стареньком синем «Тандерберде» и думаю. Этот парень говорит, что он не такой, как все. Говорит, что всегда чувствовал себя другим. Говорит с полной уверенностью. Пусть так. Но что же сделало его таким?

Я включил запись нашего последнего интервью и снова услышал тяжелый, печальный голос. Без сомнения, в его ранней жизни было чертовски много отчуждения – воображаемые друзья, игры в одиночестве в лесу, побеги, трения с соседями и одноклассниками, ярлык «чудика», скука в школе…

Слушая, я заметил его склонность отмалчиваться, игнорировать вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. Где-то я читал, что другие интервьюеры объясняли его стремление отгородиться от них психическим расстройством или диссоциацией. Мне же причина виделась в отсутствии социальных навыков. Если ему не хотелось говорить, он не говорил. Если ему не хотелось отвечать, он не отвечал, особенно если это было не в его интересах. Я не нашел в этом ничего странного, ничего патологического. Это даже нельзя было назвать невротическим симптомом. Большинству из нас было бы лучше, если бы мы молчали, когда нечего говорить. На примитивном уровне такое молчание казалось разумным.

Я все время задавался вопросом, как разобраться в психике этого парня. Он изображал все совсем по-другому, говорил о своей жизни столько противоречивого, неясного, сбивающего с толку. И при этом казался мне открытым. Он хотел поговорить и о своей матери, и об оральном сексе, и о Вьетнаме, и о детских сексуальных фантазиях, и о том, как отбивался от насильников в тюрьме, и обо всем на свете, но это не связывалось воедино. В юридическом смысле он продолжал копать себе яму. Необщительные люди постоянно рационализируют свое поведение, и он делал то же самое, но только до определенной степени. Другой вариант поведения – отрицание: «Вы взяли не того, кто вам нужен». Или же обвиняют общество, родственников, учителей, полицейских. У Шоукросса это тоже было – особенно в отношении своей матери. Он, похоже, искренне расстраивался из-за нее, по-настоящему беспокоился и, по крайней мере на ранних этапах нашего собеседования, не использовал ее в качестве отговорки или алиби.

К этому времени я провел с ним семь или восемь часов и… все еще никакого диагноза поставить не мог. По-прежнему я не видел у него никаких признаков раздвоения личности, диссоциации, эпилепсии, шизофрении, ПТСР или какого-либо конкретного психического расстройства. Мы провели компьютерное сканирование мозга и не обнаружили никаких серьезных отклонений и уж точно ничего такого, что могло бы объяснить его поведение. Рентген на наличие осколков тоже дал отрицательный результат. В физическом отношении это был нормальный человек.

Пока я слушал в машине его монотонный голос, у меня возникло неприятное ощущение, что в этом парне есть что-то еще, что-то такое, чего не смогли выявить ни компьютерная томография, ни интервью. Я вспомнил кое-что из прочитанного о нем раньше: школьные табели успеваемости, психологические тесты, тюремные записи, интервью с его родственниками.

Что он только не творил! Нелепые поджоги, неумелые кражи со взломом, поджог пороха на парте, пронос железного прута в школьный автобус, вторжение в чужой дом со сносом двери – ну прямо какой-то персонаж мультфильма. Странный, эксцентричный, необъяснимый.

Я не увидел иной закономерности, кроме очевидной: это «полиморфно извращенная личность», по выражению Фрейда, с эмоциональным менталитетом ребенка и гормонами взрослого, осложненными ужасной нехваткой контроля над импульсами. Но это симптомы, а не причины. Я не мог придумать, с кем бы его сравнить. Проблемы с поведением проявились у него с шести лет, и все же нигде не было никаких указаний на то, что его сестры, брат или родители были кем-то еще, кроме как добропорядочными членами общества. Боже мой, в семь лет у него была первая оценка психического здоровья! Он очень рано стал отличаться от других.

Я перемотал пленку и услышал его голос: «Я не такой, как остальные дети». Это не звучало ни надуманно, ни фальшиво. Это звучало искренней констатацией факта, основанного на сорока годах недоумения по поводу своего поведения. «Я просто другой» – эту мысль он высказывал пятью или шестью разными способами.

Я подъезжал к дому, когда мне пришло в голову, что повторяющееся употребление слова «другой» может иметь клиническое значение. Возможно, он был интуитивно прав; возможно, так он проявлял некоторую простецкую мудрость, которая выходила за рамки моей многолетней психиатрической подготовки. Я подумал, может ли что-то из его биологии заставлять вести себя так странно? Или это смесь биологических, психических, экологических, может быть, других причин?

Я подумал о человеке, который руководил моим психиатрическим обучением в Балтиморе. Это был Лео Бартемайер, выдающийся психиатр, в прошлом президент Американской психиатрической ассоциации, преподаватель и ученый с большим влиянием. Он всегда подчеркивал, как важно узнать о своем пациенте все, что возможно, включая полную медицинскую предысторию. Ничего не предполагайте наперед! Ничего не упускайте из виду! Даже ноготь странной формы на пальце ноги или детский случай свинки.

Ближе к концу моего обучения в Балтиморе я потратил чертовски много времени, пытаясь поставить диагноз молодой женщине – маниакальной особе, постоянно пребывавшей в возбужденном состоянии и страдавшей галлюцинациями. Она была гиперсексуальна и хотела полового акта со мной, но доктор Бартемайер уже дал несколько мудрых советов по поводу этой проблемы: «Говорите своим пациентам, что это может быть весело, но это плохая терапия».

Через пару дней после того, как женщина была госпитализирована, я описывал ее историю болезни и упомянул, что недавно у нее была инфекция верхних дыхательных путей. Доктор Бартемайер глубоко затянулся сигарой и сказал: «Дик, убедись, что у нее нет менингита».

Менингит у нее действительно был, и это объясняло симптомы. Спустя три месяца она умерла. Если бы не совет доктора Бартемайера, я бы потратил впустую это время на поиски психологических истоков болезни, пока она медленно умирала от органического заболевания мозга. Тот случай я запомнил навсегда.

Позже на меня оказал влияние Джордж Энгел, еще один прекрасный психиатр, профессор Рочестерского университета. В 1963 году он опубликовал книгу о психологических коррелятах болезней, чем внес неоценимый вклад в медицину. Он называл свою концепцию «биопсихосоциальным подходом». В его случае речь не шла о противопоставлении природы воспитанию; он брал в расчет природу плюс воспитание и плюс все остальное, что имеет значение. Это был еще один способ выразить то, что сказал Бартемайер: ищите все.

Я подумал о том, чтобы применить биопсихосоциальный подход Энгела к Шоукроссу. Что еще оставалось? Ничего другое ведь не работало.

Я решил начать с самого начала, с генетики. Хотел бы я сказать, что использовал очень сложный, отшлифованный годами набор академических критериев, чтобы прийти к такому выводу, но я этого не сделал. Скорее это было чувство, некая догадка. Чего-то важного не хватало в массе данных, которыми мы уже располагали; возможно, это что-то проявилось бы в генах и хромосомах. Я никогда не применял генетический подход к преступникам, но я также никогда не сталкивался с такой диагностической проблемой, какую представлял из себя Шоукросс.

Я позвонил другу в больницу Святой Марии и узнал, что в больнице Рочестерского университета есть лаборатория цитогенетики, где проводится генетическое тестирование. Я связался с ними, но они отказались вмешиваться под предлогом того, что не могут дать никакой гарантии защиты цепочке доказательств. Другими словами, не могут гарантировать, что образцы, которые они протестировали, действительно взяты у Шоукросса. Похоже, они просто не хотели связываться с этой темой. В Рочестере Шоукросс был чудовищем, Годзиллой, и все его дело было слишком перегрето, чтобы им заниматься.

Я навел справки и не смог найти в Рочестере никого другого, кто проводил бы хромосомный анализ. Меня при этом никто не подгонял. До первых судебных процессов по делу об убийстве оставалось шесть или восемь месяцев даже без обычных юридических проволочек, и мне нужно было собрать воедино множество анекдотических и статистических материалов, а также других данных. Я записал «хромосомные исследования» в свой блокнот и направился в тюрьму округа Монро.

10.

Шоукросс, казалось, снова горел желанием поговорить. Ко времени четвертого визита, 15 февраля 1990 года, через шесть недель после ареста, он поделился стратегией, упиравшей на психическое заболевание, со своей женой Роуз и подругой Кларой Нил. Он также намекнул, что испытает свою стратегию на посетителях.

Однако на этом послеобеденном сеансе он, казалось, сделал исключение для психиатра и давал довольно прямые ответы, хотя и отпустил несколько странных замечаний. Казалось, в первую очередь ему интересно разобраться в самом себе, и доктор Краус был с ним согласен.

На вопрос, как его наказывали в детстве, он ответил просто:

– Мама била меня метлой. Отец гонялся за мной с ремнем, я убегал, он смеялся, а потом я спотыкался, и этим все кончалось.

На вопрос о том, наказывали ли его чаще, чем брата и сестер, он ответил:

– Пожалуй, – а потом, после паузы на размышления, добавил: – Хотя, думаю, нас наказывали одинаково.

По мнению Крауса, эти ответы были честными и вполне разумными. Они также указывали на то, что он не был простым психопатом; для классического антисоциального типа личности характерно глубокое погружение в роль жертвы, с удовольствием обвиняющей родителей.

Убийца словно зациклился на матери; из его детских воспоминаний следовало, что они вдвоем как будто были единственными жителями Шоукросс-Корнерс. Краус уже обратил внимание на то, что друзья или другие члены семьи появлялись в них эпизодически.

– Ваша мать часто кричала на вас?

– О, да, – ответил Шоукросс. – Постоянно. Кричала и вопила без умолку. Называла меня болваном, тупицей. Тупым ублюдком, сукиным сыном. Обзывала и как-то еще… на греческом.

– Она таким же образом разговаривала с вашими сестрами и братом?

– Иногда и на них кричала.

– Она когда-нибудь называла кого-то из них ублюдками?

– Нет. Обычно сучьими детьми.

– Сучьими детьми?

– Да.

– А вы были одновременно сукиным сыном и ублюдком?

– Да. Поэтому я и думал, что меня подкинули. Я вел себя не так, как остальные дети.

«Вот оно снова, – сказал себе Краус. – То же самое чувство отдельности от других, чуждости им».

– Вы были хоть немного похожи друг на друга?

– Иногда, – сказал Шоукросс. – Например, сейчас я немного похож на отца. Взрослея, я становился выше всех. По-моему, у всех в моей семье группа крови О, а у меня группа крови А. Помню, когда мама и папа поженились, ей было восемнадцать, а ему двадцать три или около того.

– Было ли у вас ощущение, что вы ей дороги?

Шоукросс заколебался.

– Она всегда говорила, что да. То любит, то побьет. Постоянно ходила и твердила: не делай того, не делай этого. Говорила, чтобы я не ходил в лес, и я шел в лес. Говорила, чтобы я не ходил в поле, и я шел в поле. Говорила, чтобы я не ходил на болота, и я шел на болото – и однажды едва не утонул.

Он признался, что мочился в постель, пока ему не исполнилось тринадцать или четырнадцать, тем самым обеспечив третий компонент «триады убийств» – поджог, жестокое обращение с животными и энурез, – который, по мнению многих криминологов, предвещает преступное поведение. Краус был менее уверен в этой волшебной формуле, хотя ее показатели, казалось, вполне применимы к Шоукроссу.

Он утверждал, что сестра его матери Тина познакомила его с оральным сексом, когда ему было девять или десять лет[53] 53
  Позже выяснилось, что у его матери не было сестры Тины. После этого Шоукросс заявил, что думал о двоюродной сестре или другой родственнице. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Говорил о куннилингусе со своей сестрой Джинни и еще раз сообщил, что это реальность, а не фантазия. И сказал, что до сих пор любит свою первую жену Сару.

Краус спросил, есть ли у него чувство гордости. Шоукросс ответил:

– Да. Я горжусь достижениями, которых добился на свободе, но мне очень стыдно за то, что со мной случилось.

«Боже мой, – сказал себе психиатр, – ты говоришь о достижениях?» Это казалось еще одним подтверждением того, что мозг Шоукросса функционирует не так, как у других. Можно ли найти менее подходящее слово, чем «достижения», для характеристики целой жизни, полной преступлений и недостойного поведения?

Далее собеседники перешли к подробностям убийств.

Вопрос: Которую из двоих вы порезали? Стотт?

Ответ: Да, это так. И еще была вторая – Сисеро.

Вопрос: Как вы резали Сисеро?

Ответ: Я резал ее, как сабельной пилой.

Краус читал полицейские отчеты и знал, что Сисеро была задушена; несколько дней спустя ее замороженное тело было слегка изуродовано, но, по всей видимости, никаких частей тела не пропало. Психиатр спросил:

– В каких местах вы ее резали?

– Вот от этого места и ниже, – сказал Шоукросс, проводя воображаемую линию от живота к промежности.

Вопрос: От пупка к влагалищу?

Ответ: Я ее вскрыл.

Вопрос: Вскрыли?

Ответ: Я просто резал… она уже заморозилась, и я резал ее так и так.

Вопрос: Почему вы ее порезали?

Ответ: Съел.

Вопрос: Прошу прощения?

Ответ: Съел.

Вопрос: Что вы имеете в виду?

Ответ: Съел. Женщину! Съел.

Вопрос: Что именно съели?

Ответ: Влагалище.

Вопрос: После того, как она умерла?

Ответ: Да. Она пробыла там четыре дня.

Вопрос: Вы вернулись? Вы разрезали ее до влагалища, а потом съели ее вагину? Вам нравится оральный секс или вы на самом деле съели ее и проглотили?

Ответ: Съел.

Вопрос: Пережевали? Проглотили? Именно съели? Ее сексуальную часть?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы ее поджарили?

Ответ: Нет. Съел сырой, холодной, замороженной, пока ехал по дороге.

После интервью Краусу стало не по себе. Даже профессионалу, который вскрывал трупы в медицинской школе, представить такое было тяжело до тошноты. Он позвонил Рону Валентайну и рассказал подробности.

Как обычно, адвокат спросил:

– Что ты об этом думаешь, Дик?

– Не знаю, что и думать, – ответил психиатр. – Похоже, он пытается убедить меня, что он сумасшедший. Мне нужно посмотреть отчеты о вскрытии.

– Ты все еще не думаешь, что он сумасшедший? – в голосе Валентайна прозвучало легкое недоверие.

– Нет, – сказал Краус. – Пока еще говорить об этом слишком рано.

11.

На пятом сеансе неделю спустя Шоукросс вновь выступил в роли мстителя джунглей.

– Однажды переводчик сказал мне, – вспоминал он с удовольствием, – что, мол, в джунглях гуляет призрак, и он устраивает настоящий ад. И я усмехнулся, мол, это я!

Краус понял, что убийца повторяет уже известную историю с незначительными вариациями. Женская грудь, которую он поджарил и съел, теперь превратилась в бедро. Его методы ведения войны были другими, а описания времени и места отличались от более ранних версий. Он рассказал о том, как вставил пожарный шланг во влагалище вьетнамской проститутки, и ей оторвало голову, что невозможно с точки зрения анатомии. За этой историей последовала другая, столь же неправдоподобная – о шпионке Вьетконга, которую привязали к двум деревьям и разрубили посередине мачете. Умирая, она плевала в своих мучителей.

«Когда он говорит, – записал доктор в блокноте, – создается впечатление, что весь его рассказ – это мешанина лжи, искажений, провалов в памяти и намеренного нежелания говорить об определенных событиях».

В воспоминаниях о Вьетнаме всегда присутствовал фантастический элемент, но теперь они начинали звучать как обычный старомодный бред. «Верит ли он сам в эту чушь?» – спрашивал себя доктор. Существует феномен, известный как ретроспективная фальсификация, при котором человек пересматривает свой жизненный опыт и приходит к вере в новую версию. В данном случае это казалось возможным, но маловероятным. Психиатр снова спросил себя: «Возможно ли, что с мозгом этого человека что-то всерьез не в порядке?»

По мере продолжения допроса возможность защиты подсудимого на основе психиатрического диагноза исчезала. С убийцей явно было что-то не так, но очевидно, он отдавал себе отчет в том, что делает. Его спросили, сколько времени требовалось, чтобы задушить жертву, и он ответил, что ему всегда требовалось пять минут.

– Почему пять минут? – спросил Краус.

– Потому что люди могут задерживать дыхание на четыре минуты.

Такие мыслительные процессы эффективно исключали защиту по причине невменяемости – в соответствии с законодательством штата Нью-Йорк.

Рон Валентайн неохотно согласился с последней оценкой. Опытный государственный защитник обладал развитым чувством справедливости, но предпочитал выигрывать дела, опираясь на факты, а не на тактику.

– Ты уверен, что у него нет посттравматического стресса? – не сдавался он. Со времен войны во Вьетнаме посттравматическое стрессовое расстройство стало популярным средством защиты в уголовных процессах.

– Рон, – ответил психиатр, – у него нет ни единого симптома ПТСР.

12.

В шестом интервью две недели спустя Шоукросс откровенно рассказал о своей сверхактивной сексуальной жизни. Если он говорил правду, то получалось, что почти за три года отчаянных попыток эякулировать ему сопутствовал успех в одном-единственном случае – во время анального сношения с проституткой за палаточным городком.

– Не знаю, в чем причина, но я действительно испытал оргазм. И я дал ей двадцать пять долларов, а потом пошел и купил ей продуктов.

Это был типичный ответ в рамках его сбивчивой логики.

Ближе к концу двухчасового сеанса Краус снова спросил о его дурном характере.

– Послушайте, – с необычной настойчивостью заговорил Шоукросс. – Вот вы смотрите сейчас на меня, да? Это я. Со мной легко поладить, я легко завожу друзей, я счастлив. Если что-то выведет меня из себя, я разозлюсь.

Вопрос: Очень быстро?

Ответ: Мгновенно.

Вопрос: Не постепенно?

Ответ: Вы еще не разговаривали с моей женой? Она могла бы рассказать. Мгновенное безумие! Это ведь мелочи, верно? Я даже не пытался сдержаться. Иногда приходил домой такой злой, что хватал какой-нибудь цветочный горшок и разбивал об пол, а потом успокаивался. Подмети – и будто бы ничего не было.

Вопрос: Это часто случалось?

Ответ: Да. Я не хотел избивать Роуз… Когда я злился… из-за чего я злился? Чушь собачья! Роуз приходила домой и жаловалась на свою работу.

Психиатр не смог удержаться от наводящего вопроса:

– Это случалось в те ночи, когда вы убивали проститутку?

– Да, в те самые, – тихо сказал Шоукросс.

Еще одно ошеломляющее признание. Приступы ярости начинались не с того, что проститутка потянулась к его бумажнику, пригрозила разоблачением или вывела из себя какой-то другой мелочью, как он утверждал раз за разом. Они начались с иррационального гнева на женщину, имевшую важное значение в его жизни, точно так же, как более ранние приступы ярости случались после ссор с матерью или с бывшими женами.

Краус отметил, что убийца никогда не упоминал о каких-либо подобных перепалках с мужчинами. Он почти не вспоминал о своем отце и брате и за двадцать лет не предпринял ни одной попытки повидаться с собственным сыном. Всю его жизнь определяли женщины. Кто, кроме Шоукросса, мог бы описать год военной службы, говоря почти исключительно о женщинах – шпионках, воровках, малолетних шлюхах, «полковых женах»? И кто мог бы с любовью рассказать в деталях, как эти злобные существа получали по заслугам с использованием пожарных шлангов, мачете, противопехотных мин «Клеймор» и других жестоких приспособлений? Оказывается, Шоукросс всю жизнь слишком остро реагировал на женщин.

Но объясняло ли это простое наблюдение его повторяющиеся приступы ярости, связанные с убийствами? Неужели его мать и другие женщины так сильно раздражали его, что самое безобидное замечание вызывало взрыв ярости?

«Такое бывает только в кино, – сказал себе психиатр. – Только в дешевых романах». Он лечил пациентов с гораздо более мучительными историями, мужчин, которых запирали в чуланах, избивали кнутом, подвергали пыткам, сексуальному насилию от колыбели до психиатрической больницы, и ни один из них не стал серийным убийцей. Чего-то важного все еще не хватало в этиологии Шоукросса.

Вернувшись домой после этого шестого интервью, Краус позвонил в Уотертаун. Ему потребовалось десять минут, чтобы успокоить Бетти Шоукросс, но затем она почти час рассказывала о своем беспокойном сыне. После недолгой истерики она проявила готовность к сотрудничеству, хотя и заняла позицию защиты своей семьи. Она признала, что маленький Арти занимался мелким воровством и доставлял проблемы, но он также был любящим ребенком в любящем доме.

– Мы любили его тогда, любим и сейчас, – настаивала мать со слезами в голосе. – Он тоже это знает. То, что он говорит сейчас обо мне, Джинни и нашей семье, – ложь. Хотела бы я знать, зачем ему это надо.

Она отвергла большую часть свидетельств эксцентричного поведения старшего сына в детстве и подтвердила собственную оценку, сводившуюся к тому, что Арт был вполне дисциплинированным мальчиком.

– С моим сыном обращались хорошо, – заявила она с ярко характерным новоанглийским акцентом. – Он никогда не подвергался насилию.

Краус закончил разговор с ощущением, что услышал сущую правду, плюс-минус оттенок отрицания и гордости.

Он позвонил Рону Валентайну.

– Не знаю, была ли его мать лучшим родителем в мире, – сообщил психиатр, – но каковы критерии? По-моему, она сказала правду. Ей пришлось растить проблемного ребенка, и она делала все, что могла. С другими ее детьми никаких трудностей не возникало.