Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 227 страниц)

Глава пятьдесят пятая

Никки знала, что поступила правильно, когда рассказала бабушке, Ларе, о том, что случилось с Кэти Лорено, и написала заявление в полицию. Она была уверена, что семья Кэти уже давно должна была узнать правду.

Но все равно Никки очень боялась. Конечно, вследствие ее разоблачения отец с матерью должны были оказаться в тюрьме, но никто не мог этого гарантировать. Что если им не придется расплачиваться за то, что они сделали? Эта мысль постоянно преследовала ее. Вдруг они сумеют выкрутиться? Что будет с Тори? Не обрушит ли Шелли свой гнев на ее младшую сестренку?

Никки была настолько перепугана, что так и не вышла на новую работу, а вернулась в Беллингем, находившийся в 350 километрах от Реймонда, считая, что там будет в безопасности.

Однако единожды заговорив, Никки набралась сил еще раз рассказать свою историю. После нескольких бокалов в баре у нее развязался язык, и она поделилась ею со своим парнем, Чедом. Никки была сплошной клубок нервов – ей казалось, что ее вот-вот стошнит, когда она говорила с ним.

В конце Никки добавила, что бабушка уже улаживает это дело. Что они отправили заявление по факсу властям округа Пасифик. Чеду показалось, что все это полная чушь. Не то чтобы он не поверил Никки, просто счел, что бросить бомбу и бежать – это не лучшая тактика для того, чтобы добиться ареста убийцы.

Даже если убийца – ее мать.

– Ты должна заявить на нее лично, – сказал он.

– Я не могу этого сделать, – перепугалась Никки. – Не могу поехать туда и все рассказать.

– Слушай, – ответил Чед, – или ты сама заявишь, или это сделаю я.

– Но я не могу!

– Можешь! И сделаешь.

На следующий день они сели в его «Юкон» и поехали в Реймонд. Никки по-прежнему сильно переживала. Она знала, что поступает правильно, но от одной мысли о том, что они будут неподалеку от матери, ей становилось нехорошо.

По дороге на юг она, однако, поняла, что достаточно натерпелась. Пора, чтобы ее мучительница, ее тюремщица, женщина, которая травила ее в детстве таблетками, выгоняла голой на снег и толкала на стеклянную дверь, понесла наказание.

Роли переменились. Пусть Шелли расплачивается за то, что сотворила с Кэти.

У подножия горы Вернон, в нескольких милях к югу от Беллингема, у Чеда зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он поднял трубку. А через секунду протянул ее Никки.

– Это твоя мать, – сказал он.

Никки не поверила своим ушам. Каким образом мать добыла телефон Чеда? Откуда? Может, через Сэми?

Казалось, ее мать обладает поистине магическими способностями. Как всегда, она просто знала.

Чед съехал на обочину и сидел молча, пока Никки говорила по телефону. Сердце ее колотилось, как отбойный молоток.

– Я планирую поездку в Диснейленд, – объявила Шелли без предисловий и с такой легкостью, будто они общались с ней каждый день.

Но в действительности Никки скрывалась от матери. Очень долго. И только благодаря этому смогла выжить.

– Вы, девочки, и мы с папой, – продолжала Шелли. – Правда, будет здорово?

Руки Никки тряслись.

– Да, – сказала она. – Звучит заманчиво.

Шелли продолжала щебетать о предстоящей поездке, но Никки извинилась, сказав, что Чеду нужен телефон, и повесила трубку.

«Я была в ужасе, – говорила она впоследствии. – Она словно чувствовала, что происходит, и пыталась воздействовать на меня. Это был настоящий шок. Мы ведь ехали в Реймонд, чтобы я заявила на нее в полицию».

Никки сразу же позвонила Сэми и сказала, что едет заявить в полицию о Кэти. И бросила еще одну бомбу.

– Думаю, мама убила Шейна.

Она впервые сообщила это сестре.

Сэми не знала, что и подумать. Ей было шестнадцать, когда Шейн пропал. Она поверила рассказам матери про скворечник, письмо и телефонные звонки.

– Шейн никогда не стал бы писать ей письмо, Сэми.

– Наверное, ты права.

– И мы его практически не искали. В отличие от предыдущих его побегов. Как ты думаешь почему?

Сэми не знала.

Чед дожидался на улице, пока Никки рассказывала заместителю шерифа округа Пасифик, Джиму Бергстрому, о том, что знала про Кэти. Бергстром сказал, что в последние месяцы несколько раз ездил в дом на Монахон-Лэндинг, расспрашивал Шелли о пропавшей подруге – по требованию семьи Кэти. После той встречи Чед отвез Никки обратно в Беллингем.

Вскоре они расстались.

«Думаю, для него это было слишком, – признавала впоследствии Никки. – Он был хороший парень. И я благодарна, что он помог мне сделать то, что следовало, – рассказать о случившемся полиции».

Никки была уверена, что положила начало громкому процессу. Считала, что вот-вот разразится скандал.

Но ничего не произошло. Вообще. Насколько ей было известно, заместитель шерифа не принял никаких мер. Не переговорил с Сэми. И не провел обыск в доме.

«Он даже не вызвал маму на допрос, – рассказывала она. – Хотя и был должен».

Глава пятьдесят шестая

В действительности заместитель шерифа округа Пасифик пытался связаться с Сэми, чтобы убедиться в правдивости заявлений Никки. Сэми получала его сообщения, но перезванивать отказывалась наотрез.

Она считала, что Никки с бабушкой сообщили полиции все, что той необходимо знать. И, хотя Сэми понимала, что Шелли творила с Кэти непростительные вещи, она не хотела, чтобы из-за нее мать с отцом сели в тюрьму. Она говорила, что, если мать арестуют, она тоже заговорит. Но не раньше.

Сэми готовила почву: сказала своей начальнице в детском саду, куда устроилась работать, что ее мать может вести себя неадекватно, хотя подробностей сообщать не стала.

– Боюсь, у нее могут вскоре начаться неприятности, – аккуратно выразилась Сэми. – И большие.

Отчасти страх Сэми перед полицией объяснялся реакцией единственного человека, с которым она до этого поделилась своей историей, – ее давнишнего бойфренда, с которым они то сходились, то расставались, Кейла Хансона.

Сэми с Кейлом как-то пили пиво в ее общежитии в Эвергрине и болтали о том о сем. Сэми хотелось поговорить по душам, и она спросила:

– А какой твой самый плохой в жизни поступок?

Он рассказал о чем-то довольно мрачном, но его откровения бледнели перед тысячами разных вещей, которые Сэми пережила в детстве.

Она решила не ходить вокруг да около и сразу вытащить из шкафа главный скелет Нотеков.

– Моя мама убила человека, – сказала она. – Свою подругу Кэти. Та переехала к нам, и мама мучила ее, пока она не умерла.

Если бы они в тот момент играли в «я никогда не…» или «правда или действие», Сэми точно вышла бы победительницей.

Лицо Кейла покрыла смертельная бледность, он вскочил и бросился из комнаты. Такой реакции Сэми не ожидала. Раньше она никому не рассказывала о том, что натворила ее мать. С Кейлом она чувствовала себя в безопасности. С этой историей Сэми жила так долго, что воспринимала ее, скорее, как легенду, которая в основном достоверна, но не совсем. Она столько думала над тем, что пережила в детстве, над творившимся в доме безумием, что выложила все без всякой преамбулы. Никаких «лучше присядь» – чтобы подготовить Кейла к тому, что последует дальше.

Что она наделала?

Сэми бросилась за ним и привела назад в свою комнату. От потрясения его вырвало. Слишком много пива.

Слишком много ужаса для реальной жизни.

– Я пошутила, – сказала Сэми, уже готовая забрать свои слова назад.

– Пошутила? – переспросил он. – Ну тогда это вообще за гранью, Сэми! Как можно шутить о таких вещах?

Обратить все в шутку не удалось, стало только хуже.

– Ладно, я не обманываю, – выкрикнула она. – Это правда. Я не вру.

Она рассказала Кейлу все, что смогла вспомнить. Все детали – включая то, как любила Кэти и как та оказалась в ловушке.

Как в ловушке оказались они все.

После того как Кейл выслушал ее и попытался все переварить, он ушел. Сэми осталась сидеть в темноте; она думала о том, что рассказать ему было плохой идеей. Ей не стало легче. Она не почувствовала, что освободилась. Наоборот, она была разбита, зла и перепугана. Неважно, что на Кейла можно положиться. Больше всего Сэми потрясла его реакция на ее слова. Она участвовала в таком кошмаре, который – хоть она и была на тот момент совсем ребенком – не мог не оставить на ней страшного, отталкивающего пятна.

На всей их семье. На ее сестрах.

Как поступит Кейл с этой информацией? Расскажет еще кому-нибудь?

Лишь годы спустя Сэми поняла, какой груз переложила на его плечи и как это сказалось на нем.

«Я искренне не понимала, что сделала с ним, когда рассказала, как при мне моя мать вытворяла такое, – говорила она впоследствии. – Я всю жизнь жила с осознанием того, что она наделала. И все равно любила ее. Я не представляла, что для другого человека означает приходить к нам в дом и находиться с ней рядом, зная о ее преступлении».

В разговорах с матерью Сэми лишь несколько раз поднимала тему Кэти. Она больше не верила в выдумки о том, что Кэти уехала с Рокки. Собственно, она никогда до конца не верила в них.

Однажды Шелли заговорила о Никки – о том, как та самоустранилась из их жизни. А потом добавила: «Интересно, Никки рассказала кому-нибудь о том… ну, ты знаешь… о том, что произошло».

«О том, что ты убила Кэти? – подумала Сэми. – О да, она рассказала бабушке и шерифу».

Но вслух сказала:

– Нет, мам.

Шелли этот ответ вроде бы удовлетворил. Однако Сэми решила развить тему дальше и рассказать матери, что чувствует в действительности.

– У меня никогда не будет нормальной жизни, мам. Из-за того, что произошло. Я никогда не смогу поделиться этим со своим мужем. Это всегда будет моей огромной тайной.

А потом она добавила:

– Может, нам лучше все рассказать?

– Лучше для кого?

– Несправедливо, что семья Кэти не знает, что с ней произошло, – ответила Сэми. – Может, надо сообщить полиции?

Шелли прожгла среднюю дочь глазами.

– Черт побери, ты что, серьезно? Ты хочешь разрушить нашу жизнь?

– Я не могу назвать это нормальной жизнью, мам, – сказала Сэми. – Ведь все это вечно над нами висит.

Шелли глянула на нее с презрением.

– Ты продолжаешь разочаровывать меня, дочь.

Сэми не сдавалась.

– Семья Кэти ищет ее, – возразила она.

– Лучше, чтобы они не знали, – напустилась на нее Шелли. – Куда приятнее думать, что она с мужчиной, который любит ее.

– Мама, она мертва.

– Я это знаю, Сэми! Но если мы расскажем, то лишимся всего. Ты хочешь, чтобы твои друзья об этом узнали?

Сэми покачала головой.

– Нет. Но…

– И ты разрушишь жизнь твоей сестры, – выложила мать на стол свой главный козырь. – Тори ведь ни в чем не виновата. К тому же Кэти совершила самоубийство. И ты, Сэми, это знаешь.

«Самоубийство? – подумала Сэми. – Когда мать это сочинила?»

Глава пятьдесят седьмая

Шелли всегда нравилось разобщать между собой людей. Она отстранила девочек друг от друга. Их отца – от детей. Шейна, Кэти и Никки – от всех остальных.

Благодаря этому у нее появлялась возможность делать с ними то, что она хотела. Люди казались ей игрушками. С которыми можно было не церемониться. И неважно, кто они такие.

Шелли начала лишать Тори еды. Ненадолго, обычно лишь на день или два. Иногда в качестве наказания, но порой просто потому, что чересчур увлекалась своими телевизионными шоу, чтобы ездить за продуктами и что-то готовить. Бывало, что Тори приходилось забираться в сарай и копаться там в старом морозильнике. Это надо было делать очень тихо. Как и ее сестры, девочка считала, что мать обладает мистической суперсилой – способностью раскрывать любые их секреты.

Она грызла замороженные оладьи и прятала обертки, чтобы мать их не нашла. Следила за тем, чтобы съесть не очень много, иначе Шелли обнаружит пропажу. Тори так перекладывала содержимое морозильника, чтобы оно выглядело нетронутым.

Шелли, естественно, быстро об этом узнала. Тори решила, что мать наткнулась на пустые обертки, – в следующий раз, когда девочка полезла в морозильник, он оказался пуст.

«Она выкинула всю еду, – говорила Тори впоследствии. – Все до последней крошки. Но при этом ничего мне не сказала».

Кроме того, мать продолжала свои внезапные ночные атаки.

В спальне Тори вспыхивал яркий свет. Шелли срывала одеяла с ее постели.

– Вставай! Раздевайся!

Боже, что на этот раз?

Сердце Тори бешено колотилось, в крови бушевал адреналин, но она не решалась оказать матери сопротивление.

Они спускались по лестнице, и Шелли выгоняла дочь во двор, где заставляла голой делать упражнения или бегать на месте в гостиной, пока сама сидела на диване.

– Быстрей! – кричала мать.

Тори ускорялась. Иногда начинала плакать. Но подчинялась материнским приказам.

– Ты даже не стараешься!

– Стараюсь, мама! Честное слово. Очень стараюсь.

– Ты неблагодарная маленькая сучка.

– Прости, мама!

– Прыгай выше! Я хочу, чтобы ты прыгала выше!

Это было мучительно. Унизительно. Но любые попытки сопротивляться только продлевали ее мучения. Выполняя то, что вела ей мать, Тори никогда не задумывалась над тем, почему мать заставляет ее скакать голой или устраивает в ее комнате обыски посреди ночи. Ей просто хотелось, чтобы все скорее закончилось.

«Она становилась очень страшной, – вспоминала Тори через много лет. – Я решала, ладно, у меня нет выбора. Чувствовала себя совсем ничтожной. Стыдилась. Но не спорила, потому что от этого стало бы только хуже».

Она была бессильна.

А когда наказание заканчивалось, происходило всегда одно и то же: «Часа через два я снова начинала ее любить, потому что она обнимала меня и говорила: «Прости, я тебя люблю».

В отличие от старших сестер или Шейна, Тори не подвергалась одним и тем же наказаниям по многу раз. Фактически, Шелли очень редко повторяла наказания в отношении младшей дочери хотя бы дважды.

Как-то Шелли решила, что им надо расчистить навес в дальнем углу участка.

– Прямо сейчас! – ни с того ни с сего скомандовала она Тори.

Как обычно, та подскочила с места.

Следом за матерью Тори пошла через двор к навесу, и Шелли сказала ей подбирать газеты и прочий мусор.

– И суй их себе в сапоги.

Это было лишено всякого смысла. Как обычно. Но Тори сделала так, как ей велели.

– Теперь под трусы, ты, кусок дерьма!

Тори испуганно глянула на мать, но не смогла понять, о чем та думает. Ей было тогда лет десять-одиннадцать, но она уже понимала, что все это очень странно.

«А самое странное было то, – говорила Тори впоследствии, – что она просто сидела рядом и смотрела на меня. Смотрела и наслаждалась. Я даже помню, как первый раз, еще ребенком, подумала: Это правда странно… бред какой-то… что-то тут совсем не то».

Тори никому не говорила о том, что творится у них в доме, потому что не хотела неприятностей и считала, что никто ей не поверит. Когда Сэми спрашивала сестру, как идут дела, Тори всегда отвечала, что у нее все в порядке. Она думала, что сама виновата, раз у нее вечно проблемы. Обещала себе исправиться.

Чтобы мама любила ее.

В двенадцать лет Тори начала вести дневник – не для себя, а для школы. Она боялась, что в классе ее станут воспринимать как девочку, отец которой живет где-то на острове, сестра давно исчезла, а мать измывается над ней и над другом семьи, которого сама пустила в дом.

Среди прочего в том дневнике она записала, что любит домашнее видео больше, чем кино.

«Я люблю домашнее видео. Оно мне правда очень нравится. Например, съемки моего дня рождения, когда мне было три года и мама установила большой бассейн для всех детей. Мы тогда здорово повеселились. Пока никто не видел, я взяла свой праздничный торт и бросила в воду. Мама сказала, что это тоже весело, но сестре не понравилось, потому что она его испекла специально для меня. Я обожаю смотреть домашние видеосъемки».

Дальше она рассказывала про наступающий День благодарения.

«Я благодарна за то, что мы соберемся всей семьей. Просто моя сестра живет в Такоме, и мы редко видимся с ней. А отец работает очень далеко – он строит фундаменты для домов в разных местах. Зато мама все время со мной рядом».

К тому времени Тори, как и другие члены семьи, никогда не упоминала о Никки. Хотя фотографии Никки – и Шейна – по-прежнему висели на стенах по всему дому, мать как будто полностью стерла свою старшую дочь из памяти.

Никто не виделся с Никки.

За исключением Сэми. Но та держала это в секрете.

Секреты – это знали все три сестры Нотек – были плотью и кровью их семьи.

Глава пятьдесят восьмая

Шелли продолжала подстрекать семью Рона у него за спиной. Свозив в конце осени 2001 года мать Рона, Кэтрин, к врачу, Шелли позвонила его родным и сказала, что согнала у нее с лица трех блох, пока они вдвоем ехали в машине. Более того, сообщила, что неоднократно была свидетельницей того, как Рон кричал на мать.

Шелли возмущалась состоянием дома Кэтрин и тем, что Рон не помогал матери уже давным-давно. У бедняжки даже не работал телевизор! Но Шелли позаботилась о ней и купила Кэтрин «Дэу» с диагональю двадцать семь дюймов. А еще подарочную карту на 150 долларов из магазина бытовой техники.

В трейлере следовало провести дезинфекцию, и Шелли нашла для Кэтрин временное жилье, пока из ее дома изгоняли блох. Она делала все, что было в ее силах, для очаровательной пожилой леди, к которой относилась как ко второй матери.

Одновременно Шелли всячески старалась оболгать своего друга в глазах его родных: говорила семье, что у Рона было достаточно денег, чтобы заплатить за аренду парковки под трейлер, но он предпочел этого не делать.

«На тот момент, когда его выселили из трейлера, у Рона было шестьсот долларов, и он обратился к адвокату, но тот сказал, что выселение производится по закону, – рассказывал брат Рона, Джефф, позднее. – Когда начался суд, в первый раз ему отсрочили выселение, поэтому он проиграл только по своей вине. На следующие заседания Рон просто не являлся, и суд вынес решение в пользу владельца земли».

4 ноября 2001 года Кэтрин позвонила своему младшему сыну, Джеффу, и сказала, что хочет переехать в Мичиган, чтобы быть поближе к нему и к могиле своего мужа. Она сообщила, что Рона судят за неуплату долгов и что уже выдан федеральный ордер на его арест. Позднее она отказалась переезжать, сославшись на холодный климат в Мичигане и нежелание стать сыну обузой.

Шелли принимала активное участие в семейных делах Вудвортов. 29 ноября 2001 года она отправила родным Кэтрин следующее письмо.

«У вашей мамы все отлично. На следующей неделе я ее сфотографирую и отправлю вам фото, а еще мы собираемся поехать сделать ей прическу к Рождеству. Мне очень хочется помочь вам, чем я только могу. Господь благослови вас всех!»

2 декабря 2001 года Кэтрин позвонила Джеффу в Мичиган сообщить, что Шелли собственноручно доставила ей записку от Рона касательно вывоза его вещей. Шелли некоторое время держала записку у себя и не хотела отдавать, а брату Рона сказала, что умоляла того не отправлять ее. В конце концов Шелли передала записку Кэтрин, когда они ехали в машине, чтобы у той было время по пути все осмыслить. На обороте рождественской открытки Рон написал: «Передай это моей матери, потому что я не хочу, чтобы она узнала мой почтовый индекс».

«Ты старая тупая сука, – начиналась записка. – Поверить не могу, что ты была такой чертовски тупой дурищей, чтобы подумать, что можешь украсть у меня последние вещи».

Пару дней спустя Шелли переслала эту записку брату Рона, добавив от себя: «Вкладываю сюда же письмо, которое Рон отправил вашей матери. Мне очень за него неловко».

Невестка Рона ответила на это так: «Его записка даже более оскорбительна, чем предыдущая, где слово на «с» использовано 22 раза – по подсчетам Мишель».

Дальше она выдвигала предложение, как оградить мать Рона от его нападок: «Я даю Мишель позволение сделать копии писем Рона к матери и связаться со службой защиты пожилого населения, 3 декабря 2001 года».

Джеффу Вудворту продолжали поступать звонки от Шелли Нотек. По мнению семьи Рона, Шелли была добрая, умная и заботливая. Они жили далеко, в Мичигане, а Шелли обеспечивала их матери поддержку в трудные времена.

Рон с каменным лицом выслушал голосовое сообщение, которое оставили его родные на автоответчике Нотеков. Когда Шелли вернулась домой, она проиграла его еще раз и спросила, все ли слышал Рон.

Позднее она написала семье Вудворт, что случилось дальше.

«Рону было все равно… правда, потом он разозлился, сказал «я не собираюсь подчиняться ничьим приказам» и устроил скандал».

Брату Рона показалось, что Шелли тоже начинает от него уставать. Вот что он писал:

«Мишель неоднократно разговаривала с Роном о его отказе ухаживать за матерью и нежелании заниматься делами, но он не реагировал. Мишель сказала, что из подруги превратилась для него, по сути, в мать и Дэйва это раздражает».

В колледже начались зимние каникулы, и Сэми приехала домой из Эвергрин. Тори где-то гуляла с друзьями, а Рон работал в сарае, когда к воротам подрулил джип шерифа округа Пасифик. Заместитель шерифа вылез из машины и постучал к ним в дверь. Шелли сразу же открыла. Сэми не слышала, о чем они говорят, но была уверена – дело в Кэти. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Никки впервые обратилась в полицию.

Они знают! – думала она. – Началось!

Мать заперла двери.

– Зачем он приезжал? – в панике спросила Сэми. – Это из-за Кэти, да? Они знают про Кэти, мама!

Глаза Шелли широко распахнулись, и она схватила дочь в объятия.

– Нет-нет, – воскликнула она. – Дело в документах Рона. Все в порядке, честно. Кэти тут не при чем.

Сэми начала плакать и побежала к матери в спальню. Через секунду Шелли вошла туда следом за ней и снова обняла, повторяя, что очень сожалеет. Она говорила, что смерть Кэти тяжелым грузом лежит у нее на душе. Что она с трудом заставляет себя жить дальше, потому что когда-то совершила такую ошибку. Шелли признавала, что поступала неправильно, но в смерти Кэти она винила Никки и Шейна.

– Они так мучили ее! – вздыхала она.

Сэми не могла вспомнить ни единого раза, когда Никки нападала на Кэти. Шейн – да, но только когда их мать стояла над ним и говорила, что делать.

«Врежь ей по голове, Шейн!»

– Я ужасно виню себя за то, что это так сказалось на тебе, – повторяла Шелли, роняя слезы. – Мне очень-очень жаль. Ничего подобного больше не повторится, обещаю. Если кто-нибудь узнает, нам с папой придется убить себя, чтобы ты не жила с этим дальше.

Хотя Рон трудился на ферме не покладая рук, Шелли неоднократно говорила Сэми, что ему пора съезжать, но он отказывается. Она, мол, только хотела поддержать друга в тяжелые времена и не приглашала навсегда поселиться с ними.

– Он должен уехать, – повторяла она.

– Но куда? – спрашивала Сэми.

– Куда угодно. Найти работу и съехать.

– А почему он не хочет?

– Рон слишком привязался к нам. Говорит, что мы ему нужны.

– Он очень трудолюбивый.

– Вообще-то, не очень, – возражала мать. – И любит все на меня сваливать. А потом говорит, что хочет остаться.