Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 227 страниц)

40

Спустя некоторое время Джини Перхэм заподозрила, что у Кевина есть женщины на стороне – например, роскошная риелторша, – однако он убедил ее, что это не так.

– Ты, видимо, считаешь меня Суперменом, – прокомментировал он.

Ей пришлось признать, что он прав. Их отношения достигли той стадии, когда большинство ночей она проводила у него. Теперь, когда его доверие к ней вроде бы укрепилось, их сексуальная жизнь наладилась.

Иначе обстояли другие аспекты их романа. Она по-прежнему считала его скрытным, в особенности в том, что касалось семьи. Как это часто бывает с новой возлюбленной, ее интересовали его покойные предки: отец Гордона – глава споканского мусороперерабатывающего предприятия Харлан, отец Рут – галантерейщик Фред Энфилд, мать Рут, почитаемая членами семьи почти святой, – Эдна Тернли Энфилд.

О детстве Кевин рассказывал редко, но под любым предлогом старался вернуться в старый район на вершине Саут-Хилл и предаться ностальгии с Джеем Уильямсом или Кэти Коу и ее мужем. Когда Джини задавала личные вопросы, он вел себя отстраненно и часто жаловался, что она чересчур любопытна. Ее не покидало ощущение, что он что-то скрывает.

Однажды в начале лета он показал ей свежую рану на левой руке – дугообразный порез, прикрытый лоскутом кожи.

– Как ты поранился? – спросила она.

– Бежал и упал на гравий.

Она присмотрелась.

– Почему у тебя нет ссадины? – спросила она. – Рана круглая и глубокая. Такой от гравия не бывает.

Он не ответил. Его внезапное молчание больше не обижало ее. Она знала, что он не хотел грубить.

Когда он появился с еще одной раной – глубокой царапиной на шее, – она снова спросила, что случилось.

– Ворчунья, – сказал он, – тебе не следует лезть в чужие дела.

Она с радостью сменила тему. Он часто бегал трусцой в темноте и натыкался на злобных собак и низко свисающие ветки – она вспомнила его давнишнее объяснение. «Должно быть, он подвержен несчастным случаям, – подумала она. – Некоторые люди притягивают молнии».

Они часто говорили о совместном беге трусцой или игре в теннис, но ничего не получалось. Он любил бегать и почти жил в спортивном костюме, но на пробежке она видела его всего дважды – несколько кругов вокруг спортивного поля. Несколько раз у него дома она просыпалась после полуночи и обнаруживала, что он ушел бегать.

В конце лета он сказал ей:

– Ты ближе к совершенству, чем любая из женщин, с которой я когда-либо встречался.

– Чего не хватает? – ненавидя себя за кокетство, спросила она.

– Ничего. Ну, знаешь, что тебе пойдет? Стрижка.

В последнее время она и сама об этом подумывала. Еще со старших классов ее каштановые волосы волнами спадали до талии. Работа в сфере недвижимости требовала более консервативной прически, и ей приходилось закалывать волосы пятьюдесятью или шестьюдесятью шпильками, отчего у нее болела голова.

Она подстригла волосы до плеч. А на следующий день пошла в «Салон Шерри», к собственному парикмахеру Кевина, чтобы сделать профессиональную стрижку. Кевин был в восторге. Он заставил ее покружиться.

– Идеально! – восторженно воскликнул он. – Пойдем, мы должны показать Медведихе!

Они помчались к новому дому его родителей – многоуровневому дому в японском стиле, который его мать окрестила «Пять Пиний». Рут Коу хлопнула в ладоши и сказала:

– О, Джини, ты новая женщина!

Джини подумала, не исходило ли все это одобрение из того простого факта, что она стала больше похожа на Рут, но отвергла эту мысль как чересчур надуманную.

В последнее время она порой задавалась вопросом, как у Кевина сформировался вкус. Уж точно не по примеру матери. Стоя перед новым домом, Рут шокировала ее, сказав: «Знаешь, не составит большого труда превратить это в дом в колониальном стиле». Джини не могла себе представить, зачем это нужно. Стильный дом был окружен усыпанным камнями полем с соснами пондероза. Казалось, он в нетронутом виде перенесен из японской деревни – идеальное место для Гордона, когда через год или два он выйдет на пенсию. Как, скажите на милость, его можно превратить в дом в колониальном стиле? Добавив полы, портики, деревянные ставни? Но тогда он перестанет соответствовать антуражу. Если у Рут были такие идеи, зачем они его купили? Ведь не только для того, чтобы повысить анемичные показатели продаж Кевина.

Но, узнав дом получше, Джини, кажется, поняла истинную причину недовольства Рут. Вниз по склону располагалась группа недорогих домов. Их жильцов Рут, в точности как прежде честила соседей по кондоминиуму, пренебрежительно называла «белым отребьем». Джини сочла это еще одной безобидной идиосинкразией. Она почти привыкла наслаждаться обществом этой женщины – хотя бы ради развлечения.

Время от времени Рут даже проявляла сентиментальность. На ее шестидесятилетие в июне Джини вручила ей букет роз, украшенный несколькими фиолетовыми колокольчиками из собственного сада. На секунду ей показалось, что Рут вот-вот расплачется.

– О, Джини! – сказала она. – Такой букет подарили моей матери в день моего рождения. Да эти цветы значат для меня больше, чем бриллианты. Джини, как это предупредительно с твоей стороны!

Несмотря на боевой фасад, Рут Коу представала женщиной одинокой и опасливой. Она могла быть и привлекательной, но подруг у нее было мало, и, кроме Джини и семьи Коу, она редко принимала гостей. Когда заглядывали посторонние, она болтала с ними, пока они не уходили. Ее ближайшей подругой была милая старушка Рэй Шепард, которую она, словно укрепляя их дружбу, возила в желтом «Кадиллаке».

Вымысел о южном детстве вскоре был заброшен, хотя иногда, восторженно отзываясь об «Унесенных ветром», она включала шероховатость акцента. Об авторстве книги у нее были свои идеи.

– Знаю, что на обложке написано «Маргарет Митчелл», – твердила она, – но эту книгу написал Бог на небесах.

У нее была своя шкала ценностей, которую она при малейшем несогласии яростно отстаивала: женщины превосходят мужчин, белые – черных, южане – северян, консерваторы – либералов, а почти любой город в Америке – Спокан. Ее пламенные религиозные речи возникали из ниоткуда.

– Иисус Господь Бог на небесах! – начинала она посреди разговора о ценах на говядину или последних фасонах подолов и принималась рассуждать о том, как мир отчаянно нуждается в Боге и как миллионы людей заслуживают гореть в аду, особенно те, кто оскорбил Коу.

Когда Джини указала на то, что некоторые из ее собственных предков помогли собрать деньги на собор Святого Иоанна, Рут разразилась гневной тирадой о церкви за «отказ поженить Гордона и меня» и потребовала, чтобы собор Святого Иоанна никогда не упоминался в ее доме. Джини присоединилась к Кевину в смущенном молчании, пока Рут не улыбнулась через всю комнату бледной улыбкой, словно очнувшись после операции, и не начала говорить о новом ландшафтном дизайне.

Она сказала, что, по ее мнению, «Пять Пиний» можно значительно улучшить за сумму примерно от двадцати пяти до пятидесяти тысяч. Свет странно отразился от одного из ее бриллиантовых колец, и Джини задумалась, а не поддельные ли все эти несуразные драгоценные камни. Рут носила их на завтрак, обед и ужин. Если драгоценности настоящие, они, предположила Джини, должно быть, легли тяжким бременем на зарплату Гордона. Возможно, у семьи имелся сторонний доход. Кевин упомянул пшеничные поля в Палузе, но, как она поняла, их продали. И однажды он сказал, что Рут продала свои драгоценности, чтобы отправить Кэти в колледж. Где правда?

Иногда мать и сын вызывали у Джини ассоциации с фантазирующими детишками, упивающимися своими играми и обманами. Рут заставила ее поверить, что ее пышные вьющиеся волосы были естественными, но Кевин сказал, что его мать всегда носила парики, а ее натуральные волосы представляли собой жиденькую смесь соли с перцем. Джини заметила, что парики были глянцевого иссиня-черного цвета, слишком темные для шестидесятилетней женщины. Она решила, что Рут была одной из тех несчастных, которые родились без чувства стиля, – а это порочило ее не больше, чем отсутствие пальца на ноге.

Однажды она пришла на обед в винегрете стилей и оттенков, усугубленном ожерельем из крупного бронзового жемчуга, больше подходившего для вечера в споканском оперном театре. Она напоминала цыганку, одевавшуюся в темноте. Кевин ее наряд похвалил и подтолкнул Джини, чтобы она к нему присоединилась. Джини знала, что иногда он помогал матери выбирать наряды, но неужели и этот?

По мере того как троица сближалась, Джини начала замечать, что Рут всегда появлялась в одном из двух настроений: восторженно-игривом или откровенно желчном. Если она была в хорошем настроении, то начинала лепетать о своей жизни, своей «карьере», своем презрении к Спокану, своих поездках на Гавайи и в Лас-Вегас и желании туда вернуться, а прежде всего – о дочери. Пока Кевин терзался, его мать сравнивала двух своих отпрысков – красивую, жизнерадостную выпускницу колледжа Кэти и разочаровывающего Сына. Однажды она сказала:

– Что ж, по крайней мере один из моих детей проявил здравый смысл, и это точно не ты, верно, дорогой?

Кевин без всякого выражения уставился в свою тарелку.

Она часто давала ему непрошеные советы, словно он все еще был ребенком.

– Сынок, – сказала она, украдкой улыбнувшись Джини, – я рада, что ты наконец решил принять мой совет о женщинах.

– Какой, мама? – вежливо спросил он.

– Ты хочешь сказать, что не помнишь? Я всегда тебе говорила: не связывайся с женщинами из низов – женщинами, которые шляются по барам, женщинами, которые ездят на автобусах, с подобного рода белым отребьем.

Однажды в «Пяти Пиниях» в ее голосе зазвучали панические нотки, когда она напомнила Кевину, что будет зависеть от него в старости. Видимо, тема была давней.

– Не бойся, Медведиха, – сказал он. – У меня есть отличный план. Я…

– Иди и заработай кучу денег, – перебила Рут. – Ты – мой единственный страховой полис.

Джини подумала: «А как же Гордон? Разве он не страховой полис?»

Рут никогда не переставала говорить о смертном грехе жизни Кевина: его браке с Дженнифер. Сидя за обедом в тихом «Сан-Режи», она так страстно его ругала, что посетители положили вилки и смотрели.

– С-с-сосунок, – прошипела она.

Он с невозмутимым видом двигал вилкой еду по тарелке.

– Дурак! – очевидно, задетая его молчанием, продолжила она. – Ничтожество!

По дороге домой в «Кадиллаке» обличительная тирада продолжилась.

Время от времени Рут оставалась с Джини наедине и излагала свои претензии к испарившейся бывшей жене.

– Гордон и я с самого начала знали, кто она, – с безукоризненным споканским акцентом произнесла она. – Она погубила Сына. Именно тогда он начал меняться. До этого он был хороший парень! Красивый, добрый. Чистый. А посмотри на него сейчас.

Однажды вечером в семейной гостиной в «Пяти Пиниях» Рут казалась еще язвительнее обычного. Джини предположила, что она забыла принять таблетки для щитовидки – Кевин объяснил, что ей удалили большую часть щитовидной железы, и, когда она нарушала график приема таблеток, у нее полностью менялся характер. Она расхаживала взад-вперед по комнате, возмущаясь неадекватностью Кевина, его неспособностью заработать на жизнь, его постоянными одалживаниями.

– Кстати, а что ты сделал с теми тремя тысячами, которые мы тебе дали на прошлое Рождество? – выпятив нижнюю губу и обнажив зубы, спросила она.

Эту звериную гримасу Джини уже видела у матери и сына.

Кевин опустил голову. Гордон уставился в пол. Джини изучала гравюру на стене.

– И эта женщина! – продолжала Рут. – Эта ужасная тварь!

Уточнять, о ком речь, не требовалось.

– Послушай меня, сынок. Вы с Джеем Уильямсом тайком вернули ее, и вам все сошло с рук. Но не пытайся снова!

Ее темно-синие глаза сузились, а брови нахмурились.

– Если ты ее вернешь, клянусь Богом, я, я, я!..

– Ну, Рут, – сказал Гордон.

– Вам придется держать меня от нее на почтительном расстоянии, – сказала миссис Коу уже приглушенным голосом, словно подчеркивая, что это больше, чем просто вспышка гнева. – Потому что я не хочу быть обвиненной в убийстве.

Вскоре после этого, в жаркий полдень, Джини и Кевин вышли из его маленького дома, чтобы вместе осмотреть недвижимость.

– Подожди! – схватив ее за руку, сказал Кевин.

С ближайшей парковки выскочил и помчался к ним желтый «Кадиллак».

– Она, должно быть, ждала, – сказал Кевин. – Интересно, что на этот раз.

Машина затормозила, и Рут Коу вышла, размахивая руками. Говорила она так быстро, что Джини едва ее понимала. Кевин обнял мать за плечи, но она отвернулась.

– Я хочу эту одежду! – закричала она. – Я знаю, что она в доме. Эта сука оставила полную вешалку. А теперь впусти меня!

– Мама, – кротко спросил Кевин, – что ты сделаешь с одеждой Дженнифер?

– Неважно, что я с ней сделаю. Я не хочу, чтобы она висела в твоем доме, понимаешь?

– Ты ведь не будешь ее носить?

Рут ужаснулась.

– Едва ли! Думаешь, я надену хоть что-то, что когда-то касалось ее кожи?

– Ну и?..

– Я ее растопчу. Сожгу. Думаю, я имею на это право. После того, что она сотворила с твоей жизнью?

Кевин поговорил с ней две-три минуты, а потом повернулся к Джини.

– Исчезни ненадолго, – прошептал он. – Я должен пригласить ее на ланч. Если я этого не сделаю, она никогда не успокоится.

Вечером, через пару дней, пара влюбленных пошла в кинотеатр на фильм Питера Селлерса, как вдруг Кевин резко встал и отошел на четыре ряда назад. Джини обернулась и увидела Рут. Казалось, та была в ярости. Когда троица соединилась, Рут все еще кипела. Джини не покидало ощущение, что она повсюду следует за ними по пятам.

41

Даже при пятидесяти пяти килограммах лишнего веса Кассандра Бейтс, домохозяйка чуть за тридцать, производила впечатление. Длинные каштановые волосы, карие глаза, кожа фарфорового оттенка и нежное лицо, как у покойной Мерл Оберон. Тысячи долларов Кассандра отдала психоаналитикам, пытаясь понять, почему так растолстела.

– Когда я была стройной, – объясняла она, – я привлекала больше внимания, чем мне бы хотелось. Я всегда была пышногрудой и словно заводила мужчин. И не могла с этим совладать, особенно когда внимание перерастало в домогательства.

Домогательства трижды заканчивались изнасилованием.

– А если меня не насиловали, мне жестоко доставалось, – вспоминала она. – Отказ мужчины не принимали. Они зверели. Почему я? Потому что я была чувствительной, доверчивой, общительной – и глупой.

Она вооружилась. Как-то ночью в старом споканском районе Браунс-Аддишен, где соседствовали многоквартирные дома и заброшенные особняки и было полно молодежи, к ней на улице пристал незнакомец.

– Что ты думаешь об этом? – спросил он, вытащив член.

– А что ты думаешь об этом? – ответила она, выхватив охотничий нож.

Придя домой, она позвонила в полицию. Результат ей запомнился надолго.

– Пришел детектив и все допытывался: «Ты с ним заигрывала? А ты точно не заигрывала?» Он допрашивал меня так, будто преступницей была я.

В том, что касается изнасилований, она была уже слишком хорошо осведомлена.

– Я узнала, что по закону ты должна бороться, кричать и вырываться, иначе ни одно жюри не признает, что тебя изнасиловали. Но именно сопротивление возбуждает насильников и заставляет бить тебя по голове и телу. Один из них именно так и поступил, когда я сопротивлялась, и шрамы не проходили у меня месяцами.

Она решила, что ее больше никогда не изнасилуют. Позже она рассказывала:

– Я сказала себе: «Дура, что ты делаешь не так?» По этой теме я прочла все, что смогла найти. Я узнала, что это не преступление похоти, а преступление власти и ярости. Насильников возбуждает твое сопротивление – от него они входят в раж, оно их озлобляет и ожесточает. Большинству из них это чувство необходимо, чтобы возбудиться: если жертва пассивна, у них пропадает эрекция.

Она пришла к выводу, что покорные женщины насильникам не нужны. И решила, что в любом следующем столкновении, а в том, что оно будет, она не сомневалась, сделает все возможное, чтобы остановить зверя, но если дело все-таки дойдет до изнасилования, станет самой покорной женщиной в мире.

– Я сказала мужу: «Грегор, если парень повалит меня и начнет насиловать, я не собираюсь его отвергать и выказывать отвращение. Я даже сама предложу что-нибудь для него сделать, если ему от этого полегчает, – только бы он меня не бил, не царапал и не содомизировал. Так я выживу и не пострадаю. Потому что, Грег, если меня изнасилуют еще раз, мне конец. В мире не хватит психоанализа, чтобы помочь мне это пережить».

Муж сказал, что понял. Она рассказывала, что произошло вскоре после этого разговора:

– Был жаркий вечер конца августа 1980 года, и я вышла на прогулку в Саут-Хилл. Я не люблю солнечные лучи на лице, не люблю потеть и не люблю появляться на публике, потому что я слишком толстая, – вот почему я гуляла в темноте. Мое больное колено ныло, и я опиралась на стальную трость. Я не волновалась. Насильник из Саут-Хилла не пристанет к толстухе.

Я была около Хай-драйв, когда увидела, как он выходит из кустов у подъездной дорожки. Я глянула на его лицо и поняла, что у меня проблемы. Люди говорят о том, какой он красивый. А я подумала, что у него самые холодные глаза из всех, какие я видела в жизни. Лицо у него было пустым, но взгляд – сосредоточенным. Такой же взгляд я видела у парней, готовящихся подстрелить кролика или птицу.

На нем был серый спортивный костюм и кроссовки, и выглядел он как Мистер Чистюля. Он шел прямо на меня.

Я сказала: «Стой!»

Он что-то пробормотал, поднял руку и пошел дальше. Я помахала тростью и сказала: «Если ты сейчас же не остановишься, я отшибу тебе яйца! Тормози!»

Это была одна из тех вещей, о которых я читала: действуй решительно, прежде чем они успеют поднять на тебя руку, – тогда они часто отступают и ищут кого-то, кто доставит меньше хлопот.

Он остановился, а потом снова зашагал. Я подняла трость: «Какого черта ты делал в этих кустах?»

Лицо у него изменилось. Мистер Хороший Парень.

«О, я просто мочился».

Я подумала: «Какая мерзость!» Но решила, что нужно вежливо и аккуратно из этого выпутаться.

«Что ж, отойдите и оставьте меня в покое. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое».

Он сказал: «А зачем ты гуляешь ночами? Ты, должно быть, ищешь мужчину».

Я ответила: «Я гуляю ночью, потому что я толстая, разве ты не видишь? Ночью прохладнее, а толстые плохо переносят жару. Вот и все!»

Он продолжал твердить, что я, должно быть, ищу мужчину. Я стала уходить, и он пошел за мной. Я повернулась к нему лицом, как к собаке, и сказала: «Отвали от меня на хрен!»

Он принялся тараторить этим своим поставленным голосом – дикция у него и правда была хорошая. Все время говорил мне, какая я красивая. Я сказала себе: «Ладно, Кэсси, что ты собираешься делать? Подойдешь к одному из этих шикарных домов, постучишь в дверь и скажешь: “Этот мужчина ко мне пристает”? Он уложит тебя на спину, прежде чем ты успеешь пройти пять шагов, и, кроме того, он, скорее всего, из этого района, а эти люди, скорее всего, даже не откроют дверь». Я подумала: «Ладно, крошка, ты сама по себе. Просто сохраняй спокойствие и держи себя в руках».

Он подошел ко мне. Я держала трость наготове. Он спросил: «Что ты думаешь о том, как я выгляжу?»

Когда я не ответила, он спросил: «Ты замужем? Как зовут твоего мужа?»

Он лепетал обо всем на свете. Иногда говорил тихо, но, когда волновался, – намного громче. Он рассуждал о философии, политике. Сказал, что ему нравится «Источник» и Айн Рэнд, но я не обращала на него особого внимания. Я знала, что он хочет меня изнасиловать, и просто ищет удобного момента.

Мы подходили к западной окраине парка Манито, а там темно. Время от времени он на меня поглядывал. Он говорил: «У тебя очень привлекательное лицо. Когда я впервые увидел тебя за пару кварталов, я подумал, что ты толстая старая леди».

Я поняла, что он меня преследовал. Мы прошли мимо рощи пихт Дугласа, черных на черном. Он продолжал ко мне подлизываться. Сказал, что выступает за освобождение женщин, втирал мне еще какую-то психологическую чушь, пытаясь заставить расслабиться. Потом снова принялся задавать вопросы: «Тебе нравится, как я выгляжу? Как ты считаешь, я красивый? Сколько мне, по-твоему, лет?»

Я сказала: «О, около двадцати четырех. Ты выглядишь молодо. Твое тело выглядит великолепно».

Он задрал футболку, чтобы показать живот. То казался возбужденным, то снова успокаивался и принимался производить на меня впечатление своими познаниями. Все говорило о том, что он псих.

Мой дом был всего в нескольких кварталах, но это было последнее место, куда я могла пойти: если он увидит, где я живу, с ночным сном можно распрощаться. Он повел меня в парк, к каменным скамейкам. Я сказала себе: «Это глупо, но далеко не так глупо, как позволить ему узнать, где я живу».

«Как ты думаешь, я сексуальный? – сказал он. – Я очень хорошо о себе забочусь. Ты видишь?»

Он схватил меня, засунул язык мне в рот и начал тискать грудь. Я почувствовала какой-то запах и не могла понять, что это. Потом поняла: дезодорирующее мыло. И еще подумала: «О боже, бегуны принимают душ после пробежки!» Я стала от него отстраняться, а потом поняла, что он именно этого и хотел, поэтому не сопротивлялась. Я уже поняла, что у него заниженная самооценка, и подумала: «Если я его оттолкну, он почувствует себя отвергнутым и разозлится, а это даст ему повод начать меня избивать и тащить в кусты для содомии». Забавно, как работает твой мозг, когда ты в опасности. Все эти мысли промелькнули у меня в голове за долю секунды.

Как только он убрал язык, я продолжила говорить как ни в чем не бывало, будто ничего и не произошло, чтобы он понял: я не напугана и не шокирована. Я попыталась лишить его возможности разозлиться. На лице у него появилось озадаченное выражение. Я подумала: «Отлично! Ты поступила верно! Продолжай в том же духе!» А потом взмолилась: «Боже, наставь меня, как правильно поступать». Я сказала себе: «Кэсс, шевели мозгами. Шевели мозгами!»

Он снова меня поцеловал. Когда он оторвался, я встала со скамейки. Я подумала, что это точка кипения: либо он отпустит меня домой, либо прямо сейчас изнасилует. Я подумала, что, может быть, мне стоит закричать, но возле этого фонтана по вечерам вечно кричат дети. Соседи не обращают внимания. Потом я поняла, что он что-то говорит.

«А?» – сказала я.

Он сказал: «Я хочу отвести тебя в кусты и вылизать твою мохнатку».

Я подумала: «Черт, что же мне делать?» Он подошел вплотную и сказал, что заставит меня почувствовать себя на седьмом небе. Я подумала: «Он хочет затащить меня в кусты, чтобы заняться со мной содомией». Этого я боялась больше всего на свете. Я вспомнила то, что читала: «Постарайся контролировать этих парней и не позволяй им контролировать тебя. Они гонятся за властью».

Он спустил штаны и велел мне посмотреть на его плоский живот. Наружу торчал эрегированный член.

Я сказала: «Какая прелесть!»

Он казался озадаченным и прикрылся, но потом снова его вытащил. На этот раз я сказала ему: «Член у тебя точно большой!»

Он опять натянул штаны.

Он сказал, что нам пора идти в кусты, где он сможет меня вылизать. Я пыталась придумать, как его отпугнуть, как победить его в этой его игре за власть.

Я сказала ему: «Хорошо. Ты сможешь меня вылизать, если сначала кое-что сделаю я».

«Что?» – спросил он.

Я глубоко вздохнула и сказала: «Отсосу твой член».

Я подумала, что, если он просто ко мне пристает, он скажет: «Конечно, давай», и тогда я пойму, что он не насильник, и пойду домой. Но если он замнется, значит, он точно насильник.

Он замялся. У него снова появился этот странный взгляд, и он сказал: «Нет, нет, позволь мне сначала заняться тобой». Ситуацию контролировал он.

Мы спорили о том, кто кому что будет делать. Он все время твердил: «Ну же, дай мне полизать и по-настоящему тебя побаловать». А я отвечала: «Нет, нет, дай мне сначала тебе отсосать».

Это был безумный спор. Безумный. Но я видела, что он не знает, как с этой ситуацией справиться.

Я направилась домой. Пока мы шли по улице, я хорошо разглядела его руки. Пальцы у него были какие-то короткие, мягкие на вид. Я подумала: «Бедняжка, мне так тебя жаль».

Мы дошли до тротуара через дорогу от моего дома. Свет был от луны и немного от соседних домов. Он снова принялся меня целовать. Затем указал на пустырь через улицу – три или четыре тощих дерева и клок травы. Туда падал свет от соседних домов. Он сказал мне: «Эй, пойдем туда. Пожалуйста, пожалуйста, я хочу доставить тебе удовольствие. Ты этого заслуживаешь, и ля-ля, ля-ля, ля-ля…»

Я подумала: «Какой же он ничтожный и неуравновешенный болван!» И мне стало его еще жальче.

Он схватил мою ладонь и положил на член. Я не смотрела, но чувствовала, что он стоит. Я стиснула зубы и подумала: «Не отвергай его!»

«Что ты об этом думаешь?» – спросил он.

Я сказала: «О, меня это так заводит, что я не знаю, что делать!»

Он снова был озадачен. Я подумала: «Что угодно, лишь бы перейти улицу и попасть к своей входной двери». Он начал говорить о своей девушке Джини, о том, как сильно ее любит.

Я сказала: «Мне лучше сейчас уйти».

Он сказал: «Подожди!» – и снова задрал футболку.

Я заметила что-то заткнутое за пояс. Похоже, прихватку для духовки. Это напугало меня больше всего остального. Это было так необычно. Я решила, что я все еще не в безопасности, поэтому придумала еще одну игру за власть. Вы когда-нибудь замечали, что, когда женщина влюбляется в мужчину, иногда это его отталкивает? Я использовала этот принцип. Я начала говорить ему, что мне необходимо снова с ним увидеться.

«Мой муж не уделяет мне достаточно внимания. Мне нужен кто-то вроде тебя».

Он поцеловал меня и снова положил мою руку на свой член. Я отдернула ее и сказала: «Послушай, меня это так возбуждает, что я не смогу отвечать за свои поступки. Но я хочу увидеть тебя снова!»

Я думаю, он решил, что эта толстуха последует за ним на край света. Он начал лепетать о том, что я могу стать его другом, что могу занять у него денег, что могу пользоваться его машиной и тому подобное. Я подумала, что он не хотел, чтобы я заявляла на него в полицию, поэтому начал расписывать все прелести, которые меня с ним ждут.

«Ты замечательная, – сказал он. – Такая, как ты, никогда не должна быть одинока. Я думаю, что ты одна из самых замечательных женщин, которых я когда-либо встречал».

Я подумала: «Не зли его сейчас. Ты прошла таким опасным маршрутом и не пострадала. Если ты сейчас его разозлишь, он знает, где ты живешь, и вернется». Для него я из потенциальной жертвы сексуального насилия превратилась в потенциальную будущую сексуальную партнершу, а он не этого хотел.

Он протянул мне желтую визитку. Под его маленькой фотографией заглавными буквами стояло: «Кевин Коу» и «Мэйн Риелторс». Он продолжал лепетать: «Ты можешь звонить мне днем и ночью. Пожалуйста, позвони мне! Я хочу быть твоим другом. Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы тебе помочь. Я думаю, ты великолепна!»

А я подумала: «Сейчас этот бедняга пытается купить мое молчание». У меня сердце разрывалось от жалости к нему. Я пошла прямо через улицу к своему дому. У входной двери я обернулась и увидела, что его уже нет.

Кассандра Бейтс снова стала делать зарядку, носить в незакрытой сумке охотничий нож и гулять только днем. Муж убедил ее, что этот мужчина просто дурачился и никакого изнасилования у него на уме не было. «Черт меня побери, – сказала она себе, – я выставила себя идиоткой. Вела себя как шлюха. Вот же дура!»

Где-то неделю спустя она увидела Кевина Коу при свете дня – он стоял на клумбе с тюльпанами метрах в сорока от того места, где впервые вышел к ней. Он бросил на нее один-единственный взгляд и рванул прочь. Увидев, как быстро он бежит, она возблагодарила небеса за то, что не попыталась убежать от него в парке, и расхохоталась.

Ему просто не хотелось, чтобы его увидели с такой толстушкой, как она. «Боже, – подумала она, – если бы мужчины только знали, насколько они прозрачны».