Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Грегг Олсен

Соавторы: Энн Рул,Лайза Родман,Джек Олсен,Кейт Саммерскейл,Кэтрин Рамсленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 227 страниц)

Эпилог

Дэйв Нотек вышел из тюрьмы в 2016 году. Он живет на побережье, в штате Вашингтон и, несмотря на проблемы со здоровьем, работает посменно на рыбоконсервном заводе. Он очень похудел, и ему тяжело весь день держаться на ногах. Дэйв живет только ради дочерей, Тори и Сэми. Никки отказывается встречаться с ним, и он ее понимает. Дэйв говорит, что постоянно испытывает сожаления насчет своей роли во всем, что творилось в Лаудербек-Хаус и на Монахон-Лэндинг. Он знает, что они будут преследовать его до конца дней.

Никки не может ни простить, ни забыть. Но она продолжает жить и растит своих детей совсем не так, как растила ее мать. С любовью. С уважением. Она знает, что случившееся изменило ее жизнь навсегда, но предпочитает видеть в людях хорошее. Вот только с родителями ей это не удается. Никки заставляет себя не думать о матери. Она рассказала старшим детям, что их бабушка по материнской линии сидит в тюрьме, потому что совершила нечто очень плохое, но воздержалась от деталей. У нее до сих пор тяжело на сердце из-за того, что случилось с Шейном и Кэти. Она продолжает винить себя, не пытаясь оправдаться ролью жертвы.

Шелли Нотек выйдет из тюрьмы в 2022 году – на тот момент ей будет шестьдесят восемь лет. Она продолжает утверждать, что обвинительный приговор был вынесен ей по ошибке и что она сама не понимала, в чем суть «сделки Элфорда». Ни одна из дочерей не навещала ее с тех пор, как Шелли арестовали в округе Пасифик, но один из посетителей женской тюрьмы в Гиг-Харбор, штат Вашингтон, рассказывает, что волосы у нее совсем поседели и что она пытается побороть рак.

По крайней мере, Шелли так говорит.

Сэми, живущая в большом доме в Реймонде считает, что ее мать – «дурное семя», человек, зло в котором расцвело, благодаря сложившимся условиям. «Мне кажется, она никого не убила бы, если бы родилась в другой семье, в другом городе, вышла за более сильного мужчину, – рассуждает она. – Маме нравилось мучить людей. Со временем ее аппетиты только росли. Как-то так».

А что же отец? Сэми любит его, но ей каждый день приходится бороться с противоречивыми чувствами.

«Мне все равно, что делала моя мать и какое влияние она имела на него, – говорит она. – Даже если бы мама приставила мне к виску пистолет и приказала убить брата, я ни за что бы не выстрелила. И Никки тоже. Никогда. А отец послушался ее».

Тори, недавно получившая новую работу, время от времени тоскует по любящей матери. Она не скучает по Шелли – просто нуждается в материнской любви. К счастью, сестры сумели заменить ей мать. Со временем Тори удалось наладить отношения с отцом, и она даже отпраздновала с ним вместе прошлое Рождество, но с Шелли не желает иметь ничего общего.

Хотя мать и пыталась с ней связаться.

Она писала Тори через Сэми после того, как ее посадили в тюрьму, насколько ее радует мысль, что у младшей дочки есть люди, которые ее любят и готовы позаботиться о ней.

«В жизни я не раз делала неправильный выбор. Я совершила множество ошибок. И очень сожалею о них. Но ты не такая, как я. Прошу, не верь тому, что тебе станут говорить. На самом деле все гораздо сложнее».

Сэми так и не передала Тори то письмо.

«Моей сестре ни к чему было его читать, – говорит Сэми. – Она умная, живет счастливо, и для мамы в ее жизни нет места».

Сестры Нотек собираются вместе несколько раз в год, обычно в доме Никки в пригороде Сиэтла. В 2018 году Никки впервые после начала расследования приехала в Реймонд. Это было тяжело, но Сэми сопровождала ее, и Никки еще раз вспомнила их мать. Вспомнила те редкие случаи, когда та была к ней добра – даже заботлива. От этого у нее выступили слезы на глазах. Сэми в тот раз тоже впервые за многие годы посетила Лаудербек-Хаус и Монахон-Лэндинг. При виде ванной комнаты в Лаудербеке и того места на лужайке, где Никки заставляли валяться в грязи, она разрыдалась. Но сестры не только плакали, но и улыбались. Сэми снова увидела пруд для рыбок, который когда-то выкопал Кейл, и то место, где он останавливал машину, высаживая ее, а потом сигналил и моргал фарами, чтобы Шелли впустила дочь.

Сестры постоянно поддерживают связь, переписываются и звонят друг другу. Они понимают весь ужас того, что натворили их родители и что им пришлось пережить в детстве. Но хотя Шелли пыталась их разлучить, установить над ними контроль, она недооценила силу их привязанности.

Они сестры навсегда. Но больше не жертвы.

Послесловие

Изнутри семья, в которой царит насилие, воспринимается совсем не так, как извне. Дети, растущие с холодными, нарциссическими или садистическими родителями, не знают, что склонность человека к насилию не норма. Подрастая, они замечают различия между их семьей и семьями друзей, но к тому времени родительский авторитет их уже целиком подавляет. Вместо того чтобы обратиться за помощью, они стараются приспосабливаться.

Все больше детей серийных убийц – в основном дочерей – ныне начинают вслух высказываться о том, что значит жить с жестоким преступником. Они говорят, что сами были жертвами – и это чистая правда. Их откровения можно услышать по телевизору, прочитать в интернете или в книгах воспоминаний. Мелисса Мур, дочь «Убийцы с улыбающимся лицом» Кейта Джесперсона, даже сняла телесериал, в котором знакомила родных серийных убийц с семьями их жертв в надежде залечить старые раны.

Некоторые из них ничего не знали о преступлениях родителей, как Керри Роусон, дочь Дэнниса Рейдера, серийного убийцы из Вичиты. Через десять лет после его ареста в 2005 году она описала репортеру растерянность и унижение, которые испытала, когда ей сообщили, что отец, которого девочка очень любила, убил десять человек – включая детей – в их родном городе. В «Дочери серийного убийцы» она описывает сложный процесс примирения с тем, что он натворил, и построения собственной жизни.

Однако есть и такие, для которых двойная жизнь родителей не являлась секретом, так как они наблюдали за их насильственными действиями. Некоторые даже сами приводили в дом полицию. В ужасе от своего предательства, они тем не менее надеялись исправить ситуацию и остановить чудовищ.

К их числу относятся и дочери Мишель «Шелли» Нотек. Женщины, отличавшейся красотой и сексуальной привлекательностью, которая командовала у себя в доме и подвергала своих постояльцев и собственных детей ужасным пыткам. Прикрываясь разными выдумками, притворяясь, что заботится о ближних, она годами издевалась над другими людьми. Манипулировала третьим мужем, заставляя покрывать свои преступления, и даже заставила его совершить убийство.

Кажется невозможным, чтобы человек пошел на подобное против своей воли, однако успешные манипуляторы используют массу инструментов, помогающих им добиваться своих целей. Они терпеливы и наблюдательны, они планируют и готовятся. Сначала отыскивают покорных людей, не располагающих достаточными средствами: это могут быть их собственные дети или престарелые родители, друзья, оказавшиеся в сложной ситуации, бездомные, психически больные или люди, оставшиеся без семьи. Потом постепенно лишают жертву способности сопротивляться. Столкнувшись с насильственным поведением, те начинают пугаться, подчиняются, теряются и не решаются сбежать или обратиться за помощью.

С учетом пренебрежительного отношения насильников к правде и морали им с легкостью удается имитировать заботливое поведение, искренность и сострадание, которого жертвы от них поначалу ожидают. Встретив сопротивление, они тут же изобретают какое-нибудь оправдание, придумывая причины для своего поведения. Они знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. Шелли Нотек притворялась ласковой и заботливой, чтобы потенциальная жертва начала ей доверять. Как только она завлекала добычу в свои сети, то немедленно показывала острое жало.

Некоторые подобные манипуляторы – настоящие садисты, большие белые акулы в этой сфере. Их способность к преступным махинациям не имеет себе равных, как и тяга причинять другим людям вред. Они радуются только тогда, когда разрушают чужие жизни – обычно с помощью психического и физического насилия. Они связывают своих жертв, секут хлыстом, прижигают, вешают, бьют током, колют или душат, пока те не потеряют сознание, а потом приводят их в чувство. Ощущение контроля над другими людьми придает им сил.

Считается, что склонность к садизму начинает проявляться в юности – обычно вкупе со сложным характером, который необходимо контролировать, и отсутствием совести. Однако более трети садистов утверждают, что открыли в себе эту тягу только став взрослыми. Им нравится ощущение власти над покорным и беззащитным человеческим существом, а их фантазии со временем становятся все более изощренными. Они нуждаются в постоянной стимуляции и потому проявляют изобретательность в том, что касается новых пыток и издевательств. Склонность родителей заботиться о своих детях для них – пустой звук.

Доктор Майкл Стоун, криминальный психолог и изобретатель двадцатидвухуровневой «шкалы зла», часто упоминает о «родителях из ада», рассуждая об институте брака и семьи, который должен быть, казалось бы, оплотом безопасности и защиты. Таких родителей он описывает как людей, притворяющихся перед обществом совершенно нормальными, чтобы в кругу семьи творить невероятные вещи. Они удовлетворяют свои извращенные желания и потребности за счет своих родных, чаще всего детей. Чем больше удовольствия им удается получать в процессе издевательств, тем чаще они прибегают к ним. Стоун относит их к самой экстремальной – двадцать второй – категории: психопатам, склонным к пыткам и убийствам, которые стремятся причинять людям максимум страданий. Они наслаждаются, мучая других. Пресытившись одной пыткой, изобретают другую. Предпочитают держать своих жертв живыми как можно дольше, разыгрывая свои самые жестокие фантазии, но всегда помнят, что в конце концов этому человеку придется умереть.

Жертвы, которые хотели бы обратиться за помощью, отдают себе отчет в том, как тяжело им будет убедить представителей власти в подобных садистских действиях. Они знают, что, если попытка провалится, их ждет суровое наказание. Поэтому избирают выжидательную тактику и надеются со временем сбежать. Пособники садистов после поимки часто сами не понимают, как переступили черту, которую никогда не собирались переступать. Но стоило им возразить мучителю или попытаться пресечь его действия, как наказанию подвергались они сами. У них не было выбора – только продолжать. Опытные манипуляторы хорошо знают, как сохранить над человеком контроль.

Даже когда родителей-садистов ловят и сажают в тюрьму, их дети продолжают жить в кошмаре. Некоторые скрываются от журналистов, меняют имена, лечатся у психотерапевтов и стараются вести нормальную жизнь, насколько это возможно. Другие, напротив, предают все огласке. Неважно, какой путь они избирают, души их искалечены навсегда. Они страдают расстройствами сна или пищевого поведения, не могут построить отношений с другими людьми или сталкиваются с эпизодами посттравматического стрессового расстройства. Порой сами, помимо воли, причиняют боль собственным детям или срываются на любимых людях. Чем больше они осознают ненормальность той жизни, которую вели в детстве, тем больше прошлое сказывается на их взрослых годах. Многие из них боятся «генетической предрасположенности» к злу и пристально следят за своими детьми.

«Заботящиеся садисты» оставляют в душах своих выживших жертв страшный след, на заживление которого могут уйти годы. Даже понимая, что с ними сотворили, те все равно могут испытывать чувство вины. Они продолжают любить родителей, которые причиняли им боль, вытесняя мысли о пережитом насилии. Могут контактировать с отцом или матерью, которые пытаются контролировать их даже сидя в тюрьме. Это сложно понять, но семья для них – все равно семья.

Жертвы насилия могут, несмотря ни на что, любить своего мучителя. Такая амбивалентность – еще одна пытка, которой он их подвергает.

Доктор Кэтрин Рамсленд – профессор криминальной психологии в университете Десалс в Пенсильвании. Автор более тысячи статей и шестидесяти пяти книг, в том числе: «Психология расследования убийства», «Откровения серийного убийцы: нерассказанная история Дэнниса Рейдера», «Разум убийцы». Ведет семинары для сотрудников правоохранительных органов, коронеров и адвокатов, выступает консультантом для многих телепередач и сериалов, включая «Алиенист», «Закон и порядок» и «Кости». Ведет блог для журнала «Психология» сегодня.

Джек Олсен
Сын своей матери
История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник

Jack Olsen

SON: A PSYCHOPATH AND HIS VICTIMS

Copyright © 1983 by Jack Olsen

Foreword copyright © 2015 by Gregg Olsen

Photo credit © John M. Harris

© Мордашев Е. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Среди нас есть мужчины и женщины, живущие в нашем мире, но не принадлежащие ему… Их часто выдает преступление – взрывное, импульсивное, безрассудное.

Роберт Линднер, доктор медицины

Психопатическая личность – расстройство поведения по отношению к другим людям и обществу; при этом человек, как правило, ясно воспринимает реальность, за исключением своих социальных и моральных обязательств, и стремится к немедленному удовлетворению – через преступления, наркотики или сексуальные девиации.

Webster’s Seventh New Collegiate Dictionary

Привет, малыш. Это я, твой большой приятель. Похоже, мы все преодолели, но мне еще многое предстоит. Надеюсь, тебе не выпадут такие испытания, как мне. Удачи, Билл.

Фред Коу, школьный ежегодник, 1965 год

Предисловие

О Спокане, штат Вашингтон, в детстве я почти не думал, хотя наша семья была с ним связана. После свадьбы родители жили там, и там же родился мой старший брат. В Саут-Хилл, напротив парка Манито, жили наши кузены. Но сам город для меня долго оставался пустым местом – до тех пор, пока мне в руки не попала история, изменившая мою жизнь.

Лет тридцать назад, когда мы жили в Сиэтле, отец дал мне почитать одну книгу.

– Это тревожная история, – сказал он, – но в ней много интересного о Спокане.

Я посмотрел на обложку. Автор – Джек Олсен.

– Наш родственник?

– Нет, – ответил отец. – Он живет на острове Бейнбридж. Журналист. Как и ты.

Начав читать, я не мог не согласиться с отцом: история действительно тревожная. Меня ошеломили портреты Фреда Коу, его отца Гордона и особенно матери – Рут. Это пугающее повествование позволяло заглянуть не только в души персонажей, но и в сердце старого Спокана. Книга напоминала роман с четкой сюжетной линией, только переполненный правдой. Это не мемуары, где автор рассказывает то, что хочет, а мозаика реальности, собранная мастером, – с вниманием к каждому действующему лицу.

Прочитав ее, я понял, чем хочу заниматься: писать документальные детективы. Мои ровесники говорят, что их жизнь изменили «Над пропастью во ржи» или «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Мою изменил Джек Олсен. Мне захотелось описывать реальные преступления – и взять его книгу как ориентир.

Когда я работал уже над своей первой книгой, мне понадобился совет, и путь был только один. Интернета тогда еще не было, и никакой «формы обратной связи» не существовало. Пришлось набраться смелости и позвонить Джеку по номеру, полученному в справочной. Забавно: ни разговоры с серийными убийцами, ни попытки уговорить агента ФБР дать интервью не вызывали у меня такого волнения, как этот звонок. Я преклонялся перед его работой и стремился ему подражать – разговаривать со всеми, держаться фактов и не останавливаться, пока не доберешься до главного.

Я начал позванивать Джеку и встречаться с ним на книжных мероприятиях, а он стал называть меня «кузен Грегг» – хотя, разумеется, мы не были родственниками.

Однажды я сел на паром из Сиэтла на остров Бейнбридж, чтобы увидеться с ним. Я искал новую историю и думал: не осталось ли у него за эти годы какого-нибудь дела, которое заинтересовало его, но по каким-то причинам так и не стало книгой. Даже остатки у Джека Олсена могли оказаться бесценными. Он встретил меня у пристани на своем черном «Лексусе» и отвез домой. Вторую половину дня мы провели в его кабинете, переделанном из гаража: книги, премии «Эдгар», газетные вырезки – и в центре всего сам Джек.

Мы говорили о рыбалке, писательстве, прочитанном и о последнем литературном скандале, который его взбесил. Джек не стеснялся в выражениях и не боялся вступать в конфликт – ни с кем. Особенно его раздражали авторы, прибегающие к мелодраме и выдумке: он считал их разрушителями жанра.

Джек истово верил, что и герои наших историй, и их читатели заслуживают правды. Его документальная проза – образец точности и элегантности. Слово за словом, кирпичик за кирпичиком он выстраивал повествование, несокрушимое в своей достоверности. И каждое слово в нем было правдой.

Думаю, «старейшина документального детектива», как его тогда называли, был бы разочарован нынешним состоянием жанра: тем, что громкие дела перемалывает телевидение, что за истории требуют деньги, а книги выпускают, не задаваясь вопросом, достойна ли история книги – или лишь журнальной статьи.

Джек увидел золото там, где другие прошли бы мимо – в истории серийного насильника из города, который многие считали провинциальным северо-западным захолустьем. Другие выбрали бы нечто более громкое, более «дьявольское», случившееся где-нибудь еще. Но не Спокан.

Его талант заключался не только в том, как он писал, но и в том, что он выбирал. В отличие от многих коллег, сосредоточенных на привычных сюжетах – «муж убил жену» или «жена убила мужа», – Джек искал более сложные истории. И от этого выиграли все.

Для жителей Тихоокеанского Северо-Запада имя Фреда Коу стало одним из самых одиозных – наряду с Тедом Банди. Фред и его мать Рут стали синонимами упорного отрицания вины. Рут – со своим нарциссизмом, претенциозностью и жаждой мести – стала местной легендой.

Много лет назад я брал интервью у женщины по имени Мэри – она когда-то была влюблена во Фреда Коу и писала воспоминания под рабочим названием «Коу, которого я знала». Книга так и не вышла, но сам Коу, как это уже бывало, вновь начал «жить» – на этот раз как фигура почти мифическая, как «знаменитый заключенный».

Каждым тщательно выбранным словом Джек приподнимал завесу и показывал Коу такими, какие они есть, – позволяя понять, как стало возможным немыслимое.

Дело Фреда Коу стало частью истории, но в Спокане его не забыли. Остановившись этим летом в отеле «Давенпорт», я упомянул семью Коу в разговоре с официанткой.

– Мать была нечто, – сказала она.

Сдержанно – как и принято здесь.

С тех пор, как Джека не стало, прошло больше десяти лет, но сама история не закончилась. Приговор Фреду отменяли, его судили повторно – и в итоге он получил двадцать пять лет. Все это время он, как и прежде, отказывался признавать вину. Он мог бы выйти раньше, если бы согласился на лечение, но не сделал этого. Сейчас он содержится в специальном центре на острове Макнил.

Недавно, помогая вдове Джека разобраться с его архивом, я нашел одно из его писем. В нем он писал обо мне – что я принял его эстафету и посвятил себя серьезной, основанной на исследовании, «неприукрашенной» криминальной журналистике. Письмо было адресовано другому человеку, но для меня эти слова значат больше, чем многое в моей карьере.

Пожалуй, кроме одного – возможности познакомить с этой книгой новых читателей.

Прочитав ее, вы почувствуете разницу между настоящим мастером документального детектива и теми, кто лишь делает вид.

Джек Олсен – из первых.

Грегг Олсен

Олалла, штат Вашингтон

Пролог
Сиреневый город

Спокан, похоже, не вызывает у людей сильных чувств… Лично я никогда не испытывал к нему ничего – ни хорошего, ни плохого. Я просто пытался его продать. Четыре года – по 40–60 часов в неделю – как «чудесный край отдохновения», «врата в пышный северо-западный озерный край», место с недорогой недвижимостью, без смога и преступности – идеальное для того, чтобы растить детей.

Фред Коу, 15 января 1982 года

Большинство американцев смешивают в одну кучу города Северо-Запада – Сиэтл, Спокан, Портленд, Такому. Дождливые города, серые и сырые, хмурые. Но Спокан не хмурый как минимум климатически. Осадков в нем выпадает всего на пару капель больше, чем в Лос-Анджелесе, и вдвое меньше, чем в Сиэтле или Нью-Йорке. Солнце палит не имеющий выхода к морю «Сиреневый город» так нещадно, что на солнечной энергии работает часть тамошних железнодорожных семафоров.

Сухой Спокан так же далек от сырого Сиэтла, как Ричмонд от Нью-Йорка, и так же от него отличается. Расположенный на самом востоке штата Вашингтон, в двадцати минутах по автостраде от Айдахо, этот так называемый Центр Внутренней империи – добросердечная рыночная площадь и железнодорожная станция, гостеприимный уголок, где таксисты выходят, открывают вам дверь и желают удачи, а забота о родном городе возведена в ранг искусства.

Спокан – край «синих воротничков» и «панибратского тыканья» (а еще край Рейгана, хотя многим из 177 000 горожан президент кажется слишком либеральным). Город расположен в естественном амфитеатре, окружен холмистыми пшеничными полями, выработанными угольными шахтами и серебряными копями, солончаковыми балками и лунного пейзажа пустошами, припорошенными пылью с горы Сент-Хеленс. Рядом раскинулись густые леса, в городскую черту забегают пумы, а высоко над зданиями даунтауна иногда парят орлы. На скале над Спокан-Фоллс обитают сурки и свистят клиентам бара в центре города.

Город не лишен доли индустриального уродства, почерневших остатков бывшей железнодорожной станции. Однако преимущественно возрожденный Спокан зеленеет, благоухает цветами, достойный муниципальных наград, посыпавшихся на город после успешной Международной выставки 1974 года.

Американцам, забывшим сороковые и пятидесятые, это место и его дух представить трудно. Приезжий как-то написал в местную газету: «Я хотел бы поблагодарить водителя автобуса в Спокане, вернувшего мне пакет, который я на днях оставил в автобусе, а также сказать, что я обратил внимание, насколько все водители вежливы. Во время моего пребывания в Спокане они были очень любезны. Приятно осознавать, что есть еще внимательные и добрые люди».

В Спокане заботливые и добрые люди – норма. Местные гордятся помощью и отзывчивостью, водитель со спущенной шиной тут долго не промается. Былые обычаи объединенными усилиями сохраняют природные условия и география. Женщин, пока не начнут обвисать груди, величают «девушками», потом – «леди». По этим милым улицам гуляют Оззи и Харриет, Бивер Кливер, Брейди Банч. Город идеального размера: ровно настолько велик, чтобы предоставлять космополитические удобства, и ровно настолько мал, чтобы хранить добрососедство и общинность. Улицы широки, пробки неведомы. Пешеходы машут в знак благодарности, когда машины останавливаются на пешеходных переходах, горожане излучают смесь простодушия и дружелюбия, быть может, и подвид наивности, но, тем не менее, бодрящий. Остроумничать и пытаться не стоит:

«Кассирша в ресторане быстрого питания: «Спасибо! Хотите сыграть в нашу словесную игру?» Посетитель: “Я не очень спортивен”. Кассирша: “О, спортивным вам быть не обязательно!”»

Тяжело работающим жителям Спокана не до тонкостей споров о бри и сотерне. Жены убирают дома и автобусами ездят в центр на работу, а с завода «Кайзер Алюминум», сортировочной станции «Бёрлингтон Нортерн» и сотен малых предприятий вдоль реки и на склонах холмов возвращаются усталые мужья. Жизнь здесь держится на грани нужды и одновременно сохраняет свои простые, почти племенные ритуалы.

По вечерам в выходные юнцы Спокана «разгоняют тоску», разъезжая по Риверсайд-авеню на сверкающих пикапах и старых, еще детройтских машинах, сигналя девушкам – сцена будто из «Американских граффити». Для большинства этих подростков самое тяжкое преступление – стянуть штаны с одноклассника или закрасить в ресторане «Блэк Ангус» букву «г».

Горожане постарше отдыхают, бегая, катаясь на лыжах или потягивая пиво, а пожилые проводят время в «Биг Бразерс Бинго» на Норт-Монро-стрит, где можно выиграть от ста долларов до тысячи – если угадаешь номер первого или последнего шара.

Кажется, время в Спокане замерло, превратив город в своего рода антропологический заповедник. На воскресный бранч в барочное фойе отеля «Давенпорт» женщины определенного возраста приходят прямо из церкви – в туфлях на шпильках, в очках «кошачий глаз» со стразами, с прической паж или в париках с устремленными вверх башнями локонов. Мужчины носят странные ежики, каскады или начесы а-ля помпадур.

Только что приехавшие из Палуса фермеры щеголяют в атласных рубашках и галстуках-лассо, а состоятельные бизнесмены, закинув уставшие ноги на кадки с растениями, хвастаются новыми ковбойскими сапогами за пятьсот долларов – с вышитыми завитками и узорами.

Мода на тематические рестораны здесь еще не прижилась, и пообедать вне дома можно без неизбывной спаржи и прочих гастрономических затей. Еда простая и дешевая, вывески обещают: «Бефстроганов, телятина с пармезаном», «Ресторан Пола утолит голод».

При подаче каждого блюда официантки непременно прощебечут: «Пожалуйте, ваше!», кофе будут подливать чуть ли не ежеминутно, а названия вроде «шабли» и «вишисуаз» произнесут строго по написанию – с той самой старательной серьезностью, от которой становится еще уютнее. Местные любят избитые выражения, навроде «Три часа в чистом виде»[4] 4
  Не лучшее время (Здесь и далее прим. ред.)


[Закрыть] и «Прям вторник целый день»[5] 5
  Вторник считается тяжелым днем.


[Закрыть], а в ответ на вашу благодарность улыбнутся и скажут: «Обращайтесь еще!» или «Обращайся!», и серьезно, без тени усмешки. Иногда попадаются и злобные горлодеры, и хамы, но знают свое место.

За пять десятилетий после отъезда в 1920-х годах Гарри Лиллиса «Бинга» Кросби в этом задымленном старом городе с железной дорогой произошло очень мало событий национального масштаба. Расслабленный стиль Кросби чисто споканский, и местные вспоминают его с теплотой. На территории кампуса Университета Гонзага, его альма-матер, музей Кросби и статуя певца. Отдельным первокурсникам, «еще не вполне уловившим дух Гонзаги», по выражению его президента, не дает спокойно спать бронзовая трубка во рту статуи. Замена украденных трубок обходится в сто долларов за штуку, и с недавних пор охранники кампуса на ночь убирают, а с восходом солнца возвращают трубку, словно флаг.

Редкое общенациональное упоминание старого родного города случилось в популярном телевизионном ситкоме «Такси» в диалоге бывшего хиппи таксиста Джима Игнатовски и посетительницы нью-йоркского таксопарка. Игнатовски спрашивает:

– Вы в городе недавно?

– Да.

– Откуда вы?

Женщина отвечает:

– Из Спокана.

– Спокан!

– Вы там бывали?

– Нет. Подождите! Что я говорю? Я из Спокана, э-э, думаю. Послушайте, какое красивое платье. Где вы его купили?

– В Спокане.

Он внимательно изучает ее фигуру.

– Ух ты! Давно я не видел платьев из Спокана.

Почивший журнал «Спокан» на диалог посетовал. «Бойсе – смешной, – отмечалось в редакционной статье, – Такома – смешная. Уолла-Уолла – годится посмеяться в любой день года. Но Спокан даже близко не смешной».

Ни один разумный наблюдатель не поспорит. Милый и удобный для жизни Спокан – это замкнутая белая англосаксонская христианская община, относящаяся к себе и собственному благочестию серьезно. Типичная растяжка на доме: «Боже, благослови Америку, Мир на Земле», а на рекламном щите попросту: «Деяния 1:8». Алкаши обретаются у здания Объединенной Евангельской миссии с выведенной на фронтоне надписью: «Христос – наша вера, любовь – наш закон». Собор Святого Иоанна, архитектурный шедевр, словно перенесенный из долины Луары, возвышается над городом подобно бдительному отцу-епископу.

Чернокожие составляют менее двух процентов местного населения, а притока новых этнических групп не наблюдалось с тех пор, как до 1900 года сюда приехали (и вскоре уехали) китайские железнодорожные рабочие. Когда-то в городе было две синагоги, но одну снесли при строительстве федеральной трассы I-90, а на восстановление не хватило общины. Потомки скандинавов давно ассимилировались, а восточноевропейскую, итальянскую, греческую или любую «восточную» фамилию – как и акцент – здесь услышишь редко. Радиостанций на иностранных языках и этнических кварталов нет. Зарубежные фильмы крутят только до субботнего вечера, да и смотрят их не столько ради самих фильмов, сколько ради Клинта Иствуда или Берта Рейнольдса – но и тех обходит «Дисней». Порнокинотеатры существуют, но успех у них умеренный, и синефилы заходят туда украдкой.

Моральный тон города задает консервативное сообщество «старых денег», опирающееся на банковский, горнодобывающий, лесозаготовительный и фермерский бизнес. Его олицетворяют братья Билл и Джим Коулзы – мультимиллионеры, издатели, филантропы и владельцы недвижимости. Обоим нет и пятидесяти, выпускники Йеля, трезвенники, республиканцы и пресвитериане – из тех, кто после Рождества сдаст оставшиеся бутылки. Их дед приехал сюда из Чикаго в 1880 году, когда «Спокан-Фоллс» был всего лишь лесопилкой у индейского лагеря.

Спокан – один из крупнейших городов США, где одна семья владеет единственными утренними и вечерними газетами, а также радио– и телестанциями. Почти столетие семья Коулзов использовала свое богатство и влияние, чтобы навязывать городу устаревшие моральные нормы. Долгие годы газеты отказывались публиковать объявления о разводах. «Эта семья всегда была влюблена в прошлое, – говорит местный бизнесмен. – Их позиция проста: в Спокане нет преступности, нет порока и, упаси Господи, скандалов. Здесь есть только мы – христиане».

Сексуальная революция остановилась у городских ворот. В 1940-е годы полиция ликвидировала местное подпольное сообщество, и скандал оказался столь громким, что даже газеты были вынуждены его освещать. Многие жители тогда звонили в библиотеку, чтобы узнать, что означает слово «гомосексуалист». Горожане были потрясены: торговец мебелью оказался опозорен, а врач покончил с собой – поступок, который многим показался единственно достойным.

Почти четыре десятилетия спустя, уже в новых условиях, старый чистильщик обуви в отеле «Давенпорт» открыто выкладывал журналы «Пентхаус» и «Хастлер», но, словно на всякий случай, включал религиозную радиостанцию – как бы «для очищения воздуха». Власти по-прежнему принимали строгие законы о непристойности (которые суды штата столь же регулярно отменяли). В преддверии выборов устраивались традиционные рейды по массажным салонам и другим притонам вялого разврата, и пресса Коулзов им аплодировала. При этом жестокие сексуальные преступления – такие как изнасилования – систематически замалчивались. Газетная бумага лучше подходила для создания образа «всеамериканского города» – идеального места для бизнеса.